Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Настроение Ахмеда III разительно контрастировало с тягостным напряжением его главного министра. Властелин полумира казался расслабленным, почти парящим над суровой реальностью военного лагеря.

– Мой верный друг, – мягко, почти мурлыча, обратился султан к Ибрагим-паше.

Уже одно это неформальное обращение, нарушающее строгий этикет, говорило визирю о многом. Очевидно, эту ночь Великий господин провел весьма бурно и остался безмерно доволен. Ибрагим-паша знал источник этого довольства: недавно в гарем доставили новых наложниц, захваченных на русских границах.

В этом крылась какая-то темная, извращенная психология правителя. Ахмед III словно мстил гигантской, пугающей России, мстил самому Петру Великому за все геополитические унижения, отыгрываясь на этих девушках. Их вырывали с русских и малороссийских земель с огромным трудом и кровью, через набеги крымчаков. Визирь знал, что последней фавориткой стала русинка – круглолицая, светловолосая девка из приграничной Верхней Молдавии.

Для султана не имело значения ее точное происхождение. В его глазах она была «русской». Он экспериментировал на ней, теша свои самые изощренные пороки, и искренне, физически наслаждался абсолютной, рабской покорностью представительницы той самой нации, которая сейчас грозила разорвать его Империю на куски. Унижая ее, он в своих фантазиях унижал северного царя.

– Войска прекрасны, не так ли, Ибрагим? – Ахмед III обвел рукой пыльную равнину, где, сверкая кривыми саблями, проносилась нерегулярная конница. Глаза султана маслянисто блестели. – Скоро мы заставим этих неверных свиней жрать землю.

Ибрагим-паша низко поклонился, пряча за этим движением судорогу, пробежавшую по лицу.

– Ваша армия подобна океану в бурю, о Повелитель правоверных, – бархатным голосом произнес визирь. – Она сметет всё на своем пути.

Сказав это, самый умный человек в Османской империи почувствовал, как по его спине, несмотря на палящий степной зной, поползла липкая, холодная капля пота.

– Великое воинство мы собрали, – Ахмед III плавно, с достоинством повел рукой, унизанной тяжелыми золотыми перстнями, указывая вниз.

Там, в раскаленном степном мареве, через узкую пойму у заросшего камышами мелкого озера медленно, подобно гигантской многоцветной змее, втягивалось в «горлышко» грандиозное турецкое войско. Сто тридцать тысяч человек. Лес копий, бунчуков и знамен с полумесяцами, глухой, вибрирующий гул тысяч копыт и ритмичный бой походных барабанов-кёсов. Пыль стояла такая густая, что солнце сквозь нее казалось мутным кровавым пятном.

– Да, мой Великий господин, поистине великое, – мягко, с легким поклоном подтвердил визирь Ибрагим-паша. И, не удержавшись, едва слышно добавил: – Насколько оно вообще может быть великим… против регулярных русских полков.

Султан резко повернул голову. Благодушная маска на его лице дрогнула, обнажив хищное раздражение.

– Ты стал невыносимо скучен, Ибрагим. Почему ты один льешь желчь? Послушай двор, послушай мулл! Все вокруг говорят о том, что это будет славная, победоносная война. Это возрождение великой державы, которая даже при моем блистательном предке, Сулеймане Великолепном, не была столь величественной и грозной, как сейчас! Почему ты один упрямо твердишь, что мы клонимся к закату, когда весь мир слепнет от восхождения нашего солнца⁈

Визирь мысленно поморщился, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. В последнее время Ахмед III полюбил сравнивать себя с солнцем. Подражание французскому монарху, Людовику XIV, которого льстецы прозвали «Королем-Солнцем», перешло все границы.

«Лучше бы ты, о Великий, подражал французам в жесткой муштре их пехоты или в устройстве чиновничьего аппарата интендантств, – с тоской подумал Ибрагим-паша. – Но нет, ты, как ребенок, перенимаешь у европейцев лишь то, что блестит. Лишь то, что кажется красивым. Опасно… Как же опасно путать дворцовый спектакль с войной».

Разумеется, вслух он этого не произнес. Какой смысл? Он говорил об этом не раз, но лишь наедине, за закрытыми дверями. Здесь же, на продуваемом холме, в окружении молчаливых янычарских держиморд с обнаженными ятаганами, любые слова сомнения граничили с государственной изменой.

Поэтому Великий визирь лишь привычно, театрально улыбнулся. Это слегка придурковатое, восторженно-покорное выражение лица, отработанное годами царедворства, было его лучшей броней. Оно позволяло молчать, когда говорить правду означало потерять голову.

Напряженную паузу прервал сухой, пронзительный голос.

– Весьма занятно… – задумчиво протянул французский посланник, виконт д’Андрезель. Он стоял чуть поодаль, придерживая напудренный парик свободной рукой, а другой, затянутой в белоснежную перчатку, указывал на озерную гладь. – Согласитесь, господа, для простых рыбаков эта посудина слишком велика. К тому же, любые благоразумные крестьяне давно бы разбежались, чтобы не попасться под ноги авангарду превеликого воинства падишаха. А эти – стоят.

Все, стоявшие на холме, инстинктивно перевели взгляды вниз.

Действительно, непозволительно близко к берегу, из-за густых зарослей рогоза, медленно выдвинулась широкая, плоскодонная лодка. На ней был поднят грязно-серый парус. Эта деталь дико выбивалась из общей логики пейзажа и казалась откровенной нелепицей. Зачем парус на крошечном, глухом степном озере, которое наполовину заросло донными водорослями, где и на одноместной долбленке с трудом можно развернуться?

Ибрагим-паша не был военным, но у него был безошибочный, звериный инстинкт выживания, выкованный в серпентарии стамбульского двора. Мозг еще не успел сформулировать причину тревоги, а тело уже действовало.

Визирь бесшумно, скользящим шагом отступил назад, прячась за широкую, закованную в кольчугу спину одного из султанских телохранителей. Он бросил быстрый взгляд на Ахмеда. Великий господин еще не понимал, что происходит. На его лице застыло брезгливое недоумение. А вот француз, д’Андрезель, вдруг резко побледнел, осознав то же, что и визирь: лодка стояла бортом к холму, и парус на ней был нужен вовсе не для ветра. Он был маскировкой. Ширмой.

– Щиты! Закрыть султана!!!

Это был не привычный бархатный голос царедворца. Ибрагим-паша рявкнул резко, хрипло, со звериной яростью, не терпящей возражений.

От этой властной, почти оскорбительной в присутствии монарха резкости вздрогнул даже сам Ахмед III. Янычары, вымуштрованные реагировать на приказ, мгновенно сомкнули ряды, лязгнув железом и заслоняя падишаха своими телами.

И в эту же секунду тишину над озером разорвал неестественно громкий, тяжелый грохот.

Глава 3

Окрестности Хаджибея.

16 июня 1725 года.

– Бах! Бах! Бах!

Это был не треск обычных кремневых мушкетов. Звук был хлестким, низким, словно лопнула стальная струна толщиной с корабельный канат. Нелепая лодка внизу мгновенно окуталась густым, сизым облаком сгоревшего пороха.

Из-под фальшбортов, словно черти из табакерки, разом выскочили шестеро дюжих, широкоплечих гребцов. Никакой паники. Никакой суеты. Лихо, синхронно, как единый механизм, они ударили веслами по воде и начали стремительно отгребать назад, в камышовые заросли – туда, где их не достала бы ни одна пуля турецкого авангарда.

А на холме уже царил кровавый хаос.

Воздух разорвал истошный, захлебывающийся крик. Двое гигантов-янычар, стоявших впереди султана, рухнули как подкошенные. Одному тяжелая свинцовая пуля пробила медный щит и разворотила грудь, второго отбросило назад с простреленным горлом. Кровь брызнула на расшитые золотом полы султанского халата.

Ибрагим-паша, вжавшись в чужую спину, с расширенными от ужаса глазами смотрел на убитых. Дистанция от озера до вершины холма была огромной. Ни один мушкет, ни один янычарский штуцер в мире не мог бить так далеко и с такой чудовищной, дьявольской точностью. Ни один, кроме тех, что сейчас, очевидно, находились в руках русских диверсантов.

Солнце Империи еще даже не взошло над полем боя, а его лучи уже начали стремительно гаснуть в крови.

* * *

Поручик Преображенского полка Василий Иванович Куравлев лежал на небольшом плоту, в густой, пахнущей тиной и гниющими водорослями камышовой крепи, стараясь даже дышать через раз.

По всему выходило, что зеленый мундир преображенца, на которую была накинута маскировочная накидка, он носит последние дни. Если выживет сегодня, путь ему лежал прямиком в Полк Почетного караула – новую, абсолютную элиту гвардии, личный резерв Императора для задач немыслимой дерзости.

Солнце нещадно палило спину, пот заливал глаза, разъедая кожу, но Куравлев не смел даже смахнуть его. Он ждал. Ожидал в этой чертовой лодке, замаскированной под крестьянскую плоскодонку, когда на вершину лысого холма, возвышавшегося над степью в четырех сотнях шагов, взойдет султан.

Приказ, полученный перед рейдом, был жесток в своей математической расчетливости. Султана требовалось как минимум тяжело ранить, посеяв панику на самом верху. Но истинной, главной целью был Великий визирь. Именно в Ибрагим-паше, в его изощренном, по-европейски холодном уме русский штаб усматривал главную угрозу.

Но сверхзадача операции крылась в другом. Куравлев должен был доказать всей этой стотысячной османской армаде один простой факт: отныне для них стреляет каждый куст. Каждая ложбина таит смерть.

«Пусть замедляют марш. Пусть не досыпают, выставляя тройные караулы. Пусть истощают себя, возводя шанцы на каждом привале. Мы должны вырвать у турка три недели, измотать его до полусмерти», – так звучал приказ, отданный в унисон командующим Южной армией фельдмаршалом Петром Ласси и комиссаром армии Стрельцовым.

Все, больше нет возможности выжидать. Нужно делать дело и уходить. Убить, да хоть бы того офицера, который смотрит, как идут турецкие полки с холма. С того самого места, рядом с которым должен быть сам визирь, и даже султан.

Поручик подобрался, привстал, оттолкнулся шестом от илистого мягкого дна полуозера-полуболота, приблизился к лодке.

– Готовсь… – одними губами выдохнул Куравлев.

Из-под фальшбортов лодки, не издав ни единого лязга, плавно поднялись пять граненых вороненых стволов. Три штуцера на каждого стрелка лежали рядом, заранее заряженные.

Медленно лодка вышла из зарослей. Иначе просто не видна цель. Но был расчет на то, что никто не увидит в появлении лодки опасности. Мало ли… кто может появиться почти что в центре всего воинства турецкого? Так не воюют, по крайней мере, в регулярных войсках.

Это были лучшие люди полка. Самородки с абсолютным глазомером. Те, кто не крестился в ужасе и не кричал, что это дьявольщина – бить прицельно на четыреста шагов, когда в Европе и со ста в сарай не попадают.

– Пали! – гортанно бросил поручик.

Пять нарезных винтовок рявкнули почти слитно, единым пушечным раскатом. Оружие выплюнуло в раскаленный степной воздух тяжелые, невиданные конусные пули, на донцах которых был отлит вензель Петра Алексеевича. Отдача едва не опрокинула стрелков на дно лодки.

Сам Куравлев не стрелял. Он прильнул к медной подзорной трубе, выполняя роль корректировщика. Его задачей было хладнокровно оценить результат этого безумия.

Сквозь плывущий пороховой дым линза трубы выхватила вершину холма. И в эту долю секунды, когда пули еще летели к цели, глаза Василия Ивановича словно встретились с глазами человека, стоявшего чуть позади султана.

Раньше Куравлев не мог взять в толк, кто этот невзрачный старик, так внимательно наблюдавший за переправой войск. Человек был одет слишком неброско для османского вельможи. И лишь сейчас, когда солнце блеснуло под странным углом, поручик увидел, как распахнулась пола его скромного халата. Под ней сверкнули золотая подкладка и пуговицы из чистейших бриллиантов, хитроумно закрытые медными чеканными крышечками. Идеальная маскировка для того, кто владеет полумиром, но не желает привлекать внимания снайперов.

«Визирь…» – молнией пронзила мысль.

Знай Куравлев это минуту назад, он приказал бы сосредоточить огонь на этом скромном старике, и Османская империя в ту же секунду лишилась бы своего мозга. Но было поздно.

Труба показала, как на холме брызнула кровь. Два огромных телохранителя рухнули под ноги султану, сломанные страшным кинетическим ударом конусных пуль. Третья пуля сбила напудренный парик и, кажется, снесла половину плеча франтоватому европейцу в камзоле – послу д’Андрезелю.

Султан и визирь остались на ногах.

– Твою же в бога душу мать! – свирепо, скороговоркой выругался поручик. Результат был, паника на холме поднялась страшная, но главная цель уцелела.

Впрочем, рефлексировать было некогда. Секундомер жизни пошел на убыль.

– Отход! Рвем жилы, братцы!

Тренированный до мышечного автоматизма рывок. Шестеро гребцов, отбросив дымящиеся штуцеры, навалились на весла. Вода вскипела. Лодка рванула с места так резко, что нос задрался над камышами. Малейшая заминка, испуг, дрожь в руках – и их бы растерзали.

На берегу царило полное оцепенение. Турецкие офицеры и солдаты авангарда просто не понимали, что произошло. Их мозг отказывался верить глазам. Разве могут какие-то безумные урусы подобраться вплотную к стотысячной армии? Откуда стреляли? С лодки⁈ Но пули ударили в холм, до которого четыре сотни шагов! Для гладкоствольного мушкета это физически невозможно. Турецкая машина на несколько драгоценных минут впала в ступор, парализованная мистическим ужасом перед оружием, разящим на такой дистанции.

А отряд Куравлева – дюжина отчаянных смельчаков – уже врезался носом лодки в противоположный, топкий берег.

Они выскочили в воду по пояс. Лодку, чудо инженерной мысли с ее скрытыми отсеками, пришлось бросить – о чем поручик искренне, до боли в сердце пожалел, вещь была баснословно дорогой. Но жизнь стоила дороже.

Впереди лежал адский забег длиною в версту через вязкую топь и колючий кустарник. Там, в глубокой балке, их ждали заранее оставленные заводные кони. Место для диверсии было выбрано гениально: чтобы турецкая кавалерия смогла начать преследование, ей пришлось бы делать огромный крюк, огибая непролазное озеро.

Тяжело дыша, проваливаясь в грязь, русские диверсанты растворялись в пейзаже. Пружина южной войны, раскрученная Петром, сделала свой первый, смертоносный оборот. Отряд поручика Куравлева уходил в бескрайнюю дикую степь.

* * *

Петергоф.

18 июля 1726 года

Свежий ветер с Финского залива трепал тяжелые бархатные портьеры дворца Монплезир. Жена императора, пусть и не императрица, Мария Дмитриевна – в девичестве княжна Кантемир – стояла у распахнутого окна, сжимая в тонких пальцах свежую депешу с юга. Как же она ждала каждый день хоть какие новостей из Киева, Азова, Перекопа… Но так мало вестей, или они такие сухие, что этого явно же недостаточно скучающей по своему муже, женщине.

Петр Алексеевич воевал. Ну или решил находится ближе к тому, как он забавно называл «театру военных действий». Там, в раскаленных степях Причерноморья, сминая османские гарнизоны, ее венценосный супруг ковал новую геополитическую реальность. А здесь, на севере, среди прохладных болот, прорезанных прямыми линиями каналов, Мария ковала вечность.

Она не была похожа на прежних цариц, сидевших в теремах. Образованная, свободно изъясняющаяся на итальянском, греческом и французском, знающая толк в античной философии и современной поэзии, Мария Дмитриевна понимала… нет она помнила четко слова своего мужа:

– Великая Империя нуждается не только в пушках и победах. Ей нужен блеск, способный ослепить Европу. Но блеск такой, чтобы денег доставало на него. Первое – плата армии и хлеб, а вот зрелища, потом.

При этом государь выделил сразу два миллиона рублей на строительство. И этих денег должно было хватить и на тот сюрприз, который Мария готовила своему любимому мужчине, волей случая еще являющимся императором России.

Сегодня в ее кабинете в Петергофе были собраны те, кому предстояло превратить этот блеск в камень, воду и зелень. Она собрала людей и тех, кто уже был в России. И поездка в Европу просвещенной, красивой и умеющей себя поставить, Кантемир, не прошла зря.

Мастера были собраны, пожелания и даже чертежи мужа преступно выкрадены… Хотя можно ли было это считать кражей, если они и находились у нее, так сказать «на согласовании у министра Просвещения», которым и являлась по сей день Мария.

Двери распахнулись, и камер-юнкер доложил о прибытии приглашенных. В кабинет вошли люди, чьи имена уже гремели по всей Европе, и те, кому только предстояло войти в историю. Она чувствовала в этих людях такую энергию культуры, что упивалась самим фактом – она смогла собрать команду исполнителей и творцов, которой не может быть даже при строительстве Версаля.

Первым, тяжело опираясь на трость, вошел Доменико Трезини – постаревший, но все еще цепкий главный зодчий Петербурга. За ним почтительно следовал Михаил Земцов, первый гениальный русский архитектор новой волны, чьи смелые проекты уже начали затмевать работы учителей.

Но главными гостями были иностранцы, которых Мария Дмитриевна выписала за баснословные деньги, воспользовавшись своими европейскими связями.

Бальтазар Нейман – восходящая звезда германского барокко, вырванный ею из Вюрцбурга. И Чарльз Бриджмен – неразговорчивый англичанин, чье имя передавали из уст в уста при дворах Лондона как творца новой, неслыханной садовой моды. Были и другие творцы. И у каждого будет свой фронт работы, чтобы было быстрее, множество независимых строек.

– Господа, – Мария Дмитриевна грациозно опустилась в кресло, указав приглашенным на расставленные стулья. – Я не стану отнимать у вас много времени. Мой супруг, Император, сейчас занят тем, что расширяет границы России на юг. Наш долг – сделать так, чтобы по возвращении он увидел Петергоф, достойную его побед. Ну и достойную тех денег, что вы получите за работу.

Она развернула на столе огромный, пахнущий свежей тушью план Петергофа.

– Господин Трезини, господин Земцов. Петергоф прекрасен. Мой супруг заложил здесь основу, равную Версалю. Но Версаль – это прошлое, а мы строим будущее. Верхние палаты кажутся мне слишком скромными. Это жилище состоятельного голландского шкипера, но не Императора Всероссийского!

Земцов почтительно склонил голову:

– Ваше Величество, мы с господином Трезини уже набросали эскизы надстройки галерей…

– Этого мало, Михаил Григорьевич, – мягко, но непреклонно перебила его Императрица. Она перевела взгляд на немца. – Герр Нейман. Я видела ваши чертежи Вюрцбургской резиденции. Мне нужен этот размах. Мне нужна парадная лестница, которая заставит послов задыхаться от восторга еще до того, как они войдут в тронный зал. Я хочу, чтобы фасад Большого дворца в Петергофе был расширен, чтобы он обнял собой весь каскад. Земцов будет работать с вами в паре – он понимает русский дух и здешний климат, а вы дадите масштаб.

Нейман, чьи глаза загорелись от предвкушения неограниченного бюджета, низко поклонился:

– Ваше Императорское Величество, я создам для вас симфонию в камне. Лестница будет казаться парящей в облаках.

– Прекрасно. А водоводы пусть перепроверит Харман ван Болес. Я хочу больше золота в каскадах и новые фонтаны-шутихи в Нижнем парке. Государь их обожает. Но это – лишь половина дела. Нужно найти дополнительные источники воды в Ораниенбауме. И создать больше озер для фонтаном. Эта задача лежит на вас, господин ван Болес.

– Я уже ознакомился с чертежами. Мне есть что предложить, ваше императорское высочество, – сказал архитектор-инженер.

– Вот так, господа, и нужно работать, на опережение, – похвалила мастера Кантемир.

Потом Мария Дмитриевна отодвинула план Петергофа и положила на стол другой, совсем скромный чертеж. На нем была изображена Сарская мыза – небольшая загородная усадьба, подаренная ей мужем, которую теперь всё чаще называли Царским Селом.

Сразу и все… задача по строительству была такой неподъемной, что Мария бросала, казалось, вызов всем: и себе в первую очередь. Разве же она хуже, чем эта портомоя Катька, Марта Скавронская? А ведь именно Катька дарила целые архитектурные ансамбли Петру и ему это очень нравилось.

«Я – потомок византийских императоров, должна справиться куда как лучше! Обязана!» – часто говорила она мысленно сама с собой.

– А вот здесь, господа, мы забудем про строгость, – в голосе Императрицы зазвучала мечтательность. – Царское Село станет моей личной резиденцией. Там не будет моря, как здесь. И поэтому мы должны создать там иной мир. И отходим от французских парков, ну лишь только у самих окон дворца. Все остальное – это ландшафтные парки, как в Англии.

Англичанин Чарльз Бриджмен усмехнулся. Ему было приятно, что есть в Европе еще те понятливые люди, которые видят красоту и практичность в ландшафтных парках, а не ругают их, мол, это безвкусица и вовсе лес, а не парк.

Усмешка архитектора не прошла незамеченной. Мария Дмитриевна повернулась к англичанину, который до этого момента молча рассматривал гобелены.

– Мистер Бриджмен. Во всей Европе сейчас копируют покойного Ленотра: стригут деревья под линейку, чертят прямые углы, загоняют природу в корсет. Меня это утомляет. Я читала о ваших работах в Стоу. Вы делаете нечто иное. Но у меня будет изменение и к вашему стилю. России все же нужен некоторый размах. Обсудим позже подробности.

Бриджмен слегка откашлялся. Его русский был плох, но искусство перевода при дворе работало безупречно. Молодой парень, из адъюнктов Академии Наук знал английский, как родной.

– Ваше Величество, мы в Англии считаем, что природа сама по себе совершенна. Ее не нужно пытать ножницами. Ее нужно лишь направлять. Я убираю видимые заборы, создаю рвы «ах-ах», чтобы взгляд скользил до горизонта. Я пускаю дорожки так, как течет вода.

– Именно! – Мария Дмитриевна хлопнула в ладоши. – В Царском Селе я хочу видеть именно это. Пейзажный парк. Пусть там будут луга, извилистые пруды, острова с античными руинами – Земцов, запишите, руины мы построим специально. Деревья должны дышать. Когда я буду гулять там, я хочу чувствовать себя не на параде, а в Аркадии.

Бриджмен с достоинством кивнул:

– Это потребует колоссальных земляных работ, Ваше Величество. Придется менять русла ручьев и насыпать холмы.

– В вашем распоряжении будут два инженерных полка, – не моргнув глазом ответила Императрица. – А дворец в Царском Селе… Он должен быть легким. Воздушным. Я хочу много света, огромные окна и лазурные фасады. Земцов, это поручаю вам. Сделайте так, чтобы камень казался кружевом.

Старый Трезини, слушавший всё это, тихо вздохнул. Он понимал: его строгая, прагматичная петровская эпоха уходит. Наступает время роскоши, изящества и грандиозного размаха, который диктует эта удивительная женщина с кровью византийских императоров.

– Сроки, Ваше Величество? – деловито спросил Земцов, доставая угольный карандаш.

– Государь вернется с победой с турецкого фронта не позднее чем через два года, – голос Марии зазвенел сталью, не терпящей возражений. – К этому моменту фасады Петергофа должны стоять в лесах на завершающей стадии, а в Царском Селе должны быть вырыты озера и посажены липовые аллеи. Деньги на это есть. Золото из османской казны, которое сейчас добывают наши полки, должно превратиться в красоту, которая переживет нас всех.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Зодчие один за другим покидали кабинет, переговариваясь вполголоса, уже охваченные лихорадкой созидания.

Мария Дмитриевна Кантемир снова подошла к окну. Залив серебрился под холодным солнцем. Где-то там, далеко на юге, Петр рубил окно в Южную Европу через проливы Босфор и Дарданеллы. А она здесь, на севере, превращала его империю в блистательный алмаз, граней которого еще не видела ни одна держава мира.

– И вся моя любовь должна будет воплотиться в камне. Постарайтесь, господа! – сказала Мария.

От автора:

Четыре разных взгляда на Великую Отечественную. Четыре истории о людях, которые оказались в 1941-м и не стали смотреть на катастрофу со стороны. Они вмешиваются, рискуют, ломают чужие планы и вытаскивают своих /post/882780