Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Перекоп.

7 июля 1726 года.

Турецкая ловушка сработала. Пусть и огромными для себя жертвами, но прямо сейчас шло уничтожение лучших русских солдат и офицеров.

Отборная французская картечь с ужасающим воем рвала человеческую плоть. На такой убийственно короткой дистанции каждый стальной шарик легко прошивал навылет одного, а то и двух-трех русских бойцов, буквально отбрасывая их истерзанные тела прочь от турецких траншей.

Тотчас же тревожно забили полковые барабанщики, отчаянно трубя сигнал к отступлению. Уцелевшие офицеры, срывая голоса в пороховом грохоте, стали командовать, пытаясь привести в чувство оставшихся на ногах солдат и не дать организованному отходу превратиться в паническое бегство. Они порой за вороты тянули солдат, направляя растерявшихся, а других так и получивших контузию, солдат. Другие залегали, понимая, что картечь тогда имеет куда как меньше шансов убить. Выгадывали моменты перезарядки турецких пушек, только после вставали и бежали прочь. Но таких, полностью сохранивших рассудительность, оказалось меньше половины.

Но потери от этого внезапного огневого мешка были поистине колоссальными.

Следом вновь ударили турецкие пушки. Но теперь били не те легкие орудия, что были укрыты в засаде и беспощадно фаршировали картечью тела русских героев. Это заговорили тяжелые батареи, стоявшие высоко на валу – мортиры и гаубицы, начавшие вести огонь по высокой траектории, прямо поверх голов своих же пехотинцев.

Если бы в этот момент у турок на батареях оказались еще и разрывные бомбы или шрапнель, то потери атакующих стали бы настолько катастрофическими, что и сотни русских солдат не вернулись бы живыми из этой безумной вылазки.

Но, по счастью для егерей, все снаряды подобного толка османы уже истратили на Донском направлении. Сейчас на головы отступающих летели тяжелые чугунные ядра и болванки. Турки делали это скорее для психологического подавления: чтобы показать свою мощь, заставить русских в страхе шарахаться от каждого залпа и полностью сломать строй при отходе.

Фельдмаршал Петр Петрович Ласси стоял на командном пункте, сжав кулаки до такого хруста, что ногти глубоко впились в ладони, до пускающей сок крови. Он наконец-то понял, что именно не давало ему покоя.

Ловушка! Вокруг него кричали штабные, многие с отчаянием смотрели на главнокомандующего, будто старый ирландец мог прямо сейчас извергнуть из себя некий чудодейственный приказ, способный кардинально всё изменить. Но таких приказов в природе не существовало. Оставалось только стиснуть зубы и смотреть на то, как лучшие русские солдаты истекают кровью, спасая свои жизни и отбегая прочь от смертоносных траншей.

И вот именно в этот критический момент пришли в движение турецкие сипахи. Тяжелая османская кавалерия грозной, закованной в сталь волной начала выдвигаться навстречу отступающим русским. Они шли, чтобы намотать бегущую пехоту на пики и поставить жирную, окончательную кровавую точку во всем этом локальном сражении.

Однако на поле боя уже находились русские резервы. Пусть первоначально они выводились Ласси совершенно для иных целей – для закрепления успеха, – но сейчас свежие драгунские полки не задумываясь бросились спасать свою пехоту. Разворачиваясь на ходу, они стремительной лавиной рванули наперерез двум полкам сипахов, которые вот-вот должны были окончательно растоптать и вырезать русские линейные части.

– Бах-бах-бах-бах! – разнеслось над полем.

По мере скачкообразного приближения к сипахам, русские драгуны, не снижая скорости, хладнокровно разряжали в османскую конницу свои короткие кавалерийские карабины. Тотчас же дымящееся оружие привычным движением отправлялось в специальные чехлы у седел. Из седельных сумок-ольстр тут же выхватывались тяжелые пистолеты. Драгуны сближались, стреляли почти в упор, выбивая вражеских всадников из седел, и лишь только после всего этого с лязгом доставали из ножен свои тяжелые прямые палаши, готовясь к рубке.

Но главное преимущество русской драгунской конницы заключалось, конечно же, в ее огневой мощи. Когда же все стволы оказались разряжены и началась жестокая свалка, выяснилась страшная истина: длинные копья сипахов оказались куда более смертоносным и эффективным оружием для ближнего боя, чем русские тяжелые палаши.

Да и если говорить откровенно, то в новой армии кавалерийской, рукопашной составляющей обучения драгунских полков занимались не так чтобы очень много. Львиная доля времени на полигонах уходила на строевую пехотную подготовку и меткую стрельбу, ведь драгуны рассматривались в первую очередь как ездящая пехота.

Поэтому сейчас, столкнувшись лоб в лоб с прирожденными наездниками, русская кавалерия оказалась в невыгодном положении. Даже от той горстки сипахов, что чудом удержалась в седлах после губительного встречного огня драгун, русские всадники начали нести тяжелые потери. Османы умело орудовали пиками, доставая наших солдат задолго до того, как те успевали нанести удар палашом, и драгунские полки прямо на глазах теряли в этой безжалостной рубке своих лучших бойцов.

Нет, русская конница теряла своих людей не беззубо. Она отчаянно сражалась, рубилась насмерть и всё же не пустила закованных в броню сипахов на оперативный простор, не дав им возможности отомстить и ударить в беззащитную спину уже далеко отошедших русских пехотинцев. Своей кровью драгуны купили пехоте жизнь.

Петр Петрович тяжело опустился на походный стул, который ему вовремя подставил расторопный адъютант. У старого полководца мелкой дрожью подрагивали колени. Да и в целом нервное перевозбуждение, охватившее его после осознания ловушки, было каким-то слишком явным, недопустимым, какого по определению не должно быть у главнокомандующего, хладнокровно отвечающего за жизни более чем восьмидесяти тысяч русских солдат и офицеров.

И дело было вовсе не в том, что этот человек был неопытным юнцом. Напротив, Петр Петрович Ласси являлся одним из самых заслуженных, прошедших огонь и воду командиров, которые вообще оставались сейчас в действующей русской армии. Но прожженный фельдмаршал слишком хорошо понимал, что за такие неоправданные, глупые потери государь император его по головке точно не погладит.

Если первая часть локального сражения была выиграна русскими буквально в одну калитку – с османской линейной пехотой расправились легко, как с несмышлеными младенцами, – то такого кровавого сюрприза от турок, и прежде всего от их искусно замаскированной артиллерии, русский фельдмаршал никак не ожидал. Враг оказался хитрее.

– Это наше явное поражение на данном участке обороны, господа, и я полностью признаю это! – решительно и мрачно произнес Петр Петрович, словно в штабе уже прозвучал суровый обвинительный приговор, и он, как командующий, с горькой честью с ним согласился.

В какой-то момент внутри него поселилось столько сомнений в собственных талантах и возможностей, что он всерьез собирался тут же сложить с себя полномочия главнокомандующего Южной армией – человека, который принимает главные стратегические решения и стоит по иерархии выше, чем успешно наступающий на соседнем фланге фельдмаршал Матюшкин.

Однако, как учил его еще покойный государь император Петр Великий, Ласси волевым усилием заставил себя сделать долгую паузу, перед тем как принимать столь скоропалительное и гибельное для армии решение, основанное только лишь на сиюминутных эмоциях.

– Ваше высокопревосходительство, не казните себя! Это ведь всего лишь одна тактическая вылазка. Турков в ней мы покрошили несоизмеримо больше, чем потеряли сами! – попытался робко приободрить его преданный адъютант.

– Много ты знаешь, юнец! – огрызнулся Ласси, всё же беря себя в руки. Он вовремя вспомнил, что на него во все глаза смотрят подчиненные, и что он уж точно не вправе поддаваться панике, ломая ту систему управления, которую своей монаршей волей утвердил государь. – К утру чтобы у меня на столе лежали все подробные выкладки по тому, как действуют турки! Как разведка допустила то, что мы в упор не заметили скрытых турецких батарей перед самыми траншеями⁈ Что это за высотные пушки на валах, которые прицельно бьют навесом по нашим отступающим порядкам⁈ И еще: я лично из своих собственных денег даю тысячу рублей тому смельчаку, который притащит ко мне на аркане этого хитроумного турецкого пашу-артиллериста, который всю эту засаду устроил!

Пожалуй, впервые за всю кампанию Петр Петрович Ласси искренне сожалел о том, что в расположение войск еще не вернулся Стрельцов, неуловимый комиссар Южной армии. Вот этот человек, с его невероятными шпионскими талантами и диверсиями, наверняка смог бы заранее вскрыть замысел врага или предложить хоть какой-то действенный контрплан.

Но обещание выплатить полторы тысячи рублей серебром за живого и, как потом цинично прояснили адъютанты, тысячу рублей за мертвого турецкого командира – это была весьма внушительная сумма. Целое состояние! Таких денег с лихвой хватало, чтобы в полках немедленно нашлись отчаянные горячие головы, готовые рискнуть всем и ночью отправиться за линию фронта, чтобы достать этого турецкого артиллерийского самородка и приволочь его в русский штаб.

Между тем, когда к позднему вечеру штабными писарями были окончательно подсчитаны все кровавые итоги двух локальных сражений, была составлена общая реляция для столицы. Фельдмаршал Матюшкин, проявив благородство, не настаивал на том, чтобы в итоговом документе пестрели обличительные строки про явную неудачную вылазку войск Ласси. Разумеется, командующие честно описали государю сам факт засады. Но они постарались грамотно сгладить впечатление, перекрыв эту неудачу поистине огромными цифрами общих потерь османской стороны.

– До двенадцати тысяч отборных солдат и офицеров безвозвратно потеряла турецкая армия всего… – сообщали скоро Ласси на Военном Совете.

Казалось, – елей на уши, при том, что русские потеряли шесть тысяч. Но… Такие размены уже укоренились, как поражение.

Но все же в этих коротких локальных столкновениях Россия выигрывала. И если в ближайшие дни случится еще хотя бы три-четыре подобных кровопролитных стычки, они вполне могли бы стать финалом этого нескончаемого генерального боя за Перекоп, окончательно сломив хребет обороняющимся османам.

Нужно только бы решить вопрос с турецкой, или все же скорее, с французской артиллерией.

– Воздушные бомбы у неприятеля, – докладывал Матюшкин. – Сие говорит о том, что нужно быстрее бить ворога.

– Побили уже, – парировал Ласси.

Как же изменилось положение дел и позиции! Ранее было все наоборот, Ласси просто не верил в то, что активным сидением за линией обороны можно наносить большой урон противнику. Теперь, после работы османской артиллерии, он, пусть не хотел себе в этом признаться, начинал опасаться идти в лоб на врага.

Между тем, доклад продолжался.

В качестве трофеев были захвачены тридцать два турецких орудия, пять расшитых золотом полковых знамен и чуть менее двух тысяч пленными. Легкораненых османов в этот раз в турецкие потери даже не стали вписывать, хотя счет им шел на многие сотни.

При этом Матюшкин сознательно не хотел, чтобы итоговая реляция о прошедшем сражении получилась слишком уж бравурной и хвалебной. Как ни крути, а между ним и фельдмаршалом Ласси всегда существовала негласная, но весьма жесткая конкуренция за милость государя.

– Стоим, господа. Пока мы переходим в глухую оборону, – решительно отчеканил Ласси на срочном Военном Совете. – Турки, а может быть, их хитроумные учителя-французы, кажется, нащупали способ, как с нами воевать. Но мы не дадим им передышки. Продолжаем отрабатывать передовые позиции врага меткими стрелками. Дозволяю свободную снайперскую «охоту» всем егерям, свободным от дежурств и караулов. Кроме того, требую от комиссаров Тайной канцелярии немедленно предоставить мне детальные планы работы по подрыву боеспособности противника в его тылу!

Фельдмаршал теперь окончательно и бесповоротно принял стратегию активной обороны, решив по максимуму использовать те технологические и тактические преимущества, которые имелись у новой русской армии. И уже к утру тройки метких штуцерных стрелков в зеленых мундирах массово выползали на охоту в нейтральную полосу. Даже если выбивать в день всего по две сотни турок – а с учетом того, что главная охота будет вестись целенаправленно на турецких офицеров и артиллеристов, – то это нанесет врагу невосполнимый урон.

Параллельно оба командующих договорились о том, что необходимо срочно усилить санитарные правила в своих многотысячных лагерях. Был издан строжайший приказ: русские солдаты должны чаще мыться в походных банях, пить исключительно кипяченую воду, а лагеря надлежит оснастить глубокими, правильно оборудованными отхожими местами.

Война, как на практике убеждались генералы, – это не только картинное соприкосновение пехотных линий или лихая кавалерийская атака. Это еще и строжайший тыловой порядок, при котором у тебя будут меньше болеть дизентерией и лихорадкой, чем у противника. Солдаты и офицеры должны быть вовремя накормлены, а батальонные комиссары обязаны регулярно разъяснять нижним чинам важность всего происходящего и ту великую историческую роль, которую играет простой русский солдат под мудрым командованием офицера-отца.

* * *

Киев.

12 июля 1726 год.

Старшенькая родила. И в этот день никто и ничто не могло поколебать моего отличного настроения или стереть довольную улыбку с моего лица. Я даже ловил себя на мысли, что был счастлив вдвойне именно оттого, что родила она девочку. Счастье…

Не было в прошлой жизни таких эмоций от рождения внуков. У меня и семьи там не было, чтобы понять, насколько это важно, фундаментально для любого мужчины.

Сложности семейной жизни преследуют меня в новой жизни, но это такая мелочь по сравнению с тем, чтобы не было ничего, никого… Это словно бы вакуум, ничто, где жизни нет, если без семьи. Вот так у меня… Но никому о подобном не скажу, бровью не поведу, ибо не гоже государю печься о семье больше, чем о державе.

Я задавал себе вопрос: а как бы я поступил на месте Николая II, который посылал верные ему силы не в Петербург на подавление революционного движения, а в Царское Село, чтобы защитить свою семью. Очень сложный вопрос, на самом деле. Не дай Бог когда-либо, чтобы стоял такой выбор. Но я ответил… Держава – вот главный крест, я не принадлежу себе.

Но никто не заберет мое право радоваться пополнению в семействе.

Безусловно, с династической точки зрения, для надежной опоры русского трона было бы куда важнее, чтобы в семье рождалось как можно больше мальчиков-наследников. Но, признаться честно, я откровенно боялся того, что этот политический союз моей дочери Аннушки и нынешнего короля Швеции Карла Фридриха даст отпрыска, который всей душой будет ненавидеть Россию. Я опасался, что, возможно, даже воспитание в строгих русских традициях не поможет, и на свет в итоге появится аналог того самого исторического недоразумения – Петра III.

Я прекрасно понимаю, что многие историки будущего, да и просто люди, увлекающиеся альтернативной историей, часто пытаются найти в фигурах Павла I Петровича и Петра III Федоровича (в том самом реальном отпрыске гольштинского герцога и моей старшей дочери) много чего рационального. Мол, правители они были неплохие, просто недооцененные и непонятые своими современниками.

Историю первого, Павла, якобы злонамеренно очернил его собственный сын Александр, который, по сути, и дал молчаливое согласие на убийство своего отца заговорщиками, а потом переписал летописи. Ну а что касается Петра III Федоровича, то тут всё очевидно: Екатерина II просто обязана была опорочить его имя в веках настолько, чтобы ни у кого из подданных даже мысли не возникало усомниться в ее праве на власть. Ей жизненно необходимо было доказать, что насильственная смерть законного императора Петра Федоровича стала исключительно великим благом для спасения всей Российской империи.

Умная и невероятно хитрая была женщина, эта узурпаторша российского трона Екатерина. Ради того, чтобы удержаться на престоле и сохранить абсолютную власть, она не только мужа в грязь втоптала, но и собственного сына Павла в глазах двора выставила едва ли не полоумным психопатом. Так что я нисколько не собираюсь ее обелять. Моя империя и моя династия пойдут совсем по другому пути.

Но вместе с тем этот самый исторический Петр III совершил, на мой взгляд, самое ужасное, самое непростительное преступление, которое махом перечеркнуло вообще всё то немногое рациональное, что он пытался делать, включая подготовку к введению бумажных денег и попытки создания зачатков банковской системы. Он предал русскую армию. Он обесценил великие русские завоевания в Семилетней войне, в горниле которой наша страна потеряла колоссальное количество людей убитыми, умершими от ран и болезней.

Я вот даже не знаю точных исторических цифр, но по моим внутренним ощущениям и выкладкам, впоследствии только кровавая Отечественная война 1812 года могла бы сравниться по масштабам демографических потерь с тем, что отдала Россия за победу в Семилетней войне. Войне, которую мы де-факто блестяще выиграли!

Мы тогда присоединили к Российской империи Восточную Пруссию, жители Кенигсберга уже присягнули на верность нашей короне, а русские полки триумфально взяли ключи от Берлина, вытряся из прусской столицы огромный выкуп только за то, чтобы на ее улицы не зашли вдоволь пошалить дикие калмыки и казаки. И всё это было отдано просто так, одним росчерком пера, ради фанатичной любви к прусскому королю!

И вот подспудно – причем я даже не сразу осознал, что же меня истинно гложет изнутри, – я до одури боялся, что у моей дочери родится именно этот человек. Тот самый предатель русских интересов. А раз на свет появилась девочка – так это же просто замечательно! Найдем ей со временем достойного, знатного жениха в Европе и постараемся сделать так, чтобы Российская империя еще больше укрепила свои позиции на континенте благодаря этому династическому браку.

Очнувшись от этих глубоких размышлений, я огляделся. Сейчас я находился в Киеве и стоял на залитой солнцем площади у древних стен Киево-Печерской лавры. Прямо на моих глазах заканчивался торжественный молебен уходящим на южный фронт солдатам свежего корпуса.

Мне было откровенно плевать на то, что изрядная часть этого регулярного войска, особенно среди наемных офицеров и новых специалистов, состояла либо из убежденных протестантов, либо из ревностных католиков. По моему негласному, но строгому распоряжению все желающие, вне зависимости от их личной веры и конфессии, имели полное право присутствовать на этом православном молебне, стоя плечом к плечу со своими боевыми товарищами.

Более того, я сам настоял на том, чтобы военные полковые священники перед походом не делили солдат на «своих» и «чужих», ведь проливать кровь за интересы России им всем предстояло одинаково красную… И мы потратили время на то, чтобы решить, как быть с этими религиозными аспектами.

Но я стоял и сдерживал глупую улыбку. Что там? Сражение было у Перекопа? Знаю, без подробностей, без подсчета последствий. Пусть ведомство военное проанализирует и доложит. А пока… Господи, спаси и сохрани всех воинов православных, а такоже и иных, кто готов кровь пролить за Россию.

Глава 19

Киев.

12 июля 1726 года.

Звучали разные молитвы, на многих языках. Но прежде всего работали православные священники. Всех, кто был в Киеве вывели на молебен. И в этом была еще одна важная задумка – занять представителей киевского духовенства, чтобы они меньше реагировали на некоторые обстоятельства, что параллельно проходили в городе.

Разумеется, перед этим следовало озаботиться волокитой – выбить письменные дозволения солдат-инородцев, чтобы в случае смертельной раны и отсутствия их полкового пастора, отпеть бедолаг по нашему, православному обряду. Для человека сугубо гражданского, нюхавшего порох разве что на праздничных фейерверках, такой прагматичный, почти бухгалтерский подход к смерти казался бы кощунственным сумасшествием. Они ведь еще даже не выступили, еще не познали вшивой окопной правды, дизентерии и рваного железа в животе!

Но я-то знал наверняка: под картечью атеистов не бывает. Смерть всех ровняет. Я был абсолютно уверен, что больше половины этих бравых протестантов – саксонцев, шведов, немцев, – умирая в душных русских лазаретах под крики хирургов, примут причастие из рук нашего батюшки с потертым крестом, если рядом не окажется кальвиниста или лютеранина. Православные полковые священники, само собой разумеется, проявят должную пастырскую гибкость.

С католиками, правда, всё обстояло куда сквернее. Имперская машина выстраивалась так, что для православного уха скупой протестантский хорал был куда терпимее, чем латинская месса. Католики с их Папой, иезуитами и недавними польскими обидами находились на противоположном, враждебном полюсе. Но ничего, посмотрим, как можно вывернуть и эту проблему на пользу государству…

Грохнул сигнальный выстрел из двенадцатифунтовой пушки, заставив вздрогнуть стекла в окнах. Пора было махать платочками, включать «Марш Славянки», пускать скупую мужскую слезу. Но ничего из этого не было.

Корпус выступал. Мерный, тяжелый гул тысяч кованых сапог и копыт ударил в спрессованную сухую землю, поднимая над киевскими улицами желтое облако пыли. В лучах утреннего солнца слепяще блестели граненые штыки-багинеты, начищенные медные бляхи сумок и тяжелые эфесы офицерских шпаг. Солдаты шли ровными, вколоченными шпицрутенами «коробками», готовые лить свою и чужую кровь за Российскую Империю.

Это было чертовски эмоциональное зрелище. Провожать войско высыпал, казалось, весь Киев. Толпы облепили обочины, деревянные заборы, лезли на крыши подольских камениц. Женщины голосили в голос, бросая под ноги марширующим гренадерам цветы и крестя их вслед; суровые усатые мещане хмуро терли кулаками покрасневшие глаза. Во всем этом разливалось нечто древнее, сакральное – великая жертва на алтарь грядущей победы.

Но главное, ради чего я стоял здесь, на возвышении, вдыхая смешанный запах конского навоза, оружейного масла и дешевого табака, было достигнуто. Киевляне прониклись. Толпа, еще недавно глухо роптавшая на постой войск и реквизиции, теперь чувствовала себя единым организмом с этой армией. Дарованная им сильная эмоция пробила броню местечкового упрямства.

А ведь еще неделю назад пахло порохом совсем иного свойства. Я всерьез ожидал бунта. Ждал, что казацкая старшина мутнет воду, а городские низы возьмутся за вилы. Но сейчас, вглядываясь в эти заплаканные, но восторженные лица, я понимал: мы выиграли эту битву за умы. Мощные, отдающие громом проповеди во всех соборах и, самое главное, в Успенском соборе Киево-Печерской лавры, сделали свое дело.

Напечатанные в лаврской типографии пафосные газетные реляции и раскиданные по ночам агентами «подметные письма» с грамотными призывами – вся эта информационная кампания блестяще сыграла на окончательное укоренение имперского духа в этом древнем русском городе.

В этом мире считай, что никто и не работал с общественным мнением. А зря, судя по всему, что уже было сделано здесь, в Киеве, ранее в Петербурге, подобная работа давала немалые дивиденды. Шло формирование русской нации, сплоченной, монолита, а не лоскутного одеяла, где каждый городок сам по себе.

Как только последний запыленный солдат арьергарда корпуса Бориса Августовича Саксонского скрылся за поворотом, а тяжелые фуры обоза втянулись в лесную просеку, спасительная меланхолия слетела с меня, как старый парик.

Я резко развернулся на каблуках, едва не сбив с ног зазевавшегося адъютанта.

– Срочный государев совет! – рявкнул я, делая первый размашистый шаг в сторону своей временной резиденции.

Свита мгновенно пришла в движение, зашуршала шелками и зазвенела шпорами, семеня следом.

– К себе сходите, доклады возьмите, быстро переговорите с подчиненными. Неча заявляться на Совет неподготовленными, – сказал я, выпроваживая свиту. А сам направился в резиденцию.

Выбирая ставку в Киеве, я стоял перед выбором из двух укрепленных локаций. Первая – Губернаторский двор внутри грандиозной Печерской фортеции, опоясавшей Лавру. Эти неприступные бастионы, гласисы и равелины приказал насыпать еще мой предшественник в этом теле, в далеком тысяча семьсот шестом году. Там, за земляными валами, находились арсеналы, гауптвахты и главные казармы. Место надежное, как сейф, но суровое. Я выбрал его сперва, когда еще не решил вопрос о потенциальных бунтарей-казаков. Сейчас они должны быть уже где-то на подходе к Воронежу, чтобы дальше… В Сибирь.

Однако я выбрал второй вариант для своей резиденции – куда более роскошный, но потребовавший спешной фортификации. Дом Митрополита Киевского в Верхнем, Старом городе. Великолепные двухэтажные палаты в стиле вычурного мазепинского барокко с лепниной, позолоченном резном дереве и изразцовыми печами. Правда, чтобы спать спокойно, мне пришлось приказать обнести подворье двойной цепью рогаток, выставить усиленные гвардейские караулы с заряженными фузеями и перекрыть соседние улицы деревянными шанцами.

Зато теперь Губернаторский двор и Печерская крепость полностью ушли под нужды армии и части моего правительства, которые вынуждены были прибыть в южную столицу Российской империи.

Весь город стал сплошным военным хабом, как сказали бы в будущем. Война требовала таких чудовищных объемов фуража, пороха и провианта, что старых лаврских складов не хватило. Интенданты выгребли всё. Под военные нужды реквизировали даже богатые каменные усадьбы казацкой старшины на Подоле.

Кстати, на днях, инспектируя эти склады на Нижнем городе, я зашел в одну такую усадьбу. Массивные своды, слюдяные оконца, тяжелые дубовые двери с коваными жиковинами… Она мало чем отличалась от теремов, в которых сидели бояре еще в начале правления моего «батюшки» – тишайшего царя Алексея Михайловича. Город застыл в прошлом, но моя армия, печатая шаг, прямо сейчас уносила его в будущее. Правда еще немного постарались зодчие начала века.

А ведь этот Дом митрополита был настолько статусным зданием, что я, признаться, поначалу его просто недооценил. Сам Варлаам Вонатович исправно являлся ко мне на аудиенции в суровую Печерскую цитадель, всем своим видом демонстрируя иноческое смирение. О том, какое вызывающее роскошество скрывается за стенами его резиденции в Верхнем городе, я узнал много позже, да и то – из случайно оброненной фразы одного из киевских дьяков. Явно не лестной фразы. Здесь, впрочем, как и в будущем, люди крайне ревностно относились к стяжательству и жизни в роскоши представителей духовного сословия.

Когда я впервые переступил порог этого здания, то даже крякнул от удивления. По сути, это было эталонное барокко. То самое, которое искусствоведы моего времени назовут «украинским», а кое-кто, скрипя зубами – и «мазепинским».

Внутри резиденция подавляла великолепием. Высоченные своды, тяжелая, покрытая сусальным золотом резьба по дереву, масштабные фрески на библейские сюжеты, в которых явно угадывались лица местных благотворителей. Но истинным произведением искусства были печи, облицованные дорогим полихромным изразцовым кафелем. Изумительная лепота, в которую были вбуханы колоссальные деньги.

Мой Летний дворец в Петербурге, со своими спартанскими голландскими интерьерами, на фоне этих хором казался домиком зажиточного бюргера, да и Зимний серьезно уступал этому царству золота и глазури. Помнится, что Петр Великий как-то Меншикова отчитал за то, что у того во дворце в Петербурге были такие роскошества, что и русский царь позволить себе не мог.

Я шел пешком, в окружении своей охраны. Опасно, не без этого. Но именно тут важно было еще показать, что я не боюсь этого народа, что я считаю его своими подданными. Ну и пусть бы еще дали мне повод затянуть удила, а кому и удавку на шее.

– Государь, Ваше Императорское Величество… – внезапно одернул меня за рукав камзола Макаров.

Я недовольно повернул голову, смерив кабинет-секретаря тяжелым взглядом. Подобная фамильярность, граничащая с нарушением субординации, была совершенно не свойственна моему самому тактичному и доверенному помощнику.

– Что стряслось, Алексей Васильевич? – Ваше Величество, низвергнутый Варлаам… Он вновь у ворот своего былого дома прямо в пыль дорожную улегся. Путь преграждает, – понизив голос, быстро сообщил Макаров, нервно комкая в руках треуголку.

Я усмехнулся. Но быстро посерьезнел.

– Прикажете силком прогнать? Али бока намять? То мигом, – сказал мой сегодняшний начальник смены телохранителей.

Я покачал головой. Еще не хватало делать его мучеником. Ведь того и добивается. Не глупый он, Варлаам.

– Вот же неуемный старец… – я тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – Ну да сам напросился. Давай-ка его, Алеша, под шумок от сегодняшнего праздничного марша, праздника ухода корпуса на войну, тихонько в крытую карету. И с надежным конвоем – на восток. До Казани, а там посмотрим. Думается мне, мы только что обрели первого архиепископа Американского, – криво усмехнулся я.

Макаров понимающе кивнул и растворился в толпе свиты.

А я продолжил шаг, перебирая в голове историю падения этого строптивого иерарха. Варлаам Вонатович был фигурой крупной, и именно он мог составить серьезнейшую оппозицию моему верному цепному псу, патриарху – Феофану Прокоповичу. Собственно, митрополит и встал в глухую оппозицию. Этот киевский владыка просто не соизволил приехать в столицу, посчитав ниже своего достоинства присутствовать на действе, которое я повелел назвать церковным собором, и на котором новым русским Патриархом был избран Феофан.

Логика Варлаама была прозрачна: мол, без присутствия древнейшей Киевской кафедры подобные выборы русского Патриарха не могут считаться каноническими и легитимными. И этим своим высокомерным демаршем он сам, собственноручно, подписал себе политический и духовный приговор.

Однако, рубить с плеча я тогда не стал. Ситуация в Малороссии висела на волоске: часть казацкой старшины уже сидела в казематах Тайной канцелярии, Киев находился в предбунташном состоянии. Если бы я тогда жестко ударил еще и по митрополиту – горожане могли бы взяться за дреколье. Пришлось проявить дипломатическую гибкость.

Варлаам не был арестован. Он просто получил сухое официальное уведомление за подписью нового Патриарха Всея Руси о том, что статус его кафедры понижен. Киевская митрополия прекращала свое существование, становясь отныне Архиепископством Малоросским. Причем территории новой Новороссии из его юрисдикции изымались в отдельную епархию. А следом легла бумага с выражением моей высочайшей монаршей воли: явиться в Петербург для получения дальнейших распоряжений о своей судьбе.