Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

И, должно быть, духи островов сжалились над ней. Вдруг густой лес резко расступился, потянуло соленым ветром. Но впереди показалась вовсе не райская лагуна. Нет, это были совершенно не те белоснежные гавайские пляжи, которые в далеком будущем будут восхищать тысячи беспечных туристов. Это была широкая полоса вязкой, темной прибрежной грязи.

Но девушка упрямо шла к воде, не замечая ничего вокруг. Ее стройные, худые по меркам племени ноги тяжело утопали по щиколотку, а местами и по самое колено, в зловонной жиже, но она не сдавалась, упорно волоча тяжелое тело уже начавшего бредить брата к спасительному океану.

Она не заметила тех глаз, которые с большим интересом рассматривали ее.

Глава 11

Остров Кауаи.

6 июля 1726 года.

Мичман Дмитрий Леонтьевич Овцын первым вывел исследовательский экспедиционный отряд на сушу. Поступал ровно так же, как и ранее, в Америке, на других островах этого архипелага, а ранее на Алеутских островах.

Каких-то особых признаков жизнедеятельности дикарей вокруг видно не было, хотя цепкий взгляд молодого, но подающего надежды, офицера сразу отметил глубокие борозды на влажном берегу. Это говорило о том, что вот здесь, совсем недавно, стояли тяжелые долбленые лодки-катамараны, присущие жителям всех этих островов, названных на картах Гавайскими.

Тут же виднелись и множественные отпечатки босых ног, хотя тяжелые океанские волны раз за разом накатывали на берег, порой столь сильно, что быстро сметали любые доказательства недавнего присутствия человека.

С корабля прибывали одна за одной тяжело груженные шлюпки. Трехмачтовый фрегат «Юнона» встал на якорь в бухте, развернувшись бортом к берегу, и внимательно следил за всем происходящим. Пушечные порты были открыты: при малейшей необходимости артиллеристы были готовы открыть убийственный огонь картечью поверх голов двадцати смельчаков, уже в который раз высаживающихся на эти неизведанные, дикие берега.

– Давай, братцы, живее! Чует мое сердце, что здесь всё просто не будет, – подгонял своих морских пехотинцев Овцын.

Он был молод, даже очень молод для командования таким десантом, но почему-то сам государь-император настоял, чтобы Овцына включили в эту важнейшую экспедицию к берегам Русской Америки и Гавайским островам. Так что теперь быстро ставший мичманом, а еще буквально вчера бывший простым гардемарином, Дмитрий Овцын изо всех сил старался оправдать возложенное на него высокое доверие.

Прямо сейчас бойцы лихорадочно набивали мокрым песком и прибрежной грязью холщовые мешки и выкладывали из них первое оборонительное препятствие – невысокий бруствер. Эта стенка должна была, в случае внезапного и агрессивного нападения туземцев, надежно укрыть русских моряков от первого удара.

Дмитрий Леонтьевич Овцын уже прекрасно знал из докладов других мореплавателей, из тайных, поросших легендами сообщений от самого императора, что самое страшное оружие местных – это тяжелые копья. И то, как эти дикари владели ими – почти сказочно, невероятно метко и смертоносно, – заставляло относиться к ним со всей серьезностью. Мичман строго-настрого запретил своим людям недооценивать как природную храбрость туземцев, так и их воинское мастерство.

Но против организованного укрепрайона, пусть и небольшого, местные воины ничего путного сделать не могут. И в какой-то момент, когда ряды мешков уже начали очерчивать контур будущего небольшого бастиона, призванного удержать плацдарм для высадки трех рот морской пехоты, кусты на краю грязевой отмели зашуршали.

Из темного леса, шатаясь, показались два человека. Это была картина, совершенно ломающая все те напряженные, кровавые ожидания, к которым готовился русский офицер и его настороженные бойцы.

Один из морских пехотинцев, стоявших в охранении у недостроенного бруствера, от неожиданности едва не выстрелил со испугу, когда буквально в десяти шагах от него из густых зарослей папоротника с хрустом вывалились эти двое. Палец матроса уже дрогнул на спусковом крючке тяжелого мушкета.

– Не стрелять! – рявкнул Овцын, резко ударив ладонью по стволу матросского ружья, уводя его в сторону океана.

Никто больше и не пытался стрелять. Да и вышедшие из джунглей беглецы были явно не вооружены. А когда рассеялась утренняя дымка и матросам удалось разглядеть их получше, весь передовой отряд и вовсе оцепенел от изумления, забыв о том, что нужно броситься на помощь. Картина была поистине поразительной: изможденная, с перепачканным грязью и золой лицом темноволосая девушка – считай, совершенно голая, лишь в разорванной набедренной повязке, – из последних сил тащила на себе дюжего туземца. Мужчина был не просто высоким и жилистым, а по-настоящему мускулистым, тяжелым воином, чье бедро было туго перетянуто куском окровавленной ткани.

Овцын первым сбросил с себя оцепенение и подскочил к девушке в тот самый момент, когда она уже слепо ступала по топкому океанскому побережью. Мичман ловко перехватил раненого мужчину, забирая его тяжесть на свои крепкие плечи.

– Сержант! Сюда, живо! – тут же крикнул он ротному фельдшеру, отвечавшему за медицину в их десантном отряде. – Осмотреть раненого и немедленно принять на излечение! Остановить кровь!

Но более всего русских моряков поразило другое. Девушка словно бы вообще не заметила, что у нее на плечах теперь нет неподъемной ноши. Она находилась в состоянии глубочайшего, парализующего шока. Не видя перед собой абсолютно ничего, она по инерции продолжала шагать вперед, прямо в набегающий прибой, всё так же натужно сгорбившись, словно продолжала тащить этого тяжелого мужчину.

Овцын бросился к ней, преградил путь и не дал войти в океан, мягко, но твердо взяв за плечи. Девушка медленно распрямилась и посмотрела на него. Но она явно не видела ни белого лица офицера, ни его мундира с золотыми пуговицами. В ее огромных, темных глазах плескалась такая бездонная усталость, она казалась настолько опустошенной и почти сошедшей с ума от пережитого ужаса, что Дмитрий Леонтьевич не на шутку испугался за ее рассудок.

А в следующее мгновение он испугался собственных чувств. Его словно ударило молнией от ее невероятной, магнетической красоты. Это была абсолютно первозданная, дикая, естественная женственность, без каких-либо пудр, корсетов, белил или красок, к которым он так привык в петербургских светских салонах. Эта измученная туземная девушка в одно мгновение пробила глухую брешь в сердце амбициозного юного мичмана.

И они вот так замерли, стоя друг напротив друга на кромке воды. Она смотрела прямо на него, но всё еще не видела своего спасителя, продолжая витать в ночных кошмарах. А он смотрел на нее и жадно подмечал в ней всё, боясь упустить хоть малейшую деталь их первой встречи. Он разглядывал ее экзотические черты, уже совершенно невзирая ни на какие офицерские приличия, забыв обо всем на свете.

Время для Дмитрия остановилось, но реальность вокруг не собиралась ждать. Романтическое наваждение грубо разорвал тревожный крик дозорного.

Овцын очнулся от того, что за его спиной сухо щелкнули оружейные замки – его пехотинцы спешно изготовились к бою. На краю леса, откуда только что вышли беглецы, зловещими тенями показались преследователи. Это были десятки вооруженных длинными копьями местных дикарей – то ли свирепых охотников, то ли профессиональных воинов. Они яростно скалились, были явно настроены убивать свидетелей, а их смуглые тела блестели в лучах рассветного солнца от свежей крови. И кровь эта была явно не их собственной.

Две бесконечно далекие друг от друга цивилизации замерли, сверля друг друга враждебными взглядами. Островитяне отрывисто, по-собачьи пролаяли несколько фраз. Слов Дмитрий Овцын не понял, но первобытная интонация, общая для всего человечества, сомнений не оставляла: за пиршественный стол пришельцев никто не приглашает, и мирную трубку раскуривать не собирается. Воздух звенел от напряжения.

Но было в этой сцене и кое-что еще. Та самая роковая слабость, за которую Дмитрий уже жестоко поплатился в иной реальности, и за которую имел все шансы сложить голову в этой. Под строгим сукном флотского мундира билось сердце излишне влюбчивого, отчаянно-романтичного человека. Овцын был из той породы офицеров, что готовы бросить жизнь на алтарь ради одного лишь благосклонного взгляда по-настоящему запавшей в душу женщины. И эта смуглая дикарка, Нания, за какие-то минуты умудрилась поднять в его душе настоящий шторм.

– Они требуют, чтобы мы немедленно выдали беглецов. Обоих, включая девицу, – сглотнув вязкую слюну, вполголоса перевел младший корабельный научник.

В сухопутных вылазках на неисследованные берега он всегда сопровождал Овцына, отвечая за лингвистику и этнографию. С самого начала экспедиций подобное повелось от Великого Петра. В любой серьезной экспедиции числился штат подобных «научников» – от младших до старших, чье количество зависело от масштабности поставленных империей задач.

На Гавайский архипелаг русские корабли шли не вслепую, а основательно, с четким пониманием местной специфики. Тайные архивы, доступные лишь узкому кругу лиц с соизволения государя, подробно раскрывали нравы здешних племен. Чего ожидать от туземцев, команда знала.

Более того, офицеры были осведомлены: сейчас на всех островах архипелага властвует великий «цикл плодородия». Время, когда любые междоусобицы и кровопролитие строжайше запрещены. Обнажить оружие в месяцы господства бога урожая – не просто нарушение табу. Для местных это вероломство и кощунство, соразмерное разве что с сожжением Библии и поклонением Сатане прямо на алтаре в самом центре Ватикана.

– Думаешь, они все же решатся нарушить табу? – не разжимая челюстей, бросил Овцын.

При этом он ни на секунду не отводил тяжелого взгляда от вождя оторопевших, но разъяренных воинов. Полуголые дикари сжимали в руках копья и странные деревянные предметы, похожие на толстые лопатки. Русские моряки уже знали, что на деле эти «лопатки», густо усаженные острыми акульими зубами – жуткое, разрывающее плоть смертоносное оружие.

Зрительный контакт с вождем рвать было категорически нельзя. Один неверный жест – и хрупкое равновесие рухнет. Но как же дьявольски сильно Овцыну хотелось сейчас обернуться назад, за строй примкнутых штыков своего отряда, чтобы хоть мельком взглянуть на девушку, которая уже зябко куталась в наброшенный на ее плечи матросский плащ.

– Девица, кстати, тоже твердит о нарушении табу, – не отрывая взгляда от дикарей, быстро проговорил младший научник Джон Свенсон. – Я всего разобрать не могу, сложный у них диалект, но она явно возмущается их вероломством. Кричит, что нападение в эти дни – гнев богов. И, кажется… кажется, в нас она видит не самих небожителей, но грозных вестников, посланных свыше для усмирения святотатцев.

Свенсон был одним из тех сомнительных, но талантливых кадров, кого в самом начале своего существования дерзкая и финансово агрессивная Русская компания буквально выкупила из британской тюрьмы. И парень был абсолютно доволен таким поворотом судьбы.

На родине в Англии ему светила верная каторга, а то и болтающаяся на рее петля: он не только самовольно покинул свой корабль, но и умудрился в пьяной драке в портовом кабаке раскроить лицо офицеру флота Его Величества. Если бы не заступничество его большой семьи – небогатой, но уважаемой в порту (все Свенсоны испокон веков ходили в море, а некоторые даже дослужились до боцманов), парня бы точно вздернули.

А тут – живи не хочу! Служит России, причем на том поприще, о котором простой матрос и мечтать не смел: открывает новые берега, изучает неведомые племена, расширяя горизонты европейской науки.

Между тем туземцы, не получив ожидаемого повиновения, начали понимать: пришельцы с белой кожей отдавать им добычу не собираются. Ни смуглую девицу, ни того израненного парня, над которым прямо на песке уже возился корабельный лекарь, туго бинтуя рваные раны.

Вперед шагнул один из воинов. Стоит отметить, что местные мужчины поражали своими габаритами. Если женщины-гавайки в большинстве своем были миниатюрными и хрупкими, то воины выглядели как настоящие исполины, вытесанные из темного камня. Горы тугих, рельефных мышц. Неустанные ежедневные тренировки, постоянное плавание в тяжелых океанских волнах, метание тяжелых копий и свирепая борьба – всё это делало из многих гавайцев настоящих гигантов, способных голыми руками сломать человеку хребет.

Но они еще не знали, что такое огнестрельное оружие.

Овцын, не сводя глаз с гиганта, плавно, с чувством холодного превосходства цивилизации стали над цивилизацией кости и дерева, поднял руку с кремневым пистолетом. Выждал секунду. И мягко выжал спусковой крючок.

В тишине тропического берега громоподобный хлопок выстрела прозвучал как раскат грома. Выплюнув облако сизого порохового дыма, пуля ударила в песок перед ногами вождя. Большинство туземцев испуганно поморщились и инстинктивно подались назад, прикрывая лица руками.

Все, кроме одного. Вождь, который был еще крупнее остальных, не шелохнулся. Этот дикарь, явно обладавший стальными нервами, лишь чуть прищурился, демонстрируя холодную выдержку и готовность идти до конца. Он поднял свое усаженное акульими зубами весло, издавая гортанный боевой клич.

– К бою готовсь! – процедил Овцын с явным сожалением.

Начинать первый контакт с туземцами с большой крови ему ох как не хотелось. За подобную дипломатию командование на корабле по головке не погладит, а когда экспедиция вернется в строящийся на Аляске Ново-Архангельск, тамошнее руководство и вовсе может пустить Овцына под трибунал за срыв торговых отношений. Но выбор был сделан. Жребий брошен. На кону стояла жизнь отряда и… честь русского офицера.

– Свенсон! Скажи им, что девку мы не отдадим! – жестко приказал Овцын. – И переведи этим детям природы, что здесь, на этом клочке песка, куда ступил мой сапог – отныне земля Русского Императора! Пусть и временно!

Младший научник недоуменно захлопал белесыми ресницами. Подобных политических и пафосных конструкций на местном диалекте он еще не знал, хотя весь штат переводчиков последние месяцы отчаянно бился над гавайским наречием.

Впрочем, переводить не понадобилось. Из густых зеленых зарослей джунглей, примыкающих к пляжу, с диким воем выскочило еще не менее двух десятков раскрашенных аборигенов, потрясающих копьями и дубинами. Они явно собирались сбросить белых чужаков в море.

– Пали! – рявкнул Овцын, отступая на шаг.

Слитный, оглушительный залп из тридцати армейских гладкоствольных фузей разорвал воздух. Свинец с чавканьем впился в плотную массу атакующих, разом выкосив не меньше десятка воинов. Русские солдаты, не тратя драгоценные секунды на долгую перезарядку ружей с шомполом, тут же выхватили из-за поясов тяжелые пистолеты. Началась выверенная, многократно отрепетированная на палубах смертоносная карусель: первая шеренга стреляла, вторая готовилась, методично и хладнокровно отстреливая наседающего врага.

Гулко, с тяжелым раскатистым эхом забухали четыре нарезных штуцера. Меткие стрелки, заранее занявшие позиции на флангах, начали методично контролировать тот участок пляжа, где мокрая глина и песок уже обильно окрашивались в багровый цвет.

Короткое оцепенение туземцев, столкнувшихся со стеной свинца, полностью перечеркнуло их шанс задавить чужаков в первой, самой яростной рукопашной сшибке. Численный перевес таял с каждой секундой. Лишь спустя долгих полминуты замешательства в сторону русского строя со свистом полетело первое копье.

Оно нашло свою цель. Молодой морской пехотинец, смышленый и расторопный новобранец, которому бы еще служить и служить Империи верой и правдой, коротко охнул и осел на песок. Тяжелое копье с наконечником из обожженного дерева, не будучи ни железным, ни стальным, с пугающей легкостью распороло плотное сукно мундира, раздвинуло ребра и вошло точно в сердце.

Дьявольская точность броска могла бы ошеломить Овцына и его солдат, но они уже насмотрелись подобного на других островах архипелага. Лимит удивления был исчерпан. Смерть товарища не подарила врагу и десяти секунд заминки. Русский строй сомкнулся.

Звякали шомпола, загоняя пули в стволы – фузеи безостановочно перезаряжались. А вот брошенные туземцами копья оставались лежать на песке, назад их дикарям никто не возвращал. Между тем, граненые штыки уже были примкнуты, и в воздухе повис вопрос: чье искусство ближнего боя окажется смертоноснее – первобытное копье или совершенная европейская фузея.

Впрочем, до врага оставалось еще не менее пятидесяти шагов. Русские пехотинцы, повинуясь приказам, предпочитали расстреливать строй аборигенов на дистанции, не переходя в лихие и бессмысленные штыковые атаки. И эта тактика работала безотказно. Поле боя у кромки воды представляло собой вязкую жижу. Огромные, тяжелые воины-гавайцы проваливались в нее чуть ли не по колено, теряя скорость и становясь отличными мишенями. Лезть в эту же топь, чтобы испытать судьбу в рукопашной, было верхом глупости. Овцыну даже пришлось жестким окриком осадить пару горячих голов в своем отряде, рвавшихся вперед отомстить за убитого юнца.

– Упорные, суки! – сквозь зубы процедил Овцын. Его пальцы совершали отточенные, быстрые движения, перезаряжая кремневый пистолет.

В этот момент несколько туземцев, словно разорвав невидимые путы, вырвались из общей массы и рванули вперед. Они безошибочно определили в человеке с офицерскими знаками отличия командира белых людей.

– Бах! – Овцын успел вскинуть руку и разрядить пистолет в грудь ближайшему дикарю.

Но на этом возможности огнестрельного оружия пока исчерпали себя. Офицер отбросил пистолет и выхватил тяжелую армейскую шпагу. Этим клинком он владел виртуозно, ежедневно упражняясь на палубе корабля с лучшими фехтовальщиками экспедиции.

Рядом с командиром мгновенно выросли два дюжих пехотинца с примкнутыми штыками – оба только что разрядили стволы в последнем залпе.

Один из нападавших гавайцев, оказавшийся прямо перед строем, продемонстрировал невероятную звериную грацию. Едва уловимым движением он отбил направленную в него фузею и тут же, на возвратном движении, глубоко всадил свое оружие в бок русского солдата.

Но развить успех дикарь не успел. Овцын, сделав короткий выпад, точным и безжалостным ударом шпаги пробил грудь этого гиганта – как оказалось позже, одного из лучших воинов племени Тукуава.

Второму пехотинцу, стоявшему слева, повезло больше. Увидев летящее прямо в сердце копье, он успел резко довернуть корпус. Снаряд просвистел мимо. Не имея пространства для укола штыком, солдат с размаху, как тяжелой дубиной, впечатал окованный приклад прямо в челюсть следующего туземца, сваливая его в кровавую грязь.

– Бах! – хлестко ударил с фланга далекий штуцер меткого стрелка. Еще один бросившийся на Овцына абориген споткнулся на полном ходу, зарывшись лицом в песок.

Раздались гортанные, надрывные крики – уже не приказы вождя, а скорее вопли отчаяния и боли. Оставшиеся на ногах туземцы, подхватывая раненых, начали медленно пятиться к густой зелени джунглей. Они уходили неохотно, не опуская оружия, то и дело бросая на незыблемый строй русских солдат полные дикой, первобытной злобы взгляды.

– Держать линию! Ждем! – хрипло скомандовал Овцын, не опуская дымящегося пистолета.

В неподвижном, влажном воздухе тяжело висел кислый запах сгоревшего пороха и солоноватый дух свежей крови. В таком напряжении, не расслабляя мышц и не опуская ружей, отряд простоял еще минут двадцать. Лишь когда несколько опытных егерей осторожно приблизились к кромке леса, прислушались к звукам джунглей и условным знаком показали, что враг окончательно растворился в чаще, напряжение спало.

– Да уж, натворили мы делов… – тяжело выдохнул Дмитрий Леонтьевич, вытирая клинок шпаги о чистый лоскут ткани. Дипломатическая миссия началась с большой крови.

Убрав оружие в ножны, он развернулся и медленно подошел к спасенной девушке. Она сидела на песке, сжавшись в комок, словно затравленный пушной зверек, и неотрывно смотрела на высокого, пропахшего порохом «бледнолицего» воина. Зло. Остро. Непримиримо. Вот только на самом дне этих огромных, темных глаз плескалось еще кое-что, заставившее сердце Овцына пропустить удар…

Глава 12

Киев. Летняя резиденция

5 июля 1726 года

– Принц! Вот уж кого я действительно искренне рад здесь видеть, так это вас! – воскликнул я, шагнув навстречу и крепко, по-русски, заключая в объятия опешившего от такого напора гостя. Троекратный поцелуй окончательно сбил с него спесь европейского политеса.

Фридрих Август Саксонский. Именно этот человек прибыл ко мне сегодня на закрытую аудиенцию. Наследник саксонского курфюршества и, при правильном розыгрыше политических карт, весьма вероятный будущий король Речи Посполитой. Он был той фигурой, которая меня должна заботить больше, чем уже его папочка. Болезненный, вот-вот и преставится, Август Сильный.

Так что, когда я узнал, что с саксонским корпусом, который в рамках союзных отношений все же прислал Август II, ну и чтобы не платить по долгам, которые я ему все время предъявляю… мне кажется, что именно это главная причина, почему тут саксонцы и немного поляков… Узнал, что прибыл Фридрих Август, обрадовался. Есть у этого человека немало слабых мест, способных усилить в будущем Россию.

– Ваше Величество, я также безмерно счастлив лицезреть вас, – учтиво, но с легкой заминкой ответил Фридрих Август, поправляя кружевной жабо. – Но позвольте узнать… в чем же кроется причина столь бурной радости при встрече со мной?

В общении с сильными мира сего – или с теми, кому только предстояло примерить корону, – я давно научился читать между строк. Опыт обеих моих жизней стал здесь великолепным подспорьем. Я безошибочно улавливал в его голосе эти тонкие нотки настороженности и скрытой тревоги. Он уже понимает, что все неспроста и его будут играть.

Важно еще дать понять этому молодому мужчине, что если и не я «играть» его буду, то это обязательно сделают другие. Фридрих Август – это не та фигура, которая может самостоятельно решать, что делать. Так что лучше уж я буду его аккуратно подвигать в нужном мне направлении, чем кто иной, но топорно. А ласково вербовать Фридриха Августа не получится, я не позволю.

– Не думайте, принц, что моя радость продиктована исключительно прагматичным расчетом, – я с улыбкой указал ему на кресло, – и вызвана лишь тем, что вы привели с собой два превосходных драгунских полка, саксонскую пехоту, великолепную легкую полевую артиллерию и полк кирасир. И тем, что, пусть неофициально, но де-факто, именно вы сейчас являетесь командующим польско-саксонским войском, которое прибыло в рамках нашего союза на помощь, чтобы окончательно решить «турецкий вопрос». Вы мне симпатичны и как человек. Нам предстоит с вами жить… ну или с моим наследником. И лучше уж заручится правилась общежития загодя.

Его отец, Август II Сильный – политический игрок, которого я не мог назвать ни преданным другом, ни заклятым врагом – и не друг и не враг, а так… Он в последнее время сильно сдал. Даже дамочек меняет не чаще, чем раз в неделю.

Легендарная физическая мощь уходила, и теперь старый интриган бросал все ресурсы на то, чтобы удержать польский престол для своего отпрыска. Единственного признанного сына, несмотря на то, что бастардов там… более двух сотен. И еще только один бастард признан сыном, это Борька-зятек.

Признаться честно, оценивая ситуацию холодно и рационально, я до сих пор не мог до конца понять, на кой черт этому саксонскому семейству сдалась эта беспокойная, вечно бунтующая шляхетская вольница. Чего они за Польшу держатся так цепко, порой даже проглатывая унижения от Сейма.

Тем более что в самой протестантской Саксонии подданные так и не переварили демарш своего наследника: принц внезапно взял и перешел в католичество. Мотив был прозрачен – только ревностный католик мог возложить на себя корону Польши. Но подобное пренебрежение верой даже в наши циничные времена не вызывало уважения. Да, Европа стала чуть более толерантной после кровавой мясорубки Тридцатилетней войны, когда католики и протестанты резали друг друга тысячами, но менять Бога ради трона… Это оставляло неприятный душок.

– Давайте начистоту, Фридрих Август, – я налил в кубки легкого вина. – Уверен, что по дороге сюда вы, человек просвещенный, тонко чувствующий искусство, не раз ловили себя на мысли, что встретите в Киеве дикого варвара. Этакого степного медведя, не способного отличить мазок Рембрандта от кисти Рубенса. Ведь в последний раз мы виделись с вами очень давно, вначале Северной войны. Вы тогда были весьма молоды… четыре или пять лет вам было. Но я хочу сразу расставить точки. Я вижу перед собой будущего короля Речи Посполитой. Если мы договоримся прямо здесь и сейчас, то вы – король.

В большой политике людей порой нужно шокировать откровенностью. И сейчас я применил этот прием против единственного законного наследника Августа Второго. Точнее, против того, кто имел неоспоримое право наследования. Был ведь еще и Мориц Саксонский – нынешний мой зять.

В свое время ловкому дипломату Борису Куракину удалось выбить бумагу, где Август де-юре признавал Морица своей кровью. И хотя в том документе не было откровенно написано слово «бастард», весь его тон говорил о том, что статус Морица не идет ни в какое сравнение со статусом человека, сидящего сейчас передо мной.

Но шокировали и меня. Причем, если я делал это сознательно, выстраивая линию разговора с Фридрихом Августом тщательно и выверенно, то он показал… Политика для этого человека, как и судьба Польши ничего не стоят. Вернее, столь мало, то он готов был бы совершить обмен: Речь Посполитая, скажем так… на Сикстинскую Капеллу.

– Я наслышан, Ваше Величество, что ваша супруга – еще даже до того, как официально стала оной, – через своих доверенных лиц скупила в Европе практически всё, что представляло хоть какую-то художественную ценность! – горячился Фридрих Август, явно считая именно этот вопрос самым насущным на нашей встрече. – Конечно, у саксонского двора никогда не будет столько средств, чтобы соревноваться с вами в аукционных баталиях. Но оставьте хоть что-то и для меня! Как же я смогу пополнить свою скромную коллекцию, когда все торговцы антиквариатом усвоили одно: стоит привезти полотно признанного мастера или редкую книгу, и русские обязательно купят ее за любые деньги!

Этот человек был бесконечно далек от суровой политики, а от военных дел – еще дальше. Главной целью и подлинной страстью его жизни, как мне уже докладывала тайная канцелярия, являлось изящное искусство. Он самозабвенно собирал свою коллекцию: редкие образцы живописи, античные статуи, изысканные ювелирные изделия.

Вот только финансовые реалии наследника саксонского курфюрста разительно отличались от тех колоссальных сумм, которыми мог спокойно оперировать, к примеру, мой наследник Петр Алексеевич. Большинство европейских дворов жили весьма скромно. Было бы иначе и те войска, что прибыли ко мне для усиления от Августа, не составляли бы как бы не четверть всех сил, которыми обладает польский король и одновременно саксонский курфюрст.

И, глядя на сидящего передо мной принца, я всё больше укреплялся в мысли: корону Речи Посполитой он жаждет получить прежде всего ради того, чтобы расширить финансовые возможности для своих эстетических изысканий, а вовсе не для того, чтобы утруждать себя дипломатией и нудным управлением.

– Я безмерно благодарю вас, Ваше Величество, за то, что вы соблаговолили предоставить мне подробный реестр тех замечательных картин, которые скупила по всей Европе ваша супруга, – тем временем с придыханием добавил он.

Я мысленно усмехнулся. А ведь в самом начале нашей беседы из моих уст прозвучал даже не тонкий намек, а прямое, тяжеловесное предложение от лица императора Всероссийского. Я открыто заявил, что готов поддержать Фридриха Августа в его скорых претензиях на польский престол. Я собирался с холодным расчетом обсудить именно это. Как и то, какие конкретные территориальные преференции получит Россия в Речи Посполитой, когда королем нашего извечного политического соперника станет вот этот увлеченный холстами молодой мужчина. А он всё о картинах…

Признаться, память из моей прошлой жизни услужливо подкидывала мне хрестоматийный портрет Августа III. И тот человек, что сейчас гостил в моей резиденции, был абсолютно, категорически не похож на то изображение, доступное мне в будущем. На том музейном холсте я помнил одутловатого, откровенно страдающего тяжелым ожирением монарха с обрюзгшим лицом – не с одним и даже не с двумя, а, наверное, с тремя тяжелыми подбородками. Сейчас же в кресле напротив сидел относительно стройный, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями мужчина, который был мало похож на себя же образца эдак через пятнадцать лет.

– Я думаю, принц, что моя супруга непременно подберет в наших запасниках какое-нибудь несомненно великое произведение искусства, дабы сделать лично вам достойный подарок, – мягко произнес я, аккуратно заманивая будущего польского короля в свои цепкие политические лапы.

В моей же голове в этот момент зрел куда более масштабный план. Для меня несомненно стоял главный вопрос: а нужна ли вообще Польша в том виде, в котором она существует сейчас, Российской Империи? Мой внутренний стратег отвечал: категорически нет. И, возможно, коренные польские территории – так называемую Великую Польшу или Мазовию – я бы не стал интегрировать в состав Империи, оставляя их как буфер. А вот исконно русские земли, восточные кресы – белорусские территории и земли Малой Руси (то, что поляки прибрали к рукам, а в будущем назовут Малороссией и Украиной) – вот это всё нам было жизненно необходимо вернуть под скипетр Романовых.

– Так может, друг мой, отложим ненадолго дела искусства и поговорим о том, что может ждать Польшу и Саксонию в ближайшем будущем? – я слегка подался вперед, глядя ему прямо в глаза. – Не кажется ли вам, принц, что Речь Посполитая окончательно изжила себя как государство?

– Да? Вы так считаете?

Провокация была запущена.

Я неплохо знал историю и помнил, из-за какого сложного комплекса причин в свое время распалась Речь Посполитая. Дело было даже не в том, что элементарно усилились соседи, которые в итоге просто сожрали эту огромную, но внутренне слабую страну, поначалу даже не поперхнувшись.

Хотя стоит признать, что тяжелая «изжога» от интеграции этих строптивых польских земель потом ощущалась во всей Российской Империи веками, вплоть до того момента, пока поляки не получили новую государственность. Впрочем, после этого наше противостояние стало еще жестче.