Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Белый хмыкнул, но допытываться не стал. Он уже понял: я не люблю говорить о себе и своих талантах, а вытягивать клещами информацию командир не привык. Помолчал, глядя, как новобранцы под строгим надзором Лизы неумело лязгают затворами, и добавил уже другим, более деловым тоном:

– Кстати, Степан, готовься. Скоро общая сходка командиров. Будут все, кто в этих лесах сидит. И тебе там надо быть.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Твоих «Неуловимых» никто не знает, – пояснил Белый. – А если мы хотим, чтобы вас воспринимали всерьез и считались с вами при планировании, тебе надо там появиться. Показать себя. Да и Лебедев настаивал, что ты ему там нужен. Так что готовься.

Я молча кивнул. Ну что ж, сходка так сходка.

Белый достал кисет, неторопливо скрутил самокрутку. Чиркнул спичкой, глубоко затянулся и, глядя куда-то поверх моей головы в лес, вдруг произнес нарочито небрежно, вполголоса:

– Майор, конечно, свои карты не раскрывает… Но, судя по его оговоркам, готовит он вам веселую жизнь. Скорее всего, пустит ваших ребят как отвлекающий маневр. Пошуметь, да подгадить фрицам от души, оттянуть на себя их силы и внимание. Чтобы они за вами по лесам гонялись, пока основные группы дело делают. – Белый перевел на меня спокойный взгляд и выпустил дым. – Но я тебе этого, сам понимаешь, не говорил.

– А я ничего не слышал, – так же ровно отозвался я.

Белый задумчиво усмехнулся.

– Да, чуть не забыл. Я же хотел тебе кое-что показать, – бросил он. – Обожди здесь.

Он коротко кивнул, развернулся и зашагал к своей землянке.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Слова командира закрутились в голове. Отвлекающий маневр. Приманка. Значит, Лебедев решил использовать нас как живца. С точки зрения тактики, так-то всё грамотно. Для сложной и точной работы мои новички еще слишком сырые, а вот поднять шум, заставить фрицев дернуться и увести за собой погоню – в самый раз. Только вот роль наживки… штука опасная. Нам ли не знать? Если немцы сядут на хвост, оторваться будет ох как непросто. Стоит хоть немного замешкаться, и нас просто перещелкают. Выходит, бегать, прятаться и растворяться в лесу они должны научиться лучше, чем дышать.

Додумать я не успел. Белый уже возвращался. В руках он нес что-то угловатое, непривычной формы. Я присмотрелся.

Надо же, арбалет. И вот же, сам только подумал…

Ложе, грубо вытесанное из плотного дерева, тугая стальная дуга – судя по всему, кусок рессоры от трофейной машины, – и толстая, надежная тетива. Сделано без изящества, но добротно, на совесть.

– Глянь, что мои лесные кулибины мастерят, – с нескрываемой гордостью произнес Белый, протягивая мне оружие. – Намедни собрали. На охоте уже проверили – зайца с сорока метров бьет навылет. Да и часового снимет так, что пискнуть не успеет.

– Я и сам только подумал, – усмехнулся я, – чтобы такими, нет, скорее похожими, вооружить свой отряд. А тут, на те…

Белый довольно усмехнулся и протянул мне оружие. Я взял арбалет в руки. Тяжёлый, увесистый, но сбалансирован неплохо. Я с усилием взвёл тетиву до щелчка зацепа, вскинул к плечу и прицелился в ствол толстой сосны поодаль.

Нажал на спуск.

Раздался короткий, сухой щелчок – и стальной болт со злым гудением вонзился в кору, уйдя в плотную древесину на два пальца. Хорошо. Очень хорошо. И главное почти бесшумно.

– Мне такое ох как пригодилось бы в отряде, – сказал я, оценивающе оглядывая механизм. – Для моих ребят – идеальный вариант. Тихо, убойно, и без отдачи.

Белый довольно усмехнулся.

– Вот и я о том же подумал, когда на твоих орлов смотрел, – кивнул он. – Вам бы такое в самый раз пошло. Дай сейчас пацану автомат, так он с перепугу спуск зажмет – ему отдачей все руки повыворачивает, да еще и своих перестреляет. А с этим, глядишь, совладают. Велю мастерам сделать вам еще несколько штук, раз такое дело.

– Добро. Но пусть мастера, те, кто это делал, подойдут ко мне. Спасибо, товарищ командир, – ответил я, покрутив арбалет в руках. – Только знаете… Если твои умельцы смогут сюда еще и рычаг приспособить, – я провел пальцем вдоль ложа, показывая, как именно зацепить механизм, – чтобы тетиву быстрее взводить, ему в лесу вообще цены не будет.

Белый прикинул в уме и согласно кивнул:

– Дело говоришь. Передам.

Он махнул рукой на прощание и зашагал по своим делам, а я понес трофей к навесу.

Мои бойцы тут же отвлеклись от Лизиных лекций по устройству винтовочного затвора. Стоило им увидеть в моих руках незнакомую конструкцию, как они мигом сгрудились вокруг. Глаза заблестели, шеи вытянулись – чисто пацанва, которой показали новую игрушку.

– А нам такие дадут? – с придыханием спросил Тарас, глядя на оружие.

– Дадут, – ответил я, передавая арбалет Кастусю, который смотрел на механизм самым цепким, изучающим взглядом. – Если докажете, что умеете с ним обращаться.

Новобранцы тут же обступили Кастуся. Кто-то осторожно трогал тугую тетиву, кто-то разглядывал самодельный спусковой механизм, тихо переговариваясь. В этом была какая-то правильная, живая энергия. Я забрал арбалет и начал объяснять, как им пользоваться. Ребята жадно вникали, явно горели желанием учиться. Я же ясно видел, как отчаянно они хотят стать настоящей, смертоносной силой.

* * *

Вечер опустился на лагерь незаметно, принеся с собой долгожданную прохладу. Как раз к этому времени из леса вернулись ребята – Макар весь день гонял их по чащобам, обучая основам выживания. Теперь, уставшие и голодные, мы сидели у костра, молча работая ложками: на ужин сегодня был жидкий бульон из пойманной в лесу дичи густо заправленный лесной черемшой и свежей зеленью.

Еще днем я с удивлением приметил на краю лагеря небольшой огородик. Партизаны обосновались тут основательно, по-хозяйски: картошку уже посадили, а на вскопанных грядках вовсю топорщился молодой лук, пробивался щавель и уже виднелась первая ранняя редиска. Так что нехитрое варево, щедро сдобренное костровым дымом, казалось нам сейчас настоящей пищей богов.

Внезапный громкий хруст веток и сиплая ругня заставили всех разом оторваться от мисок.

Из густой, непроглядной темноты в пляшущий круг света тяжело вышагнул дозорный. Его кулак намертво вцепился в чей-то воротник. Пленник дико трепыхался, скреб ступнями землю, извивался и пытался вырваться, но часовой неумолимо волок его за шкирку, точно паршивого, побитого щенка. Спотыкаясь на каждом шагу и едва перебирая ногами, этот человек наконец вывалился прямо к нашему костру.

Выглядел он до того жутко, что оторопь брала: с ног до головы покрыт коркой засохшей глины вперемешку с черной болотной жижей, а то, что осталось от одежды, висело жалкими, изодранными клочьями. Но когда этот грязный оборванец вскинул голову, в его воспаленных глазах не блеснуло ни капли страха. Только победоносная ухмылка скользнула по губам.

Я от неожиданности аж привстал с бревна, глухо и грязно выругавшись про себя. Мартын тоже резко подорвался с места. Он ошарашенно пялился на задержанного, будто отказываясь верить собственным глазам, и, словно увидев призрака, ошеломленно выдохнул:

– Аким?..

– Это он? – Нина испуганно уставилась на нас, вцепившись в локоть Мартына, но в глазах плескалась надежда: – Это что, правда Аким? Он же уходил с детьми…

– На хрен, сука…

– Точно Аким, только он так лается, – сказал Мартын, растянув рот в радостной лыбе.

Глава 3

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

23 мая 1942 года

Услышав свое имя, мелкий паршивец, Аким, перестал трепыхаться. Он дернулся в железной хватке дозорного и вывернул тощую шею. Его глаза, лихорадочно блестящие на чумазом лице, жадно пробежались по нашим ошарашенным физиономиям, и намертво впились в меня.

На перемазанном грязью лице Акима медленно проступила совершенно ошалелая, отчаянная улыбка.

Внутри что-то глухо екнуло. Я ведь прекрасно понимал, что именно этот сопляк совершил. В десять лет обманул конвой, ушел от эвакуационной группы и в одиночку, без карты, снаряжения и оружия пропер через дремучую чашу, топи, чтобы в итоге все-таки дойти и вернуться в наш отряд. Это ли не те качества, которые могут пригодиться моему отряду?

Он продолжал победоносно улыбаться. Шкет, которого сейчас держали за шкирку, словно нашкодившего щенка, смотрел на меня так, будто это не он едва не сдох в лесу, а только что в одиночку выиграл войну.

– Ага! Что, думали… избавиться от меня⁈ – звонко и весело прокричал он, глядя мне прямо в глаза.

В этом вопле было столько бешеного, нескрываемого мальчишеского торжества, что вся суровость момента окончательно дала трещину. Аким шмыгнул носом, победно вскинул подбородок и с чувством выполненного долга выдал:

– Хренушки вам… А вот хренушки вам!

Радость Мартына и общую оторопь остальных прервал тяжелый, быстрый топот сапог. На шум и крики из темноты выскочил командир. Белый вылетел на середину поляны злой как черт, смерил взглядом Акима, и его лицо мгновенно потемнело от ярости.

– Какого хрена здесь столпились⁈ А ну разошлись по своим местам, бегом! – рявкнул он так, что его громовой бас гулко разнесся над лагерем.

Белый в два шага преодолел расстояние до дозорного, грубо отстранил его и сам сгреб Акима за шиворот, едва не оторвав тощего пацана от земли.

– Ты что вообще творишь, паршивец⁈ – загремел командир, с силой встряхнув мальчишку. – Ты чей приказ сейчас нарушил, самовольно покинув группу⁈

Аким беспомощно болтался в его железной хватке, побелевший от чудовищной усталости и пережитого страха, но довольно быстро взял себя в руки, ответил:

– Я… я отстал специально, – хрипло, сорванным голосом выдавил он. – В кустах спрятался. Подождал, ну это… пока наши… ну… уйдут, – он шмыгнул носом и уде уверенно добавил: – А потом обратно пошел. По следам. Как Степка учил.

– По следам он пошел! – бушевал Белый, нависая над ним разъяренным медведем. – Да тебе просто чудом повезло, щенок, что ты на наши секреты выперся, а не на патруль карателей нарвался! Сопровождение под монастырь подвел! Из-за тебя люди там сейчас с ума сходят, лес прочесывают, график движения срывают! На гауптвахту пойдешь, в подвал! А со следующим обозом я тебя в тыл отправлю, лично свяжу, как барана, и поедешь, понял⁈

Аким судорожно сглотнул. Глаза у него лихорадочно заблестели, но он не плакал, держался из последних сил, хотя было видно, что ему до одури страшно.

– Я не поеду, – упрямо заявил он.

– Чего⁈ – от возмущения и неслыханной наглости Белый аж задохнулся, на мгновение потеряв дар речи. – Ты сделаешь то, что я скажу, сученыш.

– Я хочу в отряд. К Степке, – мальчишка дернул головой в мою сторону. – Я стрелять умею… Я в тире еще в детстве стрелял. Я буду полезным. Я не хочу уезжать! Свяжете – я все равно вырвусь и сбегу! Я все равно сбегу! И немцев бить буду!

– В детстве он стрелял, – усмехнулся Белый. – Старик, и ти её мать нехай.

Пора было вмешаться. Я направился к нему. В этом изможденном пацане сейчас билось столько отчаянной, фанатичной решимости, что стало абсолютно ясно: если его сейчас силой отправить в тыл – он действительно сбежит снова. Только во второй раз удачи, скорее всего, не будет, и он нарвется на фрицев или сгинет в болоте. И да, он был готов сдохнуть, но не оставаться в стороне.

Я выпрямился.

– Товарищ командир, – мой голос прозвучал ровно и спокойно. – Разрешите обратиться.

Белый обернулся, тяжело дыша. Нехорошо усмехнулся, уже поняв, что я собираюсь сказать, и коротко кивнул.

– Разрешите мне забрать его к себе, – продолжил я, подходя ближе. – Если у парня такое рвение – пусть воюет. В тылу он всё равно не усидит. Я за него отвечаю.

Белый сузил глаза, переводя тяжелый взгляд с моего лица на упрямую физиономию Акима и обратно. Желваки на его скулах ходили ходуном. Наконец он тяжело, устало выдохнул.

– Твой отряд, – глухо произнес он, разжимая пальцы и отпуская парня. – Но с такой дисциплиной… Вы и себя погубите, и весь отряд под монастырь подведете. В смысле… да вы все поняли.

Аким тут же стушевался, нервно дернул плечами и принялся тереть ушибленное место – хватка у командира была железной.

– Твой отряд, твоя головная боль, Степан. Что ж, ладно. Забирай. Но запомни: если этот герой мне еще раз дисциплину порушит или кого-то из бойцов подставит – отвечать будешь ты. Лично.

Махнув рукой, Белый круто развернулся и зашагал прочь во тьму.

Я подошел к Акиму. Мальчишка стоял, тяжело дыша, виновато опустив голову. Я положил руку ему на плечо, сжав худую ключицу.

– Ты всё слышал? – тихо, но жестко спросил я. – Я поставил за тебя свою голову. Не подведи меня.

Аким шмыгнул носом и робко посмотрел на меня исподлобья. В его глазах застыли невыплаканные слезы. Он судорожно сглотнул, явно еще не до конца веря, что его действительно оставляют в отряде.

– Не подведу, – горячо зашептал он. – Честное слово, Стёпка… Ой! То есть, товарищ командир! Никогда не подведу. Клянусь!

Словно скрепляя этот негласный договор, из темноты неслышно вынырнул Гром. Пес подошел к мальчишке, деловито обнюхал его пропахшие болотом штаны и, коротко вильнув хвостом, ткнулся влажным носом ему в раскрытую ладонь.

Аким устало улыбнулся и робко почесал его за ухом.

Тяжелое напряжение, висевшее над поляной, разом спало. Аким нерешительно зашагал к костру. Мартын молча сдвинулся в сторону, освобождая место на бревне, а Нина тепло, по-матерински улыбнулась:

– Садись уже, вояка. Ешь давай, – она сунула ему в руки свою миску с недоеденным бульоном.

Как только мы закончили с ужином, Нина решительно взяла Акима в оборот. Подхватив мальчишку за руку, она потащила его в сторону санчасти – перенимая науку у нашей Марыськи, девчонка теперь во всех видела пациентов.

– Глянь на себя, чучело ты лесное! – беззлобно ворчала она на ходу. – Весь в грязи, в репьях! Идем отмываться и царапины мазать, леший, а то в землянку не пущу.

– А чего? Мы в одной землянке с тобой? А Мартын?

Хлясь!

Подзатыльник от Нины? Это что-то новенькое.

– Мал ты еще, вообще мал, – раскрасневшаяся Нина, посматривающая на Мартына выглядела, словно бы ее разоблачили.

Да ладно? Они уже во всю любовь крутят? Это я опаздываю в этом? Хотя, искренне рад за ребят. Рановато им, конечно, но тут время такое, обстоятельства…

Свое смущение Нина выплеснула на Акима, дернув силой его в сторону землянки. Он и не думал сопротивляться. Мальчишка лишь слабо улыбался, едва переставляя ватные от усталости ноги. Следом за ними по-хозяйски потрусил Гром, окончательно взяв пацана под свою лохматую опеку.

Скрытый в глубокой земляной яме партизанский костер медленно прогорал. Жара он давал много, а вот света почти не было – безопасность превыше всего. Лагерь затихал: бойцы расходились на ночлег, готовилась заступать ночная смена. Я сидел на чурбаке, бездумно глядя на красные разломы тлеющих на дне ямы углей, когда рядом бесшумной тенью опустилась Лиза.

Она села совсем близко – так, что я сквозь сукно гимнастерки почувствовал её тепло. Мы молчали, но в этой тишине воздух между нами словно сжался. С того самого момента, как мы поцеловались, между нами повисла тяжелая недосказанность. На войне мужику вроде бы не до сантиментов, но каждый раз, когда она оказывалась так близко, внутри натягивалась тугая пружина. Я гнал от себя эти мысли, забивал голову делами отряда, но память упрямо хранила вкус её губ. И сейчас это молчаливое напряжение искрило между нами, как тлеющий бикфордов шнур.

– Нам надо поговорить, – наконец произнесла она тихо, ее голос чуть дрогнул. Она так и не повернула ко мне головы, но я заметил, как нервно её пальцы теребят край куртки. – Только не здесь.

Я молча поднялся. Лиза скользнула в ночную темень, уводя меня за собой вглубь леса – подальше от чужих глаз и ушей.

Мы вышли на небольшую поляну. Здесь меж массивных, шершавых стволов сосен лес еще удерживал тепло минувшего майского дня. Бледный серп месяца прорезался сквозь рваные облака, и в его призрачном свете лицо Лизы казалось высеченным из мрамора. Но в её глазах мерцали лихорадочные блики, грудь тяжело вздымалась, а руки нервно теребили косу.

Воздух здесь был дурманным, напоенным ароматом молодой весенней зелени, но я чувствовал только, как тяжело колотится кровь в висках. Я знал, о чем сейчас пойдет речь.

Она остановилась резко и повернулась ко мне. Взглянула – и тут же опустила глаза. Я вдруг ясно увидел: она смущается. Обычная женская робость проступила сквозь привычную партизанскую суровость. Лиза стояла, не смея поднять на меня взгляд, и нервно теребила край гимнастерки.

– Я не знаю, как это произошло, – голос её сорвался, прозвучав глухо и надломленно. – Я не хотела, чтобы так вышло… Между нами. Война же кругом, не до того. И ещё вот это с Белым… я не должна была, прости… Но я… я просто до одури боялась за тебя, Степан. Всё время. С того самого момента, как ты ушёл отвлекать погоню, я места себе не находила. Каждую минуту думала: а вдруг всё? Вдруг ты не вернёшься? Я не знаю, что на меня нашло!

Я слушал её сбивчивый шепот, и та тугая пружина напряжения, что мучила меня последние дни, вдруг лопнула, сменяясь глухой, щемящей нежностью. Я криво, но искренне усмехнулся, пытаясь своим спокойствием сбить её надрыв:

– Как же не знаешь? Всё ты знаешь, Елизавета Максимовна. Чего уж тут прятать, если всё давно видно.

Она вскинула голову. В её расширенных глазах плескалась растерянность, смешанная с таким глубоким, отчаянным теплом, что у меня перехватило дыхание. Сейчас она казалась совсем хрупкой, почти беззащитной – не закаленный боец отряда, а просто уставшая от потерь и страха девушка, ищущая опоры.

– А ты? – выдохнула она едва слышно. – Ты… тоже чувствуешь? Это неправильно. Война, но я не могу… это мешает состредоточиться. И в бою я все время хочу прикрывать только тебя. Это не правильно. С этим нужно что-то делать.

Расстояние между нами исчезло в один шаг. Я протянул руки и осторожно, боясь оцарапать своими огрубевшими ладонями, взял её лицо. Не Кожа нежная под моими пальцами была теплой, живой. Лиза замерла, даже дышать перестала, глядя на меня снизу вверх, словно перед прыжком в бездну.

– Тоже, – хрипло ответил я. – Все тоже самое. И тут или расход, или…

Я поцеловал её. Сначала мягко, легко, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Наоборот – подалась навстречу, судорожно выдохнула и вцепилась пальцами в мои плечи. Поцелуй стал глубоким, жадным. Я почувствовал, как мелко, безостановочно дрожит ее тело, и прижал её к себе крепче.

Мы тесно сплелись в одно целое. Лес, партизанские землянки, завтрашний день со всеми его смертельными рисками – всё это вдруг отступило, съежилось и потеряло значение. Окружающий мир сузился до стука двух сердец. Эта близость была тихой, отчаянно-тёплой, без лишних слов и суеты. Она была настоящей. Живым, дышащим островком покоя посреди этой тревожной весны, который мы оба так долго искали и теперь до одури боялись спугнуть.

Я даже не запомнил, как мы избавились от одежды. Всё растворилось в горячечной путанице торопливых рук, пуговиц, грубого сукна и обжигающе горячей кожи. Мы упали на хвойную подстилку. В неверном, рваном свете луны мелькало её запрокинутое, влажное лицо, я сжимал её бедра, чувствуя, как мы сливаемся воедино с какой-то жадной, отчаянной жаждой жизни. Всё вспыхнуло мгновенно, подгоняемое неделями страха и сдерживаемого напряжения, и закончилось так же быстро, накрыв нас ослепительной, сбивающей дыхание волной.

А потом мы лежали на мягком мху, крепко прижимаясь друг к другу. Я гладил её по разметавшимся волосам и чувствовал, как медленно уходит из тела тугое напряжение, как Лиза глубоко выдыхает и расслабляется, доверяясь мне без остатка.

– Спасибо, – тихо прошептала она, уткнувшись носом мне в плечо.

– За что?

– За то, что не сдался, – она чуть запнулась и тепло улыбнулась в темноте. – За смелость твою. Да и просто… за то, что ты такой. Я не знаю. Ты же какой-то другой. Я… у меня… было…

– Ну и ладно. Все, что до меня – то меня не интересует. Ну и тогда и тебе спасибо. За то, что ты такая, – усмехнулся я.

Я провёл рукой по её растрепанным волосам, мягко поцеловал в висок, чувствуя, как она умиротворённо прикрывает глаза в легкой полуулыбке. Но война не отпускала надолго, мысли уже возвращались к завтрашнему дню.

– Завтра будет задание, – негромко произнес я, нарушая тишину. – Лебедев даст какое-то дело. Нужно быть готовыми.

– И ты должен знать, – вздохнула Лиза, – что у меня задание смотреть за тобой. Потому, в том числе, я осталась в отряде.

– Я принимаю и понимаю это. Не беспокойся. Мы вместе найдем, что докладывать начальству. Да и я буду воевать, как смогу. Я верен советской власти и ненавижу врага. Но ты присматривай, конечно, – сказал я.

Она кивнула, не поднимая головы, и тяжело вздохнула:

– Наш отряд ведь ещё совсем не готов… Ты думаешь, ребята выдержат? – с тревогой спросила она. – Знаешь уже что именно нам поручат?

– Нет, – мотнул я головой. – Пока могу только предполагать. Думаю, если и справимся, то только самыми проверенными, тренированными бойцами. Кстати, раз уж зашел разговор… Что ты вообще думаешь о наших? Кто в чем по-настоящему силен, у кого какие таланты и способности? Как по-твоему?

Она задумалась. Ночная тишина леса обволакивала нас, нарушаемая лишь редким шелестом хвои где-то высоко в кронах. Лиза не спешила с ответом. Она плавно перевернулась, приподнявшись на локте, и прохладный бледный свет скользнул по её обнажённому плечу. Я не удержался: медленно, кончиками пальцев провёл по её ключице, спустился ниже, нежно очерчивая мягкую линию голой груди. Лиза чуть вздрогнула от ласки, но взгляда не отвела. Сейчас в её глазах не было недавней слабости – только серьёзность и цепкая внимательность опытного бойца.

– Михась… – задумчиво начала она, почти шепотом. – У него руки правильные. За винтовку берётся уверенно. Схватывает всё на лету. Из него отличный стрелок выйдет.

Она перевела дыхание, собираясь с мыслями.

– Максимка совсем ещё пацан, конечно. Но в пути к Красном Берегу себя уже показал Но ты вспомни, как он тогда детей через лес выводил, когда мы отступали? В нём стержень есть, крепкий он, этот мальчишка.

Я продолжал легонько гладить её кожу, чувствуя её тепло и слушая спокойный, размеренный голос.

– Кастусь, вроде парень тихий, лишнего слова из него не вытянешь, – продолжала Лиза. – Но он, знаешь, как губка: всё слушает, за всем наблюдает и на ус мотает. Если дать ему время пообтереться, из него выйдет настоящий толк. Надёжный будет человек в разведке.

– А Роза? – тихо спросил я.

Лиза чуть нахмурилась. В лунном свете было видно, как меж её бровей залегла тревожная складка.

– Роза… смелая. Иногда даже слишком, до безрассудства. Лезет на рожон. Боюсь, с ней могут быть проблемы.

– В нашем деле это, может, не так уж и плохо, – задумчиво протянул я, не переставая мягко гладить её плечо. – Многие в моменты боя от ужаса цепенеют и волю теряют. А она явно не забоится. Эту бы её ярость только в правильное русло направить…

Она промолчала, чуть склонив голову, и заглянула мне прямо в глаза:

– Они справятся, – твёрдо сказала она, и в её голосе зазвучала железобетонная уверенность. – Мы их научим. Я в них верю. Я в нас верю.

Я усмехнулся, скользнул рукой за её спину и притянул Лизу к себе:

– Раз так, значит, всё получится.

Она тихо, с облегчением выдохнула, и я снова поцеловал её – нежно, долго, почти на прощание. Ветер всё сильнее тревожил ветки сосен над головой, напоминая, что время неумолимо.

– Пойдём, – сказал я, нехотя отстраняясь и садясь на мху. – Нам нужно хоть немного отдохнуть до рассвета.

Она кивнула. Магия момента начала рассеиваться, уступая место суровой реальности. Мы быстро оделись. Лиза привычным, отточенным жестом одёрнула гимнастёрку, наощупь пригладила растрепавшиеся волосы, затянула ремень. Я подал ей руку, помогая подняться.

Мы пошли обратно к лагерю. Вокруг стояла глубокая ночь – тёплая, обманчиво тихая и мирная. Я знал: завтра всё будет по-другому. Снова оружие, приказы, кровь и риск. Но это будет завтра. А сегодня мы были здесь. Живые и вместе.

* * *

Утро в лагере встретило нас сырым туманом и стылым холодом. Я сидел у костра, грея озябшие пальцы о закопчённую жестяную кружку. В ней дымился горячий, горьковатый отвар из чаги и сосновых иголок – наш привычный лесной «чай». Мелкими глотками отпивая терпкое варево, я перебирал в голове план на сегодня. В этот миг со стороны дозора послышался хруст веток. Кто-то шёл, и, судя по шагам, не один.

Из кустов вышел Лебедев. Он шагал уверенно, не оглядываясь, с тяжелым сидором за плечом и автоматом на груди. Рядом с ним шёл человек – коренастый, с жёстким, словно дублёным обветренным лицом, в потёртой кожанке и старой фуражке. За их спинами маячили ещё двое партизан с тюками. Что-то несли.

Я поднялся, отряхнул колени. Из землянки уже выходил Белый, на ходу застёгивая гимнастёрку.

– Товарищ майор, – Белый строго, по-уставному кивнул Лебедеву. – С прибытием.

Затем он перевёл взгляд на спутника чекиста, и его суровое лицо заметно потеплело. Он сделал шаг навстречу и крепко, по-братски пожал руку человеку в кожанке, а затем приветственно кивнул его бойцам.

– Фёдор Михайлович! Рад видеть живым-здоровым. И хлопцев твоих тоже, – Белый обернулся ко мне и махнул рукой: – Степан, подойди!

Я подошёл ближе, чувствуя на себе внимательный взгляд гостей.

– Знакомься, Степан, – сказал Белый. – Это командир отряда «За Родину» – Фёдор Михайлович Тарасов.

Тарасов шагнул вперёд, перевёл на меня цепкий, пронизывающий взгляд.

– А это, видимо, тот самый Степан, про которого мне Лебедев уже все уши прожужжал, – усмехнулся он в жесткие усы. – Наслышан. Молодой, а уже командир. У меня есть молодые да ранние в отряде. Вот… товарищ майор, говорит, что будет политически верно, если комсомольский отряд будет существовать.

– Слухи обычно преувеличивают, – спокойно ответил я. – А других молодых бойцов смотреть нужно.

Тарасов хмыкнул, ещё раз смерил меня взглядом, усмехнулся.

– Хорошие, правильные ребята…

– Потом поговорите об этом. Проходите в землянку, – сказал Белый, указывая на вход. – Там и поговорим. Да и груз ваш спрятать надо.

Мы зашли внутрь. В небольшом укрытии сразу стало тесно от людей. Лебедев скинул сидор, развязал горловину и вытащил несколько тяжелых угловатых предметов, завёрнутых в промасленную ветошь. Он развернул тряпку, и я увидел тротиловые шашки – серые, плотные бруски с высверленными гнездами. Рядом на стол легли мотки бикфордова шнура и маленькие металлические цилиндры капсюлей-детонаторов.

– Тол, – негромко сказал Лебедев. – Трофейный. Из неразорвавшихся немецких авиабомб выварили. Тарасов со своими людьми доставали. Долго возились, рисковали, но сделали.

Я взял одну шашку в руки, покрутил. Тяжёлая, мертвенно-холодная. Я знал эту взрывчатку – надежный, проверенный временем тротил.

– Сколько здесь? – спросил я.

– Шесть килограммов, – ответил Тарасов. – С запасом хватит.

Он с интересом зыркнул на мои руки, и я заметил в его глазах профессиональное любопытство.

– Сразу видно, не первый раз держишь, – прищурился он. – Где так с толом обращаться научился?

– Вообще-то, в первый, – коротко ответил я, кладя шашку обратно на ветошь.

Затем я перевёл взгляд на Лебедева. Эти шашки мне явно показали неспроста.

Заметив мой немой вопрос, Лебедев не стал ходить вокруг да около.

– Дело у меня к тебе есть, Степан. И дело серьезное, – произнёс он, глядя мне прямо в глаза. – Собирай свой отряд. Возьми самых опытных. Выдвигайтесь к железной дороге, на Бобруйское направление. Ваша задача – пустить под откос эшелон. Нужно крепко шумануть, отвлечь всё их внимание на себя. Понимаешь? Пока немцы будут стягивать туда силы и прочесывать леса в поисках диверсантов, мы здесь спокойно подготовим основной удар по гарнизону в Красном Береге.

– Они же даже не знают, как с этим обращаться! – резко вмешался Белый, кивнув на стол с тротилом. – У них боевого опыта ноль, людей мало! А вы хотите, чтобы они пошли с самодельным толом на охраняемый эшелон?

– Мы всё объясним, – всё так же спокойно, как о деле уже решённом, ответил Лебедев. – Я лично покажу, как закладывать заряд. Как подводить шнур. Как поджигать и уходить. Остальное – дело техники и выдержки.

– А если не справятся? – не унимался Белый, желваки на его скулах заходили ходуном.

– Справимся, – твёрдо сказал я, вспомнив ночной разговор с Лизой, и решительнее добавил: – Справимся.

Тарасов посмотрел на меня, усмехнулся в усы и удовлетворенно кивнул.

– Много людей туда тащить не надо, – сказал командир «За Родину». – Главное – взять толкового проводника. Такого, который знал бы пути отхода и этот лес чуял.

– Есть у них такой, – кивнул Белый.

– И даже два, – добавил я.

– Вот и добро. А от нас вам будет телега, – сказал Тарасов. – Надёжно спрятана в урочище. На неё можно будет сложить трофеи, если разживётесь.

– Не уверен, что при подрыве мы успеем взять трофеи, – заметил я.

– Возьмёте, – усмехнулся Тарасов. – Если будет, что брать. А если нет – телега для раненых пригодится.

Лебедев тяжело оперся руками о стол и обвёл нас взглядом.

– Выходите сегодня. До нужного перегона идти лесами почти трое суток. Эшелон пойдёт на четвёртые. У вас меньше четырёх дней на то, чтобы дойти, заминировать «железку» и раствориться в лесу. Я запросил Центр, подтверждение получено. Операция согласована. Теперь дело за вами.

В землянке повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на серые бруски тротила на столе и чувствовал, как в груди поднимается холодная, звенящая решимость. У нас нет права на ошибку.