Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Сейчас этот странный сержант бился как разъяренный лев. На гребне ретраншемента его взяли в клещи сразу четверо турецких аскеров. Они грамотно теснили его, отрезая от своих и не давая другим русским егерям подойти на выручку командиру. Судя по тому, что они кололи штыками с оглядкой, Гаврилова явно желали взять в плен живым.

Матюшкин, наблюдавший за этой схваткой со своего наблюдательного пункта, поначалу даже дернулся, инстинктивно повернувшись к адъютанту, чтобы отдать какой-то приказ… Но тут же осекся. Чем он, главнокомандующий армией, мог сейчас помочь одному-единственному сержанту в этой мясорубке? Ничем.

Так что фельдмаршалу оставалось лишь стиснуть зубы и наблюдать. И, к его удивлению, развязка наступила мгновенно. В какой-то момент, когда кольцо врагов сжалось до предела, Гаврилов неуловимым движением выхватил из-за спины заряженный пистолет и в упор разрядил его в грудь ближайшему турку. Тут же откинув дымящийся ствол, сержант выхватил второй и снова выстрелил, пробив голову второму нападавшему. Матюшкин даже крякнул от одобрения: это ж какую железную выдержку и хладнокровие нужно было иметь унтеру, чтобы не поддаться панике, не разрядить пистолеты раньше времени, а сберечь их на самый критичный, смертельный момент!

Расчистив пространство, Гаврилов рванул чуть в сторону, навстречу третьему осману, который уже заходил ему почти за спину. Сержант сделал короткий ложный выпад. Турок купился и жестко подставил блок, скрестив свою фузею со штыком русского, но Гаврилов гибко извернулся и с невероятной силой, снизу-вверх, впечатал окованный железом приклад прямо в челюсть врага. Раздался тошнотворный хруст. Удар был такой страшной силы, что казалось, голова турка прямо сейчас оторвется от туловища и полетит в ров. Осман рухнул как подкошенный, закончив свой жизненный путь.

Воспользовавшись замешательством последнего выжившего врага, сержант разорвал дистанцию, отскочив метров на двадцать по траншее, и тут к нему на помощь наконец-то подоспели свои. С фланга по прорвавшимся на гребень туркам тут же ударил дружный залп метких стрелков, который мгновенно проредил ряды наиболее сильных и удачливых штурмовиков, сумевших дожить до этого момента.

– Трубите первое отступление! – резко опустив подзорную трубу, бросил Матюшкин.

Он буквально спиной почувствовал, как напряглись штабные. Он прекрасно видел эти немые, недоуменные взгляды других офицеров свиты. Они явно считали, что своим приказом главнокомандующий прямо сейчас обесценивает кровь и героизм русских солдат, продолжавших отчаянно рубиться на гребне вала.

И это было странно. Ведь все эти тактические маневры с заманиванием противника подробно обсуждались на военных советах накануне! Более того, Матюшкин понимал, что даже в какой-то степени повременил с этим приказом. Начинать отход нужно было именно сейчас, иначе станет слишком поздно. Главный страх фельдмаршала заключался в том, что обезумевшие от крови турки на плечах отступающих русских егерей могут на рывке ворваться во вторую, основную линию обороны.

Сквозь грохот боя Гаврилов услышал пронзительный сигнал рожка.

– Всем уходить за вторую линию!! – срывая голос, прокричал сержант, дублируя приказ.

Егеря начали организованно откатываться назад, по ходам сообщения. Но сам Гаврилов остался на месте, лицом к наступающему врагу. С ним же, не сговариваясь, остался и его плутонг – те десять обстрелянных, верных товарищей, которые за месяцы боев спаялись в единый, нерушимый боевой организм.

Они собирались стать арьергардом. Их задачей было любой ценой хоть ненадолго задержать турок здесь, на первой линии, чтобы османы не смогли разогнаться и ворваться на спинах отступающих егерей в основные редуты. Гаврилов, как опытный вояка, прекрасно понимал страшную истину: если возникнет реальная угроза прорыва второй линии, русская артиллерия не будет разбирать, где свои, а где чужие, и ударит шрапнелью, накрывая в том числе и отступающие русские части. Этого допустить было нельзя.

В пролом на валу, завывая, выскочила свежая толпа – человек двадцать янычар устремились прямо на этих десятерых смельчаков.

Русские ответили синхронно. Прогремел слитный залп из пистолетов и неразряженных штуцеров. Пятерых передовых турок словно ураганным ветром сдуло с насыпи. Падая под ноги своим же, убитые и раненые османы своими телами создали кровавую пробку, помешав задним рядам с ходу перепрыгнуть бруствер. Тем самым они спасли плутонг Гаврилова – враги не смогли навалиться всем скопом, и теперь их ждала плотная стена из десяти ощетинившихся русских штыков.

А потом началась та самая беспощадная рукопашная схватка. Новые армейские уставы, написанные по передовым правилам войны, гласили: если командир допустил дело до штыковой – значит, тактика провалилась, и бой уже наполовину проигран. Но, парадоксальным образом, именно к этому «провалу» русские полки готовили с устрашающей основательностью.

Уклон. Резкий, ломающий кость удар кованым сапогом в коленную чашечку одному из наседающих турок. Тут же молниеносный перенос внимания на другого – тот делал отчаянный выпад тяжелым ружьем с примкнутым граненым штыком. Гаврилов, танцуя в этой кровавой мясорубке, сделал спасительный шаг в сторону, уходя с линии атаки, но… спиной натолкнулся на точно такой же выпад третьего османа. Холодная сталь с тошнотворным хрустом вошла в бок, легко пропоров плотное сукно егерского мундира и глубоко разрезая плоть.

В эту краткую секунду Гаврилов горько пожалел, что до их взвода так и не доехали легкие стальные кольчуги, которыми командование в последнее время решило экипировать подобные штурмовые и ударные роты. В пробитом боку резко стало горячо. Густая, липкая кровь обильно, толчками полилась вниз, пропитывая панталоны. Но эта страшная боль почему-то не парализовала волю, а лишь подстегнула сержанта, впрыснув в кровь звериную ярость. Он начал действовать еще более решительно и безжалостно.

Уклон от очередного турецкого лезвия. Страшный, дробящий ребра удар прикладом в живот опешившему осману. Тут же сержант вывернулся всем корпусом и снизу-вверх нанес жесточайший удар локтем, напрочь вышибая дух из следующего вражеского солдата. Кто-то из своих бойцов сбоку тут же добил оседающего турка коротким уколом в грудь.

Мясорубка на гребне продолжалась. Меткие стрелки с флангов сконцентрировали весь свой огонь именно на этом пятачке. Турки скапливались здесь в огромном количестве, но из-за узости прохода и плотного русского свинца не могли навалиться всей массой на десяток… Нет, уже всего лишь на семерых оставшихся на ногах русских защитников.

– Господь Вседержитель, сбереги их души! – тихо перекрестившись, прошептал бледный прапорщик-артиллерист.

Ему на батарею только что поступил страшный приказ: двумя гаубицами закинуть разрывные воздушные бомбы прямо на этот гребень вала. Туда, где горстка смельчаков всё еще сдерживала османскую орду. Командованию было кристально ясно, что жить и сражаться этим егерям оставалось от силы пару минут, а прорыва допустить было нельзя.

Каким-то животным, первобытным чутьем Гаврилов спиной почувствовал, что в их сторону уже летят русские бомбы. Он хотел было вскинуть голову, посмотреть на затянутое пороховым дымом небо, возможно, в самый последний раз в своей жизни, но на это не было времени. Руки действовали сами по себе. Его штык, обагренный кровью не менее чем семерых врагов, молниеносно устремился к восьмому, с хрустом пробивая осману череп прямо между глаз – и намертво застревая в кости.

Сержант попробовал резким, заученным движением выдернуть свою облегченную фузею, служившую ему сейчас копьем. Но силы от потери крови уже стремительно покидали его. Мощи на рывок не хватило. И в это же мгновение один из подскочивших янычар со всего размаху ударил Гаврилова кованым прикладом по голове, сбивая унтера с ног. На упавшего русского сержанта тут же навалилась гора тяжелых турецких тел. Раненые, убитые, да и живые османы, сбитые с ног напирающей сзади толпой, сплошным ковром падали в эту жуткую кучу-малу, погребая под собой теряющего сознание Гаврилова.

Оставшиеся бойцы его плутонга – теперь их было всего лишь четверо – продолжали истошно, люто отбиваться. Они четко осознавали, что проживают последние секунды своей земной жизни, но желали лишь одного: забрать с собой в ад как можно больше врагов.

По полкам давно ходила дерзкая байка, будто государь-император как-то в сердцах сказал: «Если по какому-то нелепому недоразумению или канцелярской ошибке русский солдат и попадет в ад, то поверьте – в аду он быстро станет лучшим!». Раньше, сидя у костров, молодые рекруты испуганно крестились на эти слова, считая их страшным богохульством. А сейчас… сейчас на закопченных, залитых кровью лицах умирающих егерей вдруг появились жуткие, оскаленные улыбки. Они умирали, получив уже по нескольку тяжелых ран, истекая кровью, едва держась на непослушных ногах. У них уже не было сил на правильные фехтовальные выпады, но они, сбившись в кучу, слепо тыкали в напирающую толпу окровавленными штыками, пытаясь достать хотя бы еще одного турка, прежде чем свет окончательно померкнет.

– Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! – прямо в воздухе, над самым гребнем первой линии обороны, с оглушительным треском разорвались русские шрапнельные снаряды.

Артиллеристы применили особый вид боеприпаса: поражающих элементов в этих разрывных бомбах было куда больше обычного, хотя сами свинцовые и стальные шарики были мельче. Но этого смертоносного града оказалось настолько много, что весь гребень покинутого вала был им буквально перепахан. Не осталось ни единого квадратного метра изувеченной земли, куда бы с дьявольским свистом не впились десятки картечин, безжалостно перемалывая плоть – как живых, так и мертвых. Турецкий авангард, погребший под собой плутонг Гаврилова, оказался в самом эпицентре этого стального шторма.

А в это время измученные остатки Первого и Второго егерских полков, успевшие разорвать дистанцию, уже организованно откатились на вторую линию обороны. Там их встретил и поддержал плотным ружейным огнем свежий егерский полк, сформированный буквально пару месяцев назад из молодых рекрутов. Необстрелянная молодежь била не совсем умело, порой торопясь и суетясь с перезарядкой, но даже этой свинцовой стены оказалось более чем достаточно. Наступательный порыв турок к тому моменту уже окончательно выдохся.

Те передовые порядки османов, что всё-таки сумели преодолеть первый вал и вырваться на оперативный простор перед второй линией русских редутов, по инерции рванули вперед. Вначале они бежали бешено, с фанатичным ревом, даже не до конца понимая, что происходит вокруг. Но когда этих обезумевших штурмовиков разом, словно невидимой косой, срезала плотная стена из русских пуль, задние ряды вдруг замерли.

Турки, спешащие следом по трупам своих товарищей, резко осознали страшную реальность. В их затуманенных религиозным экстазом головах резко прояснилось, и инстинкт самосохранения властно взял верх над слепой яростью. Они развернулись и в панике побежали прочь, побросав тяжелые фузеи. Османские офицеры уже ничего не могли поделать с этой лавиной обезумевших от ужаса беглецов. Тем более что самих командиров у турок осталось критически мало: одной из главных тактических задач русских егерей на протяжении всего боя было прицельно выбивать именно офицерский состав противника.

А позади, над первой линией русской обороны – теперь полностью оставленной вместе с искореженными, заклепанными при отходе артиллерийскими орудиями – продолжала безжалостно свистеть шрапнель. Тяжелые русские гаубицы методично укладывали в толпу воздушные бомбы, сея окончательную смерть и первобытную панику в рядах застрявших в дефиле турок.

В это же самое время, пока османская пехота умывалась кровью в центре, на левом фланге с тяжелым скрипом открывались массивные крепостные ворота. Из них стройными, безупречными колоннами начали выходить и выстраиваться для масштабной вылазки свежие регулярные части.

Их вел в решительную обходную контратаку во фланг увязшему турецкому воинству опытный полководец – фельдмаршал Петр Петрович Ласси. Русские штыки грозно блестели в пороховой мгле, полки шли как на парад, готовые одним ударом смять порядки визиря.

Вот только убеленный сединами фельдмаршал еще не знал, что именно этот дерзкий маневр хитроумное турецкое командование предвидело заранее и готово к нему.

От автора:

Артист из 90-х очутился в нашем времени в теле молодого парня-неудачника. Вместо красных дорожек утренники, гонорар – шаурма. Но он вернет себе славу и популярность! /reader/623501

Глава 17

Перекоп.

7 июля 1726 года.

Русские линейные полки вышли из укрытий Перекопа и выстраивались по всем законам передового воинского искусства. Более того, строй был инновационный. Никто в Европе еще даже не помышлял о том, чтобы использовать во время подобных масштабных баталий знаменитый «косой строй» и перестраиваться прямо по ходу сражения, гибко реагируя на действия противника.

Век классической линейной тактики превращал войну в примитивный балет слепых исполинов. Две многотысячные армии выстраивались в параллельные линии, сближались под барабанный бой и начинали методично, залп за залпом, расстреливать друг друга в упор сквозь густой пороховой дым.

Побеждал тот, как правило, у кого оказывались крепче нервы и толще слой пушечного мяса. Ну и кто держал строй, быстрее перезаряжался. Это была война на истощение, прямолинейная и безжалостная, где любая попытка сложного маневра приводила к разрыву строя, хаосу и неминуемой гибели.

А вот косой строй, который в иной реальности ввел Фридрих Прусский, прозываемый еще некоторыми историками будущего, как Великий, ломал эту порочную геометрию смерти. Она и позволила пруссакам, имея куда как меньше ресурсов и численности армии, побеждать на полях европейских войн.

Суть построения была гениальна в своей жестокой расчетливости: вместо того чтобы равномерно размазывать силы по всему фронту, армия намеренно «оттягивала» один из своих флангов назад, выводя его из-под удара противника. Одновременно на другом фланге, за счет высвободившихся резервов, концентрировался бронированный, подавляющий кулак.

Ну и часть вражеской линии оставалась либо не у дел, либо же ломана строй, пытаясь маневрировать. Добиться от войск такой дисциплины, чтобы иметь возможность быстро выстроить маневр по косой линии… Нет, почти невозможно.

В кинематографичной реальности боя это выглядело бы так: враг ждет фронтального удара, его линия натянута, как струна. И вдруг наступающая русская армия, прямо на ходу, в клубах дыма, начинает смещать центр тяжести. Левое крыло притормаживает шаг, оставаясь вне зоны эффективного мушкетного огня, а правое, усиленное отборными гренадерами и артиллерией, ускоряется, обрушиваясь на край вражеского построения сокрушительной стальной волной.

Это удар тяжелого топора в хрупкий сустав. Вражеский фланг сминается, линия лопается, и русские полки начинают сматывать порядки противника, как ковер, расстреливая их во фланг и тыл.

Но знать теорию – одно. Воплотить ее на изрытом ядрами поле – задача почти невозможная для армий этого времени. Как русским полкам удалось достичь этого абсолютного превосходства?

Ответ крылся в дьявольском труде и полном сломе устаревшей военной машины.

Во-первых, шаг. Точный, выверенный до миллиметра единый каданс. Русские батальоны учились маршировать не под крики офицеров, а под глухой, гипнотический метроном полковых барабанов. Семьдесят пять шагов в минуту – в атаке, сто двадцать – при перестроении. Месяцы изнурительной муштры на плацах сделали из крестьянских парней единый живой организм, способный не ломая строя переходить из колонны в линию и обратно прямо под огнем.

Впрочем, ведь не новичков учили, хотя на двух старослужащих и приходился один новобранец. Это были лучшие из лучших.

Во-вторых, унтер-офицерский каркас. Сержанты с эспонтонами и алебардами перестали быть просто «палочниками», избивающими отстающих. Они стали железными ребрами батальона. Именно они, ориентируясь на флажки линейных, выравнивали ряды на ходу, заставляя шеренги накатываться на врага идеальной диагональю, не разрывая дистанции.

И, наконец, психология. Традиционная армия Европы держалась на страхе перед палкой капрала. Новая русская армия держалась на осознанной ярости и доверии к маневру. Солдату объясняли, зачем и почему. Ему дали надежду на то, что можно будет еще успеть начать новую жизнь после армии. Но то, как ты будешь служить, от этого зависит, с каким стартовыми подъемными начинать новую жизнь.

Ну и награды… Георгиевский крест, Солдатский, сулил не только серебряную побрякушку на груди, но и деньги. Солдат мог получить еще и медали «За мужество», «За честную службу», «За наставничество» «За ранение». И все это так же сопровождается выплатами. Не большими, но все же, и три-пять рублей получить солдату – это великое благо.

Солдаты были мотивированы и это тоже влияло на возможности исполнения косого строя. Они оттягиваемого фланга больше не паниковали, видя, что товарищи уходят вперед, – они знали свой маневр. Бойцы хладнокровно стояли под редким огнем, опираясь на мушкеты, и наблюдали, как их ударное крыло неумолимой зеленой лавиной вгрызается во вражеские порядки.

Фельдмаршал Петр Петрович Ласси прекрасно понимал, что сильно рискует, когда приказал использовать инновационную тактику. Турки могли просто не пойти в правильные пехотные линии. Они могли по старинке начать хаотичную, но сокрушительную атаку всем корпусом янычар, стремясь смять порядок массой, как неоднократно делали это в прежних кампаниях.

Однако не использовать такую возможность – когда османы сконцентрировали свой главный удар на позициях Донской армии – и не попытаться зайти к ним во фланг быстрым и, как рассчитывали в русском штабе, победоносным маневром, казалось сущим преступлением.

– А вот это хорошо! – словно пропел какую-то веселую детскую песенку старый фельдмаршал Ласси, произнеся это по-английски.

А потом он еще взял «царской воды» – лимонада, привезенного в составе «генеральского довольствия» из самого Петербурга. Дорогая вещь… И вкусная и газы щекочут нос.

Действительно, всё складывалось как минимум неплохо и в рамках самых оптимистичных ожиданий штаба. Турки начали выводить свои линии навстречу.

Мерно, словно биение огромного сердца, стучали русские барабаны, трубачи выдували медь из своих труб, задавая ритм наступлению. Русская пехота, монолитно выйдя за Первую линию обороны и выстроившись, начала неумолимое движение в сторону своих оппонентов.

Намеренно, чтобы турки не замешкались и начали встречное построение своих линий, вперед выдвигалось всего лишь три полка. Но это были не просто рядовые солдаты, прошедшие стандартную муштру. Это были избранные из лучших, чьи подразделения на пыльных плацах освоили сложнейшую науку косого строя лучше, чем кто бы то ни было в Российской империи.

Они шли пугающе красиво, идеально чеканя шаг. Заходили немного наискось, уступом, чтобы подставлять турецким стрелкам как можно меньшую фронтальную площадь. Те же батальоны, что шли косым строем и перестраивались на ходу, заходили османам почти в тыл, создавая на одном узком участке колоссальное огневое и численное преимущество даже этими относительно скромными силами.

По сути, косой маневр отсекал практически половину всей турецкой линии, которая мгновенно терялась и не знала, что делать. Османские паши могли бы попробовать сомкнуть ряды и попытаться зайти русскому строю во фланг, но линейная пехота Ласси отрабатывала подобные контрмеры до слепого автоматизма. К тому же русская артиллерия начала работать с такой убийственной частотой, что туркам было физически немыслимо даже помыслить о начале сложного флангового удара.

Да и для того, чтобы быстро собрать рассыпающиеся под огнем войска и произвести столь сложный маневр прямо в поле, турецкая армия была просто не приспособлена. Никому из османских командиров даже в голову не пришло бы пробовать совершать подобные перестроения – это неминуемо вызвало бы полнейший хаос. В такой неразберихе плотные турецкие соединения оказались бы как слепые котята перед стаей волков, без малейших шансов на успех или хотя бы на выживание.

Петр Петрович Ласси знал в теории, как должна работать косая атака, и догадывался о ее высокой результативности, но всё равно – чтобы до конца понять, насколько эффективно подобное построение, необходимо было проверить его в настоящей кровавой мясорубке. И результат превосходил ожидания.

И вот теперь османы просто растерялись. Пространство между двумя оборонительными линиями, ставшее полем для классического линейного боя, окончательно и бесповоротно оставалось за русскими войсками – за их передовой тактикой, новейшим вооружением и железной, недрогнувшей выучкой солдат.

Некоторые турецкие офицеры, стиснув зубы, откровенно ждали приказа на отступление. Они, как люди военные, прекрасно понимали, что их пехота сейчас является всего лишь приманкой. То и дело посматривали себе за спину, нет ли какого приказа. Нервозность сказывалась и на солдатах.

Но быть тем самым глупым живцом, на которого ловят крупную рыбу, и непременно погибнуть в этой мясорубке ради чужих маневров, никому не хотелось. Однако спасительного приказа на отход так и не последовало.

– Бах! Бах! Бах! – с флангов начали методично работать русские меткие стрелки, которых в этих русских полках, исполняющих «косой маневр», набиралось до целой роты.

Когда по сбитым турецким линиям ударяет почти сотня нарезных штуцеров, да еще и без права на промах – а промахнуться было невозможно, так как турецкие солдаты стояли, плотно прижавшись плечом к плечу, – это превращалось в устрашающую силу. За один только нестройный залп штуцерников на землю валилось до полусотни убитых и раненых османов, хотя русские стрелки-штуцерники били не залпами, а каждый по своей цели, выцеливая командиров.

А линия шла… Из-за убийственной эффективности русского косого строя получалось, что половина всей турецкой линии, состоящая из более чем шести тысяч пехотинцев, просто оставалась не у дел, не имея возможности вступить в бой. Другая же часть начала стремительно таять еще до непосредственного огневого соприкосновения, теряя под метким огнем штуцеров практически по два бойца каждую секунду.

Это было бы не так критично, если бы у турок оставался хоть малейший шанс ответить русским свинцом. Какая-то одна османская рота, у которой сдали нервы, наверняка нарушая приказы своего командования, в панике открыла неприцельный огонь в сторону наступающих егерей. Но дистанция была слишком велика, и этот жидкий залп лишь распугал парящих в небесах воронов, которые уже стягивались к полю в ожидании скорого кровавого пиршества.

Наверное, с тактической точки зрения было бы логичным, чтобы русские полки сейчас остановились или крайне медленно продолжили продвижение, чтобы иметь возможность вот так, без прямого соприкосновения, безнаказанно расстреливать турок издали. Однако разведка доносила, что на сцену этого кровавого спектакля уже готовилась выйти тяжелая турецкая кавалерия – закованные в броню сипахи. Они собирались обрушиться на фланги русского косого строя и тем самым поставить под серьезную угрозу всю вылазку Ласси.

Поэтому медлить было нельзя. Пространство постепенно, но неуклонно сжималось, оставляя всё меньше и меньше спасительного расстояния между двумя армиями.

И вот дистанция сократилась до ста пятидесяти метров. Чуть меньше… Русская косая линия как по команде замерла, встав монолитной стеной. Турки судорожно попытались выровнять свое построение, чтобы оказаться фронтом напротив русских, однако в суете лишь окончательно изломали и перемешали собственную линию.

– Ба-бах! Бах! Бах! – раздался оглушительный, слаженный до звона в ушах залп тысяч новых русских фузей.

К слову, это оружие было не только русского производства. Из-за огромных потребностей армии, помимо тульских и демидовских заводов, часть заказов на изготовление новых облегченных фузей была размещена еще и на голландских мануфактурах. Но в целом технология и чертежи были полностью русскими.

А главное – именно русские солдаты сейчас держали эти фузеи в мозолистых руках и хладнокровно стреляли из них, демонстрируя великолепные, для большинства турок просто недосягаемые навыки скоростной и меткой стрельбы.

В нынешней русской армии боевые стрельбы проводились никак не реже одного раза в неделю. До шести раз в месяц! По меркам европейских армий того времени это была просто немыслимая, колоссальная трата пороха, свинца и ресурсов на обучение личного состава. Для сравнения: даже в легендарной армии Петра Великого, которую император выстраивал в спешном порядке, чтобы противостоять вышколенной шведской машине, пороховые стрельбы проводились от силы раз в месяц.

И эти тренировки дали страшный результат. Турецкую пехоту словно выкашивала огромная невидимая старуха с косой – люди падали десятками и сотнями, сметенные свинцовым шквалом. На поле боя уже было практически ничего не разглядеть. Густые, едкие пороховые газы белесым саваном заволокли всё пространство между оборонительными линиями, скрывая в своих клубах кровь, смерть и агонию противоборствующих сторон.

Но русские пехотинцы продолжали методично перезаряжать фузеи и наступать, а вот от турок ответного слаженного залпа так и не последовало. Да там просто уже некому было стрелять. Оставшиеся в живых османские офицеры было дело попытались выстроить своих ошеломленных солдат в некое подобие боевой линии, но ряды приходилось постоянно и крайне сильно ужимать, переступая через тела убитых товарищей и тех, кто сейчас в агонии корчился на земле от смертельных ранений.

И вот, как и предполагалось, у кого-то из турок не выдержали нервы – один турок бросил ружье и побежал, следом за ним сорвался другой, и уже через секунду началось повальное, паническое бегство назад.

Фельдмаршал Ласси мысленно потер руки, выпил «царской воды», из которой правда уже вышел газ. Но разочарования по этому поводу не случилось.

В его понимании тактически это сражение на данном участке было уже выиграно. Оставалось лишь грамотно закрепить результат. Потому он немедленно дал приказ на выдвижение резервов вперед, обоснованно полагая, что если с налета будет захвачена ближайшая турецкая траншея, то это только укрепит обороноспособность всего Перекопа.

А возможно, этот стремительный контрудар даже станет тем самым переломным моментом во всей этой изматывающей войне. Ведь, судя по тому, какие обнадеживающие сведения стали приходить со стороны Донской армии, фельдмаршал Матюшкин тоже начал масштабную контратаку и уже успешно теснит турок на многих направлениях.

– Пошлите на усиление пехоте еще два драгунских полка! – распорядился Ласси, не отрывая взгляда от подзорной трубы.

В его резервном распоряжении был еще и тяжелый кирасирский полк. Как обоснованно считал главнокомандующий, эти закованные в кирасы гиганты могли бы прямо сейчас одним своим грозным видом распугать всех турецких сипахов, которые стали выходить на исходные позиции и выстраиваться для контратаки. Но Ласси пока жалел элитную тяжелую кавалерию, приберегая ее для самого решающего удара.

Между тем монолитный русский косой строй, как единый живой организм, развернулся фронтом по отношению к той части турецкой пехотной линии, что до этого оставалась не у дел. К той самой, которую благодаря блестящему геометрическому маневру удалось отсечь в начале боя и оставить лишь в роли беспомощных зрителей, наблюдавших, как их товарищей перемалывает русская передовая тактика и огневая мощь.

Теперь настал и их черед. Всё повторилось в точности, как и минутами ранее. А с учетом того, что меткие стрелки-штуцерники начали отрабатывать по этой части турецкого построения еще заранее, методично выбивая командиров, многие османы даже не стали дожидаться очередного свинцового шквала из русских фузей и начали панически разбегаться.

Так что русские пехотинцы, когда произвели очередной сокрушительный залп и с громогласным «Ура!» ринулись в штыковую атаку, чаще всего кололи турок уже в спину. Они почти не встречали организованного сопротивления, так как османы массово бросали тяжелые ружья и амуницию, дабы иметь больше шансов налегке убежать от преследования.

А учитывая тот немаловажный фактор, что в новой русской армии огромное внимание стали уделять физической подготовке солдат, в том числе и марш-броскам в полной выкладке, русские егеря оказывались выносливее, быстрее и ловчее своих противников. Прибавьте к этому боевой азарт, пьянящую эйфорию и несокрушимый дух победы, вселившийся в сердца солдат, – и станет ясно, что у этих бегущих турок просто не оставалось шансов на спасение.

Их безжалостно кололи штыками, им стреляли вслед. Вся первая турецкая линия, составлявшая еще недавно почти шесть тысяч отборных, прекрасно подготовленных воинов, буквально растворялась на глазах, превращаясь в одно сплошное кровавое пятно на страницах крайне неприятных для Османской империи исторических воспоминаний.

Но посреди этого грандиозного успеха что-то начало сильно настораживать старого главнокомандующего.

– Почему их сипахи до сих пор не идут в бой? – прищурившись, резко спросил командующий Южной русской армией у своей свиты.

Но никто из штабных офицеров не смог ему ответить, лишь недоуменно переглядываясь. У самого фельдмаршала в мыслях крутилась какая-то ускользающая деталь, зудящее предчувствие подвоха, не дававшее возможности сформировать правильный ответ на свой же вопрос. И с каждой секундой промедления турецкой кавалерии в душе старого, опытного вояки зарождалось всё больше и больше тягучей тревожности.

И тут, когда наступающие русские полки уже подошли практически вплотную к первой линии турецких укреплений, когда солдаты с примкнутыми штыками уже готовились с победным криком прыгать в траншеи, чтобы начать беспощадный рукопашный бой…

– Ба-бах! Бах-бах-бах!

Искусно замаскированная за ветками, фальшивыми кустами и земляными брустверами, до последней секунды молчавшая турецкая артиллерия яростно выплюнула в упор тонны свинца.

Наступающие русские батальоны, уже практически рассыпавшиеся по плутонгам для удобства атаки, в одно мгновение умылись кровью.