Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Партизан. Неуловимые мстители

Глава 1

Рогачевский, Бобруйский районы

22 мая 1942 года

Я уселся за свой колченогий стол, разгладил ладонью пустую страницу тетради, положил рядом огрызок химического карандаша и приготовился. Долго ждать не пришлось: заметив необычную активность, к прогалине начал потихоньку подтягиваться народ.

И тут же, словно вырос из-под земли, по ту сторону столешницы материализовался Аким. Он уперся кулаками в доски, вздернул подбородок и потребовал тоном, не терпящим никаких возражений:

– Меня записывай!

Я посмотрел на этого взъерошенного воробья и едва заметно вздохнул.

– Нет, дружок, – я твердо покачал головой и постучал пальцем по фанерке. – Ты по возрасту не проходишь. Читай, что написано: строго от четырнадцати. И ты уходишь. Все…

Почему именно молодежь? Других я и не набирал. Логика моя простая. Взрослый, плечистый партизан в оккупированной деревне или возле немецкого гарнизона – это ходячая мишень, он сразу вызовет подозрение. А стайка оборванных подростков? Сироты, разнорабочие, беспризорники, ищущие пропитание – кто обратит на них внимание? Фрицы их в упор не увидят. Подростки юркие, быстрые, способные пролезть в любую щель, выведать всё что нужно и бесследно раствориться в лесу. Идеальные разведчики и диверсанты.

А еще… Психологически подчиняться мне, на вид подростку им проще. А вот старикам, или уже состоявшимся мужикам, даже если они не знают к какой стороны браться за винтовку, куда сложнее. Тут срабатывает «отец-сын» и быть «батькой» мне по возрасту не положено. Так что молодые – самое то.

Но брать совсем уж малышню вроде Акима – чистое безумие. Война – это не игра в казаки-разбойники. Это засады в ледяной воде, многокилометровые марши по болотам, кровь и смерть. Мне нужны были бойцы, у которых хватит физических сил удержать в руках тяжелую винтовку, и моральных – не сломаться под первым же обстрелом. Мне нужен был мой собственный, мобильный и злой отряд, не скованный неповоротливостью больших партизанских соединений. Отряд, в котором я буду уверен на все сто.

Мальчишка зло зыркнул на меня исподлобья. Возразить ему было нечего, но и сдаваться, а уж тем более уходить, он явно не собирался.

Аким молча отступил на пару шагов в сторону, привалился тощим плечом к стволу соседней сосны и, упрямо скрестив руки на груди, замер, продолжая сверлить меня тяжелым, испепеляющим взглядом.

Тем временем к столу потянулись первые добровольцы. Подковылял хмурый Мартын, а следом за ним пристроился юркий Максимка. Этих двоих я вписал в тетрадь сразу и без лишних вопросов – парни проверенные. В целом же в отряде были молодые ребята, которые, как я думаю, стремятся изменить свой статус. А сделать это, когда конкуренцию составляют взрослые умудренные мужики, сложно.

Пусть думают, что в подростковом отряде легче… все равно же придется доказывать, кто «царь горы».

Между тем, запись продолжалась. Следом к столу подошел тот самый парень, который вел через лес самую большую группу детей. Я вспомнил его сразу. Да и Мартын уже успел рассказать, что этот хлопец вывел своих ребят к точке сбора даже раньше, чем Лиза с основным отрядом. Значит, в лесу ориентируется отлично, панике не поддается, головой работает как надо.

– Как звать-то тебя, боец? – спросил я, чтобы познакомиться.

– Кастусь, – серьезно ответил он.

– Константин, стало быть. А лет тебе сколько?

– Пятнадцать.

Я кивнул и вписал его имя в тетрадь без долгих раздумий. Такие парни нам нужны.

Тут рядом с ним остановилась девчонка с огненно-рыжими волосами, чертами лица до боли похожая на Веронику Зосимову. Ту, которую я, как рассчитывал, спас в иной жизни.

– И меня пишите в добровольцы, – уверенно заявила она, дерзко вздернув острый подбородок.

Я невольно помедлил, оглядывая ее.

Теревшийся неподалеку Аким обиженно вскинулся:

– Нормально! Девчонок, значит, берете, а меня не хотели⁈ – возмущенно фыркнул он.

Я проигнорировал его выпад и посмотрел на рыжую.

– Как зовут?

– Роза. Роза Кац, – твердо где-то даже горделиво заявила она.

«Еврейка», – мысленно отметил я. Внутри шевельнулось сомнение: одно дело пацаны, а тут девчонка, партизанская жизнь ведь не сахар, да и воевать собираемся по-настоящему. Но вслух я ничего говорить не стал.

Заметив мою заминку, Роза бойко пошла в наступление:

– Мне тоже пятнадцать! И я ничуть не хуже парней. Я шла с группой наравне со всеми, ни разу не отстала! – Ее глаза потемнели от внезапно вспыхнувшей ярости, а кулаки сжались. – Я за своих отомстить хочу… За всех. И буду бить фашистов, вот увидите! Они убили… всех. А я… я тут никто, на меня смотрят, как на… Взрослую. Еще и случится что-то непоправимое. Так что запиши меня, очень прошу. Я не оробею, бить фашистов буду.

Она как-то даже безумно улыбнулась, глядя на меня с болезненной решимостью. Ее взгляд говорил сам за себя: бить врага она будет точно и без малейших сомнений. Она смотрела прямо, в упор, не отводя горящего взгляда. В ней было столько отчаянной решимости и рвения… Такие нам нужны.

Я молча кивнул и вывел ее имя в списке следом за Кастусём.

Аким за спиной только недовольно засопел и возмущенно фыркнул.

Затем к столу неуверенно, но упрямо шагнули Тарас и Микула. Я отложил карандаш. Тут я засомневался.

– А ну-ка напомните, ребятки, сколько вам лет? – спросил я, строго прищурившись.

– Тринадцать, – не моргнув глазом ответил Тарас, глядя на меня в упор. – Но мне в июле уже четырнадцать стукнет. Да и воевал я с вами. Сами знаете, я не обуза.

– Добро, – коротко кивнул я и внёс его имя в список. Затем перевёл тяжелый взгляд на Микулу: – А ты?

– Двенадцать, – чуть замявшись, ответил он, но голос прозвучал твёрдо. Пацан даже плечи расправил, чтобы казаться шире. – Но я сильный! И много чего умею. В лесу ориентироваться могу, ты же помнишь! Я не подведу. Честное слово, не подведу!

Я замер, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. С одной стороны – совсем пацанва. С другой… Они оба уже показали, из какого теста слеплены, когда мы уходили от погони. Не ныли и не отставали. Двенадцать и тринадцать – на этой проклятой войне это уже возраст. К тому же, строго соблюдать написанное на фанерке правило я изначально не собирался, оно висело скорее для отсева совсем уж несмышленышей.

Задним умом я понимал: этих двоих лучше оставить при себе. Здесь они будут под моим личным присмотром. Я смогу их натаскать, потренировать, научить выживать и прятаться.

– Ладно, герой. Записываю, – выдохнул я и вывел имя Микулы в тетради.

И тут же, словно чертик из табакерки, выскочил Аким. Лицо его пошло красными пятнами, кулаки были яростно сжаты.

– Ага! – звонко, с надрывом заорал он на всю прогалину, тыча пальцем в опешивших ребят. – Значит, их можно⁈ А меня нельзя⁈ Это вообще как⁈ Где справедливость, товарищ Дронов⁈

Я замер, так и не оторвав грифель от бумаги. Дронов?

За всё время, что я находился в этом времени и в этом теле, я еще ни разу не слышал свою фамилию. Да я её и не знал. И тут же в сознании щелкнул тумблер: память предшественника, до этого выдававшая информацию скупыми порциями, услужливо подкинула подтверждение. Да, это я. Дронов.

Вот так судьба, в той жизни от дрона спас детей… А теперь вот, теперь предстоит прожить новую жизнь Дроновым.

Я смотрел на Акима, искренне удивляясь тому, как этот безобразник вдруг заговорил – чеканя слова, прямо как на комсомольском собрании.

Аким, мгновенно уловив произведенный эффект и мое замешательство, пошел в наступление. Он выпятил впалую грудь и, пользуясь моментом, принялся дожимать:

– Раз их записываешь, то и меня пиши! Я ничем не хуже! Я стрелять научусь, я из пращи могу, я быстро бегаю! Пролезу везде! Немецкому меня научишь! Стрелять из автомата научишь! Записывай давай!

Я открыл было рот, чтобы осадить наглеца, но тут над прогалиной разнесся зычный голос Лебедева:

– Внимание! Назначенной группе сопровождения и проводникам – собрать детей! Строиться! Выступаем!

Вся воинственность разом слетела с Акима. Он как-то по-птичьи сжался, растерянно заморгал и обернулся на голос майора. В его глазах отразилось ясное, горькое понимание: всё, это конец. Отвертеться не выйдет. Эвакуация началась.

Я тяжело поднялся из-за стола и подошел к мальчишке.

– Ну, боец, не раскисать! Впереди нелегкий путь, – постарался я его подбодрить. – А дальше уже свои, там безопасность. Вот увидишь, скоро всё наладится, там будет лучше.

Аким обиженно зыркнул на меня исподлобья и громко, горестно шмыгнул носом.

Я ободряюще улыбнулся:

– Прощай, братец, – я присел на корточки и крепко, по-мужски пожал его худую ладошку. – Там ты нужнее. Береги себя, слышишь? Вырастешь – еще пригодишься Родине. А там, даст бог, и война быстрее закончится и тогда еще свидимся!

К нам уже подошли Нина с Мартыном.

– Ну чего ты, Акимушка… Там всё будет хорошо, вот увидишь, – ласково проговорила девушка.

Мальчишка робко поднял на нее полный грусти взгляд, и Нина, не выдержав, всхлипнула. Она порывисто обняла Акима, крепко прижимая его к себе. Мальчишка уткнулся носом в ее плечо, его худенькая спина мелко задрожала. Мартын сурово нахмурился, пряча повлажневшие глаза, и молча, тяжело потрепал пацана по вихрастой макушке.

– Пошли, пошли! Не задерживаемся! – подгоняли сопровождающие, уводя сиротскую стайку с поляны.

Но Аким отчаянно вцепился в ребят и никак не хотел отпускать. Эту заминку тут же заметил Белый.

– А ну, Аким, марш в строй! – строго скомандовал он.

Мальчишка вздрогнул и нехотя разжал пальцы. Он обвел нас безмерно грустным, полным недетской тоски взглядом, тяжело вздохнул и, совсем понурив голову, обреченно побрел вслед за остальными.

Группа детей медленно потянулась к едва приметной лесной тропе. Уводил их тот второй особист, пришедший вместе с Лебедевым – я так и не успел с ним познакомиться, но он уверенно взял на себя командование остальными.

Аким плелся в самом хвосте. Он громко шмыгал носом, яростно размазывая тихие слезы грязным рукавом по впалым щекам, и то и дело оборачивался на нас. В каждом его взгляде читалась отчаянная, наивная надежда на то, что я передумаю и окликну его, велю вернуться.

Но я молчал.

Нина стояла рядом со мной, закрыв лицо ладонями, и тихо, безутешно плакала. Мартын подошел к ней, тяжело вздохнул и неуклюже, но бережно приобнял ее за вздрагивающие плечи. Девушка тут же доверчиво подалась к нему, уткнувшись заплаканным лицом в его широкую грудь, и замерла так, пока окончательно не успокоилась. Какое-то время мы так и стояли вместе, молча провожая взглядом детвору, скрывающуюся в густой лесной чаще.

Всё, что могли, мы сделали. Главное теперь – чтобы они удачно прошли этот нелегкий путь, чтобы проводники вывели их к своим и дети наконец-то оказались в безопасности. И главное, что мы смогли их спасти. Я смотрел им вслед и почему-то был абсолютно уверен: всё с ними будет в порядке.

В том, прежнем прошлом, эти сироты точно не выжили бы, сгинув в той яме. И пусть впереди еще много испытаний, но душу грела одна ясная мысль: хоть какую-то часть истории, хоть эти несколько маленьких жизней я уже сумел спасти, а значит и изменить будущее.

После ухода детворы в лагере стало непривычно тихо, пусто. Казалось, вместе с ними отсюда ушла сама жизнь. Какое-то время в воздухе густо висела тяжелая, тягучая грусть; люди ходили притихшие и подавленные. Но война не ждет – постепенно оцепенение спало, и партизанский лагерь вернулся к своему привычному суровому быту.

Я вернулся за свой стол, чтобы продолжить формирование группы – ко мне как раз подошел щуплый, но жилистый паренек лет шестнадцати по имени Михась. Пока я вписывал его в тетрадь, мимо, гремя котелком и направляясь к полевой кухне за похлебкой, прошел Тимох Смугляк. Он бросил на меня недовольный, колючий взгляд исподлобья и зло процедил сквозь зубы:

– Тоже мне, выискался… командир хренов.

Михась, до этого спокойно переминавшийся с ноги на ногу, вдруг резко развернулся.

– Ты бы пасть прикрыл, Смугляк, – негромко, но с такой жесткой угрозой выдал он, что я даже отвлекся от тетради. – А то каша не в то горло пойдет, подавишься. Иди своей дорогой, герой котелковый, пока по зубам не прилетело.

Тимох от неожиданности аж шаг сбавил. Явно не ожидавший такого дерзкого отпора от какого-то пацана, он заметно стушевался. Злобно зыркнул по сторонам, проверяя, не слышит ли кто, и, нервно перехватив дужку котелка, попятился.

– Да пошли вы… – зло, но как-то жалко пробормотал он себе под нос. – Слабаки. Вас же в первом бою всех перестреляют, как куропаток. «Отряд сопляков» – вот так себя и назовите! Смертнички…

Тимох торопливо зашагал к кухне, сутулясь и трусливо втянув голову в плечи.

Михась лишь презрительно сплюнул ему вслед и снова повернулся ко мне, как ни в чем не бывало ожидая, пока я допишу его имя.

– Если бить его, то тихо, – тихо сказал я парню. – Он ведь явно только того и ждет. Но пока нам нужно быть ниже травы. Никаких дисциплинарных нарушений. Сам потом прикажу. Чкалов долетался, а он договорился.

Михась, соглашаясь, кивнул и еще раз взглянув на Смугляка, молча ушел.

Когда я уже было решил сделать перерыв и пойти тоже подкрепиться, к столу подошла Нина и решительно указала взглядом на список.

– А ты-то куда? – удивился я, снисходительно усмехнувшись. – Тебе лучше в лагере с Белым остаться. Будешь вон Марысе помогать, она тебя медицинским премудростям обучит…

– А я и так учусь. И уже многому научилась, – твердо перебила она. – Пойду в наш отряд как медсестра. Не веришь – можешь сам у нее спросить. Я уже и раны промывать умею, и перевязки правильно делать, и кровь останавливать. Марыся меня многому научила, я точно пригожусь.

А потом она чуть подалась вперед и добавила тихо, почти шепотом:

– Да и как я без вас? А вы – как без меня?

Нина многозначительно вскинула брови, всем своим видом давая понять: мол, куда это вы собрались, от меня так просто не отвертишься.

Я внимательно смотрел на нее и видел, как сильно она изменилась. Куда-то исчезла та вечно испуганная девочка.

– Ладно, – вздохнул я. – Тоже записываю. Но с одним условием: если что – будешь прятаться, когда начнется стрельба. Обещаешь?

– Обещаю, – серьезно кивнула она.

Я отложил карандаш. Неподалеку, прислонившись к стволу раскидистой сосны, покуривали Белый с Лебедевым. Белый, с легкой иронией наблюдавший за моими организаторскими потугами, между делом поинтересовался:

– Ну и как назовешь свой отряд, командир?

– «Неуловимые мстители», – не моргнув глазом, твердо заявил я.

Мысленно я, конечно, усмехнулся, вспомнив старое доброе кино, но внешне сохранил абсолютно серьезное и уверенное лицо.

Белые откровенно расхохотался, смерив меня с снисходительным взглядом.

– Неуловимые? – хмыкнул Лебедев, скептически прищурившись и стряхивая пепел. – Вы сначала станьте неуловимыми, а потом уже так громко называйтесь.

– Название останется, – отрезал я. – А то, что неуловимые… если о нас немцы станут байки слагать, так и оправдалось название. А нет, если поляжем все, так разницы нет.

Мужики резко посерьезнели. Они-то понимали, что на вид мы играем в игры, а на проверку, воюем и готовы умирать. Мы… дети без детства.

В этот момент от толпы партизан отделилась тонкая фигурка.

Лиза.

В её глазах на долю секунды мелькнуло смущение, но она тут же упрямо мотнула головой, отгоняя его. Решительным она подошла прямо к моему столу и безапелляционно заявила:

– Записывай.

Я поднял на неё глаза. Она стояла передо мной – бледная после бессонной ночи, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым стальным, упрямым блеском, который я уже знал. Она не ждала одобрения. Просто стояла и ждала, что я сделаю то, что она сказала.

Я удивленно вскинул брови. Чтобы Белый разрешил ей лезть в самое пекло?

– Белый не пустит, – тихо сказал я.

– А он тут ни при чем. Товарищ Лебедев уже дал добро, – Лиза упрямо вздернула подбородок. Ее губы едва заметно дрогнули, во взгляде на миг промелькнула какая-то робкая нежность, но она мигом взяла себя в руки, вновь напустив на себя суровый и непреклонный вид.

Я оглянулся на майора. Лебедев молча, едва заметно кивнул, подтверждая ее слова, а стоявший рядом Белый лишь сощурился и как-то нехорошо, с иронией усмехнулся. Делать нечего. Тяжело вздохнув, я вывел в тетради ее имя.

Решив, что на этом всё и формирование группы окончательно завершено, я поднялся из-за стола и уже прикрыл тетрадь, как вдруг…

Неспешно, тяжело опираясь на старую винтовку, ко мне подошел дед Макар.

– И меня пиши, командир, – он хитро усмехнулся в седые усы. – Тоже буду в твоем молодежном отряде.

– Тебе-то куда, дед? – по-доброму усмехнулся я.

– А чего мне? Я в душе еще ого-го как молод! Да и нужен вам такой, как я. Не могу ж я вас одних оставить, прикипел я к вам, ребятушки. Вот увидишь, буду вам в помощь, а не обузой. И Максимку я не оставлю.

– Бери-бери его, этого юнца, – шутливо, с подбадривающей усмешкой бросил Белый.

Я только улыбнулся в ответ, понимая, что спорить с ним совершенно бесполезно. Да и не нужно. Дед Макар – стреляный воробей, в лесу такой колоссальный опыт просто незаменим. Я снова открыл тетрадь и вписал его следом за Лизой.

Вот теперь действительно всё. Отряд был сформирован. Десять человек… Десять разных судеб, от вчерашних школьников до умудренного жизнью старика, объединенных одной целью. Ну и, конечно же, Гром – наш верный четвероногий боец, без которого эту группу уже невозможно было представить.

Я окинул взглядом своих товарищей, чувствуя, как внутри нарастает холодная, звенящая решимость. Пусть со стороны мы, наверное, казались разношерстной компанией сопляков и стариков, но внутри каждого горел настоящий огонь. Пусть фашисты и их прихвостни пока спят спокойно. Очень скоро эта земля загорится под их сапогами, и они на собственной шкуре узнают, кто такие «Неуловимые мстители».

Глава 2

Рогачевский, Бобруйский районы

23 мая 1942 года

Я открыл глаза, когда под потолком землянки еще только-только начала сереть предрассветная хмарь. Часть крыши была приоткрыта, потому можно было смотреть вверх, как будто бы я находился в машине с панорамным люком. И вот, будто сейчас где-то на рыбалке, любуюсь звездным небом. Еще звездным, но вот-вот утро вступит в свои права. Чего так рано подхватился?

Рядом храпели и сопели суровые белорусские мужики. Да, еще подростки. Но как только они вступили в мой отряд, тут же эмансипировались и стали мужиками. А в углу висело на крючках или лежало оружие. Стол, стоящий посредине землянки был полон вычищенных банок немецкого консервированного фарша и редких крошек немецких галет.

Запахи… о них лучше не думать. Тем более, что прохладное утро дает свежесть и забирает зловония от портянок, немытых тел, ну и других не самых интеллигентных ароматов.

Я пошевелился на твердом, – тут даже солома не спасала, – деревянном лежаке. Затекли конечности, и побаливал левый бок. Неудобно и места маловато, но, к удивлению, я вдруг понял, что выспался.

Одна полноценная ночь без выстрелов, тревог и изматывающих марш-бросков сотворила настоящее чудо. Молодое тело, выжатое досуха за последние сумасшедшие дни, жадно впитало этот отдых. Я уже и забыл, каково это – спать больше двух-трех часов. Непозволительная роскошь на войне, за которую сейчас я был искренне благодарен судьбе.

Но времени на раскачку не было. Вчера вечером, перед тем как распустить ребят, я жестко предупредил: подъем с первыми лучами солнца, и до самого заката – тренировки до седьмого пота. И не собираюсь отказываться от этого.

В целом в партизанском отряде итак были занятия, но это скорее разминки, да утренние зарядки. Теория и вялая практика по владению оружием тоже были. Но интенсивные тренировки? Нет, не слышали. Как еще ушли тогда почти всем отрядом из Лучина? Наверное, только исключительно на морально-волевых.

Но я не был идеалистом. И понимал, что до операции в Красном Береге оставались считанные дни. Сделать из этих зеленых пацанов настоящих диверсантов за такой ничтожный срок не смог бы даже бог. Моя задача была приземленнее, но оттого не легче: вбить в них базу.

То немногое, что позволит им не умереть в первые же секунды настоящего боя. Сейчас я не сделаю из них идеальных солдат. Но научить их не впадать в ступор и не бежать в панике, когда над головой свистнет первая пуля, – это было в моих силах. Остальному научит война.

Я выбрался из все же душной землянки наружу и прищурился от утреннего света. Воздух был пронзительно-свежим, одурманивающе пахло сырой хвоей. У входа, на грубо сколоченной скамье, стояло потемневшее от времени деревянное ведро, прикрытое от лесного мусора сбитой из грубых досок крышкой. Сверху лежал самодельный ковш, вырезанный из большой жестяной банки с туго прикрученной проволокой вместо ручки. Кто-то даже проявил творчество. Ручка в ковше была выполнена в виде лосиной головы.

Кстати, нужно узнать, кто тут мастер по дереву. Есть у меня задумки, как улучшить вооружение моего отряда. Нет, даже не улучшить, наверное, а приобрести почти бесшумные средства поражения противника.

Я знал, что глушитель был изобретен. Хотелось бы по-современному работать, огнестрельным оружием с глушителем, но если изготовим арбалеты, да еще и многозарядные, по китайским лекалам, то это очень многое… И здесь уже речь не только о боевых операциях, а еще и об охоте. Вон, на тех же куропаток с арбалета – самое то охотиться. Или на уток.

Я сдвинул крышку, зачерпнул прохладной воды и с наслаждением плеснул в лицо. Холод обжег кожу, окончательно вымывая из головы остатки сна. Жестко растерев мокрое лицо рукавом гимнастерки, я повернулся к прогалине, собираясь будить отряд, но замер от удивления.

Мои новобранцы уже толпились на поляне. Зрелище было еще то: кто-то сидел на поваленном бревне, клюя носом и заново перематывая сбившиеся портянки; кто-то зябко переминался с ноги на ногу, кутаясь либо старенькую ватную телогрейку, либо в трофейный, не по размеру большой немецкий китель.

И только Лиза резко выделялась на их фоне. Она стояла чуть в стороне, идеально собранная и подтянутая. Густые волосы стянуты в тугую косу, переброшенную через плечо, гимнастерка строго подогнана по талии широким армейским ремнем. Бодрая, взгляд цепкий и ясный.

Глядя на ее прямую спину, я усмехнулся про себя, сразу всё поняв. Будить никого не понадобилось, потому что это она подняла отряд до моего прихода. Всё еще пытается загладить вину?

Рядом с ней, прислонившись к стволу, стоял Мартын. Сегодня уже без костыля. Хорошо, значит, пошел на поправку. Но все равно брать его на операцию в ближайшее время не буду. А вот в особой, легкой форме тренироваться, ему нужно.

И даже Гром уже был здесь – носился среди ребят, задорно виляя хвостом, а завидев меня, подбежал и приветственно ткнулся мокрым носом в ладонь.

– Ах, ты мой проказник, – приговаривал я, почесывая пса за ухом.

Не хватало только нашего старшего бойца. Но дед Макар наверняка появится позже – после ранения ему требовался отдых. И стоило мне только подумать об этом, как из санчасти, прихрамывая, вышел и сам старик.

Наш отряд оказался единственным в лагере, кого подняли в такую рань. Партизанская база, конечно, никогда не спала целиком: где-то менялся дозор, глухо бормотали дежурные у костров, кто-то только возвращался с ночной вылазки. Лес дышал в своем тревожном ритме. Но здесь, на прогалине, сейчас стояли только мы. Мои «Неуловимые».

Я выстроил их перед собой, внимательно вглядываясь в заспанные лица. Вид у них был помятый, под глазами залегли темные круги от въевшейся усталости, но обреченности в них не было. Наоборот – сквозь утреннюю зябкость проступала упрямая, жадная готовность. Они ждали моего слова.

Сегодня мне предстояли своеобразные смотрины. Прежде чем лепить из этих ребят бойцов, я должен был прощупать материал. Увидеть, кто жилист и резок, а кто берет глухим упрямством. У кого варит котелок, а кто привык работать исключительно мышцами. В нашем деле слепо муштровать всех под одну гребенку – верная смерть. Каждому нужно найти свое место, превратить их скрытые таланты в оружие, чтобы отряд заработал как единый часовой механизм. Иначе мы просто похороним здесь и время, и их самих.

– Начнем с малого, – начал я, медленно прохаживаясь вдоль строя, цепляясь взглядом за каждое лицо. – Начнем с разминки. Выжмем из вас немного пота, проверим выносливость. Посмотрим, как работают ваши легкие, держат ли ноги и кто на что способен. Здесь вы должны сработаться так, чтобы чувствовать соседа спиной без слов. В реальном бою вертеть головой будет некогда – там либо вы действуете слаженно, либо вас обоих кладут в землю.

Я коротко кивнул Лизе и продолжил:

– После разминки вас заберет Елизавета, – сказал я, кивнув в сторону Лизы. – Покажет, с какой стороны вообще подходить к оружию. Ну а кого проверит, чтобы понимание было. Пока что это голая теория. Патронов вам никто не даст. Сначала вы должны понять, как оно устроено, как с ним обращаться и куда нажимать, чтобы случайно не пристрелить себя или товарища.

Из строя вдруг подал голос один Михась:

– А я уже умею стрелять, – с вызовом произнес он.

Я смерил его тяжелым взглядом.

– Умеешь – молодец. Многие умеют. Но повторение, как говорится, мать учения. Ты можешь уметь стрелять, но знаешь ли ты, как перебрать заклинивший автомат вслепую? Как менять магазин в темноте? Как не положить своего же, когда нервы на пределе? Вот этому мы и будем учиться.

Михась открыл было рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

– После того как Елизавета закончит, вы пройдете теорию от и до. И только после этого – практика. Но не сегодня. Патроны на ветер мы пускать не будем. Сначала работает голова, потом – руки. Ясно?

В строю закивали. Всё правильно. Времени мало, но учить нужно с азов, даже тех, кто думает, что уже всё умеет. Война самоуверенности не прощает.

Затем мой взгляд скользнул к деду Макару. Старик внимательно с хитрой усмешкой изучал молодняк, поглядывая из-под кустистых бровей.

– После обеда у вас лесная наука, – продолжил я. – Сдаю вас Макару. Он эту чащу знает как своих пять пальцев. Будете мотать на ус азы выживания: как ходить, как слушать, как дышать. Впитывайте каждое его слово, если планируете возвращаться с вылазок на своих двоих.

Мартын, поймав мой взгляд, невольно вытянулся, готовясь получить приказ, но я сразу остудил его пыл:

– А ты сегодня зритель. Нога до конца не зажила, так что геройствовать не дам. Сидишь на теории, слушаешь, помогаешь по лагерю чем сможешь. Придет время – свое отпашешь, а пока не рви жилы.

Мартын нахмурился, тяжело вздохнул, но спорить не стал. Я знал: ему обидно, но он прекрасно понимал, что я прав.

– Спрашивайте, если что непонятно, – добавил я, обводя взглядом остальных. – Времени на ошибки у нас нет. Запоминайте всё, что услышите от меня, Лизы и деда Макара. В бою переспрашивать будет не у кого и некогда.

Я шагнул в центр прогалины и поднял руку, привлекая внимание:

– Начинаем с разминки. Шея, плечи, руки, корпус, ноги. Делай, как я. Не рвем жилы, но и не спим на ходу. В лесу тело должно быть эластичным, готовым к броску в любую секунду.

Я начал показывать. Медленные вращения головой, разминка плечевого пояса, круговые движения руками. Кто-то повторял неуклюже, кто-то – на удивление легко. Лиза двигалась плавно, экономя каждое усилие.

Тарас пыхтел и старался, но было видно: мышцы у парня забиты, движения тяжелые, скованные. Микула жадно ловил взглядом каждый мой жест, впитывая науку – он действительно хотел учиться. Кастусь же делал всё ровно, без лишней суеты. Так двигаются люди, привыкшие владеть своим телом.

Разогрев суставы, я перешёл к базе.

– Боевая стойка, – скомандовал я. – Ноги на ширине плеч, центр тяжести сместить вниз, руки перед собой.

О защите и нападении пока не шло и речи. Моей главной целью пока что было научить их стоять на ногах так, чтобы не опрокинуться от первого же встречного тычка.

– Приняли стойку! – скомандовал я. – Это ваш фундамент. Не умеете стоять на земле – считайте, уже убиты. И да, я понимаю и хочу, чтобы поняли вы, что рукопашный бой – это самое последнее. Боец должен потерять оружие, тоже самое должен сделать враг. И только тогда кулаки и ноги.

Я пошел вдоль строя: кому-то поправлял локти, кому-то опускал плечи, заставлял чуть присесть, выравнивал спины. Роза встала дерзко, с вызовом, будто собиралась бить прямо сейчас. Кастусь – снова спокойно и выверенно.

– Теперь шаг вперед-назад. Держим баланс, ноги не скрещивать! И еще раз. Быстрее. Учитесь чувствовать землю под сапогами.

Я ходил между ними и присматривался. Понятное дело, что до настоящих бойцов им пока как до луны пешком. Они еще сырой материал. Но у каждого было за что зацепиться: один брал юркостью, другой грубой медвежьей силой, третий цепко ловил каждое движение. Моя задача – вытянуть это на поверхность и заставить работать. Времени в обрез, но как только они перестанут путаться в собственных ногах и почувствуют свое тело, появится уверенность. А без неё в бою ловить нечего.

Пока шла разминка, краем глаза я уловил движение у командирской землянки. Лебедев туго затягивал лямки сидора, рядом стоял Белый. Майор бросил пару коротких фраз, командир в ответ хмуро кивнул. Затем Лебедев, трое его бойцов, и ещё двое партизан закинули за спину автоматы и без лишних слов шагнули в подлесок, быстро растворившись среди утренних деревьев, словно их и не было.

Я задумчиво проводил их взглядом. Тут и гадать нечего, понятно, куда направились – на радиоточку, на связь с Центром. Запросить согласие, передать информацию. Оружие, взрывчатка, подтверждение операции… С этим тянуть было нельзя. Счет уже шел на дни.

Как только разминка закончилась, Лиза взяла командование на себя. Она увела запыхавшихся ребят к навесу, где было разложено вычищенное трофейное оружие. Говорила она коротко, по делу. Новобранцы рассаживались на брёвнах, поглядывая на стволы кто с жадным любопытством, кто с инстинктивной опаской, но слушались её беспрекословно. Лиза вскинула автомат, ловко перехватила его, и до меня стали долетать только сухие обрывки фраз: «защелка магазина», «предохранитель», «никогда не направлять ствол на своих».

В этот момент ко мне подошёл Белый и коротко мотнул головой, предлагая отойти подальше от чужих ушей. Я шагнул следом, вопросительно вскинув брови. Командир остановился, внимательно посмотрел на меня и чуть усмехнулся в густые усы:

– Неплохо ты их строишь. Откуда только знаешь всё это? Боевая подготовка, стойка, приёмы… Ты меня всё больше и больше удивляешь, Степан.

Я выдержал его цепкий, изучающий взгляд и просто пожал плечами:

– Приходится учиться на ходу, – спокойно ответил я. – А еще у германца были спецы в госпитале. Смотрел, перенимал. И до этого, до войны…