Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Завет Петра 8. Рождение Колосса

Глава 1

Киев.

Июнь 1726 года.

Где император – там и столица. Не совсем правильное изречение, но имеющая право быть. Ситуация вынуждала меня присутствовать тут, не совсем на войне, но относительно близко к ней.

Вот и прибыла, так сказать, «первая партия» моих царедворцев. Сюда стягивались те министры и генералы, которые должны были находиться при мне безотлучно на время ведения войны. Но не только они.

Неожиданно для всего двора я потребовал в срочном порядке, бросив все дела, явиться ко мне казанского губернатора Артемия Петровича Волынского. Причем в курьерской депеше я намеренно не удосужился указать, в чем кроется причина столь скорого и категоричного отзыва чиновника с Урала.

Я сделал это специально. Пусть понервничает в дороге. Пусть этот амбициозный, умный, но безмерно жадный до власти и денег вельможа трясется в возке тысячу верст и гадает: зачем его вызывает Император? Чтобы наградить? Или чтобы судить, отправить в казематы Тайной канцелярии, а может – и вовсе казнить на эшафоте? Полезно иногда держать своих сатрапов в ледяном тонусе.

А потом я подумал: ну и пусть переживает. Он молод, амбициозен, сердце у него, судя по всему, здоровое – не разорвется. Пусть привыкает ощущать почти животный страх перед моим гневом. Этот липкий пот холодной ночи в возке заставит его в следующий раз трижды подумать, прежде чем сверх дозволенной, негласной меры запускать свою наманикюренную руку в государственную казну.

Это да, за своей внешностью Волынский смотрит до неприличия тщательно. Даже ногти у него не грызанные, а аккуратно пострижены. Одет по последней русской моде, где французское платье совмещается с польским. Ну и без парика, однако с зализанными длинными волосами, от которых разило гусиным жиром. Франт, мажор, позер. Но ведь работает так, что нельзя не отметить.

И все равно ведь ворует, паразит. Несмотря на то, что я – неслыханное дело для России! – официально посадил его на «кормление» нового типа, выделив законный, легальный процент от всего растущего дохода губернии. И всё равно ворует.

Еще, конечно, не в тех астрономических масштабах, что «Данилыч» Меншиков – до этого уровня наглости ему пока далеко. Однако я понимал: если поставить Волынского на по-настоящему серьезную, бесконтрольную должность, он бы еще посоревновался со Светлейшим в деле распила бюджетов. Талант у него к этому был.

И вот сейчас этот талант сидел передо мной. Распушился, как павлин. Счастливый, аж светится. Еще бы не светиться – ведь как минимум жизнь ему сохранили! Вызывал-то я его вовсе не для того, чтобы судить и на плаху отправлять.

Тайная канцелярия, конечно, регулярно клала мне на стол доносы о том, что нет-нет, но рука Артемия Петровича к казенным деньгам Казанской губернии все-таки тянется. Но, надо отдать ему должное, делал он это настолько технично, грамотно и по-тихому (да и брал, в сущности, немного), что я закрывал на это глаза.

Если начинать карать за такие «мелкие» прегрешения – когда из губернского бюджета исчезает каких-то жалких процентов пять, тем более, когда за меньше чем год губерния увеличила доходность на четверть– мне придется пересажать на кол абсолютно всех чиновников в Российской Империи, от министров до последнего мелкого писаря. Систему за один день не переломишь.

Но счастлив Артемий Петрович был не только от того, что избежал топора. Он сиял оттого, что получил невероятное, фантастическое по своей власти назначение.

Я сделал его не просто генерал-губернатором. Я назначил его своим личным Наместником Новороссии и Тавриды. Это был статус, стоящий на ступень выше любого губернаторского кресла. Де-факто я делал его полноправным правителем этих бескрайних, диких земель, с правом принимать многие оперативные и стратегические решения самостоятельно.

Впрочем, иллюзию этой самостоятельности я развеял быстро. Все те «судьбоносные решения», которые Наместник должен был принимать в будущем, он уже получил. Из моих рук. В виде тяжелой, пухлой папки с сургучной печатью.

Этот колоссальный план развития Новороссии и Тавриды Волынский прочитал за одну ночь, глотая страницы взахлеб. И уже на следующее утро он стоял передо мной, трясясь от административного экстаза. Такой эмоциональный подъем и огонь в глазах Артемия Петровича мне понравились.

– Голову только не теряй, – говорил я ему.

– Клянусь всеми святыми, – спешно отвечал тогда он, при этом неистово крестился, божился и, кажется, был готов сделать себе обрезание, если бы я того в шутку потребовал (несмотря на то, что позиционировал себя ревностным христианином). Он готов был на всё, лишь бы ему позволили реализовать хотя бы малую часть того величия, что было изложено на тех бумагах.

Я ведь не стал замахиваться на грандиозные имперские стройки, которые в моей прошлой реальности начались лишь при Николае I. Я взял за основу – и то не полностью – тот блестящий проект освоения Юга, который в свое время удалось реализовать гениальному Григорию Потёмкину-Таврическому.

Идея создания Новороссии созрела в моей голове еще до того, как наши штыки пересекли границу Крымского ханства. Иван Тихонович Посошков, первый русский экономист, будучи тогда еще относительно бодрым старичком (а не немощным инвалидом, коим он стал сейчас, едва передвигая ноги), по моему приказу произвел серьезнейшие финансовые расчеты.

Мы ломали головы над тем, где взять деньги и как обустроить эту гигантскую степную пустошь так, чтобы она не стала черной дырой для казны, а начала приносить доход. Иначе Россия просто не потянула бы те макроэкономические рывки, которые я планировал.

Масштабы предстоящих строек впечатляли, а сметы пугали.

– Все ли прочитали проект развития Новороссии? – обратился я к присутствующим на Совете.

Они закивали головами. Еще бы… хорошо, что приучил чиновников приходить на совещания только подготовленными. Были эпизоды, что я даже Остермана отправлял изучать матчасть и менять доклад. Никому не хотелось испытать на себе мой гнев и лишиться зуба. Бывало, что и бил я своих чиновников, чего уж там. Не без этого.

Спешно министры и губернаторы закивали головами. Трубецкой был последним, кто исполнил этот, привычный для моих приближенных знак. Но он нужен на таких совещаниях. Киевская губерния, вернее, генерал-губернаторство с будущим расширением – это своего рода опора для строящейся Новороссии.

Здесь нужны первые мастерские и заводы, где массово бы производились плуги и другой нужный сельско-хозяйственный инструмент. Те же косы. Да, я, вернее мой реципиент, ввел их. Но только на Киевщине я увидел именно массовое применение этого инструмента. А из истории экономики даже и помнил, что еще император Павел велел произвести тысячи кос, а то, как по-старинке, серпами много где убирают урожай, да сено заготавливают.

– Высказывайтесь! – повелел я.

– Все это, – первым, конечно, взял слово канцлер Российской империи Андрей Иванович Остерман. – Не возможно без того, кабы по Днепру и по Дону судоходство было.

– Правильно мыслишь. Потому нужно пороги Днепровские взрывать, русло менять, каналы у Днепра прокапывать. Быстро сие сладить, – сказал я.

Согласен с Остерманом. И, признаться, ума не приложу, как удалось Потемкину еще и до того, как по его приказу были взорваны пороги, уже наладить логистику? Нам, чтобы запустить всего-то одну полноценную верфь и заложить два фрегата на ней, в Гезлеве, так пришлось напрячься, что, казалось, вернее было бы даже и не начинать строительство Черноморского флота прямо тут, на месте.

– Ну и Дон у нас уже открытый. Значит с Воронежа нужно увеличить поставки и не только военные. Граф Чернышов, готовы ли вы к этому? – обратился я к главному интенданту.

Он старался выглядеть лихим. Но было видно, что устал. И я прекрасно знал, что, несмотря на то, что допущено много ошибок, этот человек делает просто невозможное по нынешним временам.

– Нам нужно уже сейчас, не взирая на войну, чтобы не было отговорок, начинать строительство. Уже многое подготовлено под это, – продолжал я Совет.

Действительно, кроме того, что уже полгода идут в Крым поезда из обозом в оружием, порохом, боеприпасами, мы доставляли сюда и строительные материалы. Мало того, два кирпичных завода уже работают и выдают кирпичи, собрано немало камня для строительства. А еще… мы сделали в печах, сложенных в городе Кашира, что под Тулой, цемент. Тут же и бетон.

Есть теперь у нас возможности для того, чтобы камень быстро скреплять, как и кирпич. И бетон, пусть он не может быть такого качества, как в будущем, но ведь вряд ли хуже, чем делали древние римляне. И он может стать и обязательно будет тем материалом, который позволит нам строить нужные укрепления, да и всевозможные здания, в два, в три раза быстрее.

Волынскому предстояло одновременно, в чистом поле, заложить сразу четыре новых города. Включая, разумеется, базу флота – Севастополь. Предстояло сровнять с землей еще даже не занятый нами турецкий Хаджибей и на его месте с нуля начать строить красавицу-Одессу.

И строить там не просто дома, а в первую очередь – портовую инфраструктуру: молы, склады, таможни. Потому что этот порт должен был – пусть не сразу, но лет через пять-семь – начать приносить Империи сумасшедшую торговую прибыль от экспорта зерна.

Как я рассчитывал, что не только зерном мы торговать будем, даже в условиях, что его у нас должно быть в достатке, благодаря развитию сельского хозяйства в Диком Поле. Русские пенька, канаты, парусина – все это можно продавать и Южной Европе. А металлы…

И все же отдельным пунктом в папке шло сельское хозяйство.

– Сколько стоит бутылка венгерского вина? А сколько французского? А если у нас свои вина будут недурными? – говорил я, проходясь по каждому из пунктов бизнес-плана развития Новороссии.

Вино в России пьют многие аристократы. Но оно у нас всё сплошь импортное: рейнское, венгерское, французское. За золото покупаем! А ведь мы могли бы делать свое, ничуть не хуже, если разобьем виноградники в Крыму.

Да и помимо винограда – почему в этой эпохе совершенно не развито промышленное выращивание той же черной смородины или вишни? Я искренне не понимал, почему здесь не существует нормальных, масштабных фруктовых садов. Но это уже в меньшей степени относится к региону. А вот в иной местности, да хоть бы и под Смоленском – пожалуйста. Ягоду только собрать, да качественные наливки и настойки делать. Еще и Европейцев пристрастим к своим винам. Нужно только делать их сладкими, как ликеры. Ну и молочные…

Я приказал Волынскому разбить на юге гигантские плантации – яблоневые, грушевые, вишневые. Все возможные. Целенаправленно, в промышленных масштабах собирать ягоду и фрукты. Куда это всё употребить – мы найдем: на наливки, на варенья для армии против цинги, на экспорт.

Конечно, пройдут годы, прежде чем эти саженцы станут плодоносить и давать первый урожай. Но главное, что маховик был запущен. Дело было положено. И Волынский, с его энергией и хваткой, был именно тем тараном, который пробьет для меня этот путь на Юг.

Само собой разумеется, одним из ключевых столпов будущей экономики Крыма должна была стать торговля шерстью и масштабное коневодство. По моим расчетам, со временем это должно с лихвой перекрыть всю ту кровавую сверхприбыль, которую крымские татары веками получали от работорговли.

И ведь это занятие нисколько не ущемляет их степные, кочевые души! Это вам не в земле ковыряться, не пшеницу сеять да огороды полоть. Коневодство и овцеводство – это то, чем не гнушались заниматься даже самые великие предки крымских татар, те самые монголы Чингисхана.

– Будут после и дополнения, и сам Артемий Петрович должен думать, в чем для России и для края может быть с этих земель. Но как все это начать ладить, если война? – говорил я.

Посмотрел на в последнее время изрядно осунувшегося Голицына. Министр военных дел сдал, не отнять. И скоро его ждет другое назначение, менее энергозатратное, почетная пенсия я бы сказал. Но пока что работать!

– Что же вы молчите, Михаил Михайлович? – ледяным тоном обратился я к всё ещё министру военных дел Голицыну.

Князь суетливо перебирал бумажки в своих руках, видимо, никак не находя начала доклада. Пауза неприлично затягивалась.

– Вы же знаете, что я люблю, когда мои министры держат все сведения в голове, а не только лишь показывают мне, что матушка с батюшкой научили их читать и знакомые литеры на бумаге находить, – наседал я на старика.

Некоторые из присутствующих за столом злорадно усмехнулись. Причем большая часть этих насмешливых улыбок даже не была спрятана.

Настал тот опасный момент, когда Михаила Михайловича Голицына перестали бояться. Его стало можно в открытую осуждать и вот так, почти в глаза, над ним насмехаться. Уж не знаю, просочилась ли в кулуары суть нашей недавней тяжелой беседы, или же опытные придворные, как стервятники, просто тонко почувствовали изменение моего отношения, но факт оставался фактом: Голицын стремительно превращался в «мальчика для битья».

А этого я допустить не мог. Не потому, что жалел его. Просто человек, который одним своим взглядом должен решать сложнейшие армейские вопросы и внушать трепет генералам, не имеет права быть посмешищем. Иначе посыплется вся дисциплина. Я решил не добивать его и резко сменил тему, переведя взгляд на канцлера.

– Андрей Иванович, – обратился я к Остерману. – Ты мне так и не доложил: что мой венценосный брат Август? Собирается ли прислать свои доблестные польские войска нам в помощь?

Теперь заулыбались все, включая и самого Голицына, который до этого сидел смурной и явно чувствовал, как его авторитет дал критическую течь.

Отношение к польской армии у нас при дворе было весьма своеобразным, порой нелогичным и полным противоречий. С одной стороны, в России до сих пор на подкорке сидел некий пиетет перед Польшей, как перед одной из цитаделей европейской культуры и былого гонора. Польская кавалерия все еще казалась показательной, хотя она уже устарела и явно же уступала другим конным в Европе. Тем же шведам, которых мы вот только что разбили.

К слову сказать, вестернизация России началась вовсе не с Петра Великого. Если посмотреть на двор его предшественника, царя Фёдора Алексеевича, то там вовсю уже носили европейское – а точнее, польское – платье. Польская мода и шляхетская культура очень плотно засели внутри русского дворянства еще с тех времен.

Она была во многом ближе и понятнее, чем немецкая или голландская. И сейчас, когда моё отношение к жесткому дресс-коду стало менее строгим, и люди начали одеваться в угоду скорее удобству, нежели принуждению, можно было с уверенностью сказать: угроза ползучей «полонизации» двора, если её не сдерживать, может встать в России в полный рост.

Чего греха таить, даже я в какой-то степени совмещал в крое одежды польские элементы с голландскими. Хотя в последнее время я всё же предпочитаю гражданскому платью военный мундир – то Преображенский, то Семеновский, а чаще даже строгий, предельно функциональный мундир полка Почетного караула.

Тут я уже внедрил погоны, понятные мне. И только собираемся переводить на такие формы отличия и другие войска. Удобные штаны, прямые, а не лосины какие, что нормальному мужику постоянно нужно кое-что поправлять. И смех и грех и трагедия, когда солдат или офицер отвлекается на личные мелочи, вместо того, чтобы концентрировать внимание не сражении.

– Польский король отряд пришлет, минхерц, – с тонкой усмешкой ответил Остерман.

Надо же, как гордо он меня назвал – «минхерц». А ведь другим сановникам подобная фамильярность уже давно категорически не позволялась. Это было своеобразным маркером, обозначением его статуса особо приближенной персоны.

С другой стороны – пусть называет. Лишь бы дело делал. Меньше будет думать о том, что в Петербурге остался, так сказать, «на хозяйстве», Алексей Петрович Бестужев – его конкурент за руководство правительством. И что именно он, Андрей Иванович, теперь де-факто главный по всей внешней политике из северной столицы.

А ведь там, на берегах туманной Невы, пока что так и остались сидеть все иноземные послы. Правда, что-то мне подсказывает, что в самом скором времени весь этот пестрый дипломатический корпус дружно сорвется с места и прибудет сюда, в Киев.

Потому что столица Империи – она не там, где стоят красивые дворцы. Столица там, где находится русский Император. Да и как, скажите на милость, тем же австрийцам, голландцам или изворотливым французам не прискакать сюда? Им ведь жизненно необходимо своими глазами понаблюдать за всем тем грандиозным переделом мира, что прямо сейчас вершится на юге России.

– Это хорошо. Это очень хорошо, – негромко произнес я, откинувшись на спинку кресла. – Поляки нам тут очень нужны.

Не все поняли, на кой ляд они сдались нам. Еще под ногами путаться станут, а потом и славу себе присвоят, что мол, были полноценными участниками войны.

Но пояснять свою мысль вслух я не стал. Умный и так поймет, а дураку в этих стенах делать нечего. Вернее, не дураку, а человеку, далекому от хитросплетений большой внешней политики – вроде того же товарища министра экономики Петра Ивановича Скорнякова, которого сейчас закономерно волнуют исключительно цифры в сметах, а не дипломатические маневры.

А понимать тут следовало вот что. Сам факт участия Речи Посполитой в этой войне – даже если они пришлют всего один захудалый полк в пятьсот сабель – это колоссальный политический шаг.

Мало того, что де-факто оформляется военный союз России и Польши, в котором всем очевидно, кто ведущий, а кто ведомый. Запускается механизм постепенного поглощения, своеобразная форма зависимости Польши от России, которая в дальнейшем будет только углубляться. Вплоть до полного вассалитета, а там, глядишь, и до чего-то более серьезного.

Я прекрасно понимал тактику и стратегию Османской империи. Вспомнились некоторые эпизоды и из истории. То, чего уже не произойдет, но что характеризует нашего врага.

Турки, оценив расклад сил, с превеликим удовольствием ударят именно по Польше, осознавая, что Россия – противник куда более страшный. Достаточно будет одного нашего крепкого удара на юге, и османы переключатся на польские земли.

Их цель – принудить поляков выйти из войны и выторговать преференции перед мирными переговорами с нами. Султан уверен: мы тут же бросимся спасать союзников, а янычары к тому времени будут уже где-нибудь под Волынью (чему я совершенно не удивлюсь, зная плачевное состояние нынешнего коронного войска). Но турки даже не представляют, какую игру веду я.

А к вопросу пришлет ли Август войска… Я же ему послал выкладки из дела об измене присяге, где фигурирует Польша, как строящая козни против меня и готовящая покушение. Захочет ли замять историю Август? Да! И не только он, но и польские элиты, в которых у Потоцких вполне существенный вес.

Так что я ожидал все же не пять сотен сабель, а армию в тысяч двадцать. Такой себе корпус, который скорее для численности, ну и чтобы закрыть второстепенное направление.

Вот она – работа монарха. Мы работали уже как бы не три часа, а ведь вопросов еще…

– Предлагаю пообедать, а после продолжим, – сказал я.

Эх! Как же там мои родные? Обедать я предпочитал бы с ними. Но, к сожалению…

И ведь в том числе и для них стараюсь, чтобы империя досталась наследнику таковой, что и какие ошибки, допущенные приемником, не подкосили бы ноги мощному Колоссу под названием «Российская империя».

Глава 2

Киев.

Июнь 1726 года.

Поели… скудно и скучно, почти что молча. Я очень редко отходил от своего правила здорового питания. И точно этого нельзя делать в условном походе, когда и военные решения принимать и дипломатические. Так что и я, и мои министры, губернатор Киевской губернии, довольствовались отварной говядиной с гречей и салатом из сезонных овощей, прежде всего, огурцов, конечно, ну и молодой капусты.

– Вернемся к политике, – когда унесли самовары и закончилось чаепитие, сказал я.

– Из Пруссии вести есть? – перевел я взгляд на Остермана.

– Серчают они на нас, минхерц. Союзничать не желают. Того и гляди, в открытую против нас выступят, – спокойно ответил канцлер.

Что же касается большой европейской политики, то на доске оставалась лишь одна фигура, мешающая России окончательно превратить Балтику в свое внутреннее озеро – Прусское королевство. И никак они не вписывались в мою систему внешней политики. Да и после того, как мы расправились со Швецией, пруссаки не могут не видеть того Дамоклова меча, что уже занесен над из головами.

И нет, я не собирался идти войной на Пруссию. Я и вовсе желал бы войной с османами отставить эту затею и еще плотнее заняться экономикой, чтобы «прожевать» все откушенные куски.

– Войны с пруссаками при нынешнем нашем союзе с австрийцами нам не избежать, – Остерман развел руками в показном бессилии.

Хитрец он. Заранее «стелет соломку, чтобы падать было мягче», когда случится такой провал в нашей внешней политике.

«Ну и ладно. Буду первым русским Императором, кто возьмет Берлин», – мстительно и даже как-то весело подумал я.

Но тут же прогнал это «шапкозакидательство». О нашей пуле уже могут знать и пруссаки. Два-три года и они насытят армию новыми родами войск. И тогда мы умоемся кровью. Так что аккуратнее нужно быть. Если кто-то из европейских стран вдруг становится откровенно сильнее других, то чуть слабейшие объединяются, дабы опустить до своего уровня, или даже ниже, вырвавшегося вперед.

А тут Россия! Та, о которой еще четверть века и не думали, как о серьезном игроке на европейском поле. А мы уже и Швецию подмяли…

– Следи только, Андрей Иванович, чтобы австрийцы не переменились. Против всей Европы нам не сдюжить, – сказал я.

После посмотрел в свой кроссбух. Что там дальше по повестке?

– Господа, – я обвел взглядом Военный совет. – Нам нужно выработать с вами четкую позицию, кою потребно через послов отослать султану. Предлагаю действовать гибко. У нас на каждый турецкий ход, на каждое изменение на фронте должны быть заготовлены свои требования. И вот с какими из них они в итоге захотят согласиться и заключить мирный договор – решать будем мы. И решать на поле боя.

Закипела кропотливая штабная работа. Четвертый час работы, но кто сказал, что служить мне легко? Я ведь никого не держу, пусть уходят в забвение, если не справляются.

Но мы, наконец, подобрались и до непосредственной стратегии в войне. Тактический уровень пусть определяют фельдмаршалы. Но вот стратегия – это только за мной. И никакие переговоры отдавать на откуп будь кому, я не собирался.

– Нам нужно сформировать пять пакетов требований к Османской империи – от самых мягких до уничтожающих.

По первому, «нулевому» пакету, султан должен был просто отказаться от войны, признав за нами Крым и все турецкие крепости в Северном и Восточном Причерноморье. В этих требованиях мы даже не задевали вопрос Кавказа, который для меня был стратегически архиважным. Но я был абсолютно уверен, что султан не пойдет на то, чтобы закончить войну, еще её по сути и не начав.

Подобные трусливые действия неминуемо привели бы к бунту янычар обострению противоречий султана и мусульманского духовенства, которое и без того имеет место быть. Как следствие – свержение правителя. Этот пакет требований был чистой формальностью, красивой оберткой для европейских глаз: мол, мы предлагали мир, они сами отказались.

Но по мере того как будут развиваться события – а сразу после нашего первого боевого столкновения, которое, я искренне верю, будет победоносным, – условия начнут стремительно ужесточаться. На смену уступчивым нотам придут жесткие ультиматумы.

В дело пойдет Кавказ: признание зоны ответственности России над Картли-Кахетинским царством, а также присоединение части армянских земель. Границы еще предстояло кроить на переговорах, но одно я знал твердо: священная гора Арарат должна оказаться внутри нашей черты. Дальше – больше.

Слушая гул голосов склонившихся над картами сановников, я вдруг поймал себя на мысли о географии власти. Управлять гигантской Империей отсюда, из Киева, было не сложнее, чем из Петербурга.

Дорога до старой столицы, Москвы, занимает дней десять в хорошем темпе – не такое уж огромное время. Зато отсюда, с берегов Днепра, я могу держать все новые, бурлящие южные земли под плотным, личным контролем. Я, конечно, не собирался бросать свой «Северный Амстердам» на Неве, он продолжит расти. Но мысли о рациональном распределении центров управления то и дело посещали мою голову.

– Последнее требование – отдать Константинополь, православный Царьград нам, – сказал я. Немая сцена. – И невозможно возможно, господа. И так… С Богом. Настало время показать султану, что в Северном Причерноморье появился новый, настоящий хозяин. Военный совет окончен. Всем приступить к своим делам. Послезавтра жду с отчетами о проделанной работе. Вы знаете, что вам делать.

* * *

Окрестности Хаджибея.

16 июня 1726 года.

Великий визирь Османской империи Невшехирли Дамат Ибрагим-паша не улыбался уже больше месяца.

А ведь весь Стамбул знал его как человека на редкость дружелюбного, обходительного, с вечно играющей на губах тонкой, всепонимающей полуулыбкой. По крайней мере, таким он казался.

Придворные шептались: чтобы так долго удерживать печать Великого визиря – должность, которая в Блистательной Порте была сродни разменной монете и порой меняла хозяев по три раза на дню, – нужно обладать разумом шайтана и сердцем, выкованным из дамасской стали.

Под бархатной перчаткой этого утонченного ценителя тюльпанов скрывалась мертвая хватка прожженного интригана. Но теперь эта хватка слабела. С потерей Крыма, с русскими успехами, все больше голосов раздавалось в пользу того, что нужно что-то менять.

Как это часто бывает: критиковать легче, чем предлагать что-то дельное. И те, кто высказывается, пусть пока что и шепотом, за перемены, – они не знали, что именно нужно изменить к лучшему.

– От поступей наших предков земля и ноги дрожали у наших врагов. Нужно вернуть это, – говорили все несогласные с политикой визиря и султана.

'Как? – постоянно мысленно спрашивал Невшехирли Дамат Ибрагим своих оппонентов.

Мысленно, так как начинать в голос дискутировать – это только сотрясать воздух и терять лицо. От него ведь именно этого и ждут.

Ибрагим-паша стоял на возвышении, обдуваемом сухим, колючим ветром, и смотрел сквозь пыльное марево на проходящее мимо воинство. Уже который день по выжженной земле, поднимая тучи удушливой серой пыли, непрерывным потоком текли войска.

Звенела сбруя, глухо били барабаны, ревели верблюды и мулы в обозах. Краски знамен резали глаз. Казалось, что идет несокрушимая сила, противопоставить которой никто ничего не может.

Но визирь, будучи искренним поклонником всего европейского и главным проводником султанских реформ, смотрел на эту пеструю, колоссальную орду с нарастающим ледяным ужасом. Он слишком хорошо понимал: в наступившем железном веке количество больше не означает качество. Средства поражения совершенствуются.

Его оппоненты опять бы сказали, что мастер-оружейник из Константинополя делает лучшие и красивейшие ружья, чем голландцы, или даже французы. И это было так. Но они не понимали, что голландцы, французы, иные европейцы, отказываются от укрошательств, ускоряют работу настолько, что пока турецкий мастер сделает одно ружье, голландская мануфактура сладить их сотню.

А еще недавно русские одержали ошеломляющую, ломающую все расчеты победу над Швецией. Возможно, сам султан и Великий визирь не поддались бы такой панике, если бы не увидели лица своих иностранных советников.

Французы были напуганы. Французы… те, которые откровенно считали, что только лишь они законодатели военного искусства. Да, оправданием было то, что русские силы возглавил Саксонский – бывший французский полковник… Так себе оправдание, о чем понимали все.

А еще напудренные, высокомерные физиономии французов– лица людей, считавших себя истинными кукловодами европейской политики, – теперь выражали ту же самую сковывающую тревогу, что грызла изнутри самого Ибрагим-пашу. Посол Франции, виконт д’Андрезель, всегда излучавший высокомерие Версаля, на последних аудиенциях выглядел бледным и дерганым.

– Не получится ли так, что русские разгромят и французов? И почему мы тогда должны доверять вашим тактикам и советам? – задавали ему вопросы, на которые виконт откровенно ничего не мог ответить, ну кроме только бравады, которой и у турок в избытке.

А ведь как всё начиналось! Когда в Топкапы поступила весть о том, что шведы, а за ними, по слухам, и Англия готовы объявить войну России, в рядах собирающейся турецкой армии царило бешеное воодушевление. Распаленные дервиши кричали на площадях, что настал час ударить в спину неверным. Казалось, русские просто не успеют выпутаться из одной войны, как получат сокрушительный удар с юга. В диванских кулуарах уже делили шкуру неубитого медведя: мечтали вернуть не только влияние над Крымом, но и отхватить всё Поднепровье с Волынью.

А теперь? Иллюзии развеялись, оставив после себя горький привкус песка на зубах. Русская военная машина не дрогнула, а лишь развернула свои жерла на юг.

– Великий господин идет!

Хриплый шепот вырвал визиря из мрачных мыслей. К нему, спотыкаясь о полы богатого халата, тяжело дыша и утирая потный лоб, спешил его личный помощник. Это был пухлый, неказистый, невысокого роста человек, которого многие по ошибке принимали за глупца. Но Ибрагим-паша знал цену людям: под этой смешной внешностью скрывалась настолько светлая и расчетливая голова, что ее аналитические таланты с лихвой окупали любое физическое уродство.

Визирь мгновенно подобрался. Мышцы лица привычно сложились в маску преданной, почтительной безмятежности. В Европе многие посольства ошибочно считали, что Империей де-факто управляет визирь, а султан лишь кивает в такт его словам. Возможно, доля правды в этом была. Но Ибрагим-паша никогда, ни единым жестом не позволял себе выглядеть неопрятно, неподготовленно или бросить косой взгляд на своего повелителя. Ахмед III не был величайшим правителем в истории Османов, но в его руках всё еще была сосредоточена абсолютная власть – власть рубить головы.

Султан приближался. Его окружала колоссальная свита. Впереди и по бокам мерно шагали гиганты-янычары из личной гвардии. Их лица, скрытые тенью высоких белых войлочных шапок, оставались непроницаемыми. Они взирали на всех вокруг, включая самого Великого визиря, как на мелких букашек, которых при желании можно раздавить одним ударом сапога.

В воздухе густо запахло мускусом, розовым маслом и тяжелым мужским потом.