Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Очаков

23 июня 1726 год

Город кипел. Пусть войска не вошли по большей части в Очаков, но все вокруг было заполнено воинами. При этом авангард уже достиг Перекопа и там начались работы по обустройству лагеря, как и оборонительных линий. Взять эту твердыню, которую русские усовершенствовали было невозможно.

И визирю пришлось применить всю свою власть, несмотря на ранение, все же он добился отмены штурма.

– Взять одним приступом Перекоп – это лишиться армии. Русские этого и ждут, наших безумных штурмов. Нужно все делать по уму, – говорил из последних сил, требовавшихся чтобы оставаться на ногах, визирь.

– Твое решение, – отмахнулся султан. – Но так войны не выигрывают.

Султану Ахмеду было неприятен этот разговор. Впрочем, и визирь Невшехирли Дамат Ибрагим-паша, тоже не получал удовольствия.

– Великий Повелитель… Мы проиграли эту войну. Нам нужно уйти за Дунай и крепко стать там, – Великий визирь говорил глухо, тяжело опираясь здоровой рукой о край инкрустированного столика.

Его левая рука висела на перевязи, и сквозь дорогие шелка бинта проступало темное, влажное пятно. Расстроен он был, впрочем, явно не из-за ноющей раны. Нужно вести войну умно, от обороны. Это уже понятно. И та тактика выжженной земли, которую русским почти удалось осуществить, не позволяет находится тут, вдали от линий снабжения, многочисленным войскам султана.

– Проиграли? Ты в себе ли? Вместо того чтобы сдаваться, как подлый трус, лучше бы взял себя в руки и начал действовать! – нервно отмахнулся Ахмед III. Султан то и дело поглядывал на расшитый золотом полог у входа в свой великолепнейший двухэтажный походный шатер, раскинутый посреди сухой таврической степи.

Он ждал. Ждал, когда появятся слуги и, склонившись до самой земли, доложат, что всё готово к отъезду Падишаха Османской империи обратно домой, за спасительные стены Константинополя. Предлогом для скорого бегства – даже для самого себя, чтобы хоть немного примириться с уязвленной гордостью, – служило то, что присутствие правителя требовалось не только здесь, у наскоро укрепленного Крымского Перекопа. В империи полыхали места и пожарче.

И речь шла отнюдь не о природном зное. Нынешнее лето выдалось на редкость прохладным, совсем не похожим на то привычное пекло, в котором османская армия чувствовала себя как рыба в воде. Словно сам Аллах отвернулся от правоверных и благоволил неверным, укрывая урусов от удушливой жары, посылая им спасительные дожди, туманы и прохладу.

Горячо было от нарастающего бунта в балканских вилайетах. Христиане взяли в руки оружие, называя это освободительной войной. И хотя пока резня не стала повсеместной, в ставку стекались такие кровавые сводки, что впору было реально задуматься о сворачивании кампании в Крыму. Нужно было высвободить костяк армии и срочно направить янычарские орты на усиление гарнизонов от Румелии до Мореи.

Но султан всё еще цеплялся за объявленный джихад. Эта священная мобилизация – прежде всего духовная, за которой неминуемо должна была последовать мобилизация людей и припасов, – давала призрачную надежду как минимум не проиграть эту войну. Тем более что удалось быстро, дипломатическим изворотом, заключить мир с одним из претендентов на персидский престол. Сейчас турецкие корпуса помогали наводить порядок в растерзанной Персии, чтобы впоследствии тянуть из нее все соки, зерно и тягловый скот для войны с Россией.

– Мы ведь еще даже не вступили в большую войну, еще не случилось ни одного генерального сражения, чтобы ты так паниковал! Я не узнаю тебя, мой старый верный друг, – султан раздраженно развел руками, блеснув тяжелыми перстнями. – И разве те сто пятьдесят новейших пушек, которые тайно переслали нам французы, не помогут тебе в бою? Разве те сорок тысяч отличных карабинов из их арсеналов не помогут тебе скосить ряды русских?

Визирь молчал, глядя на устилающие землю ковры. Действительно, на бумаге всё выглядело так, будто турецкая армия уж точно не слабее русской. Собрав колоссальные ресурсы, турки нарастили такую численность войск, какой, возможно, не собирали со времен осады Вены. Сейчас к Перекопу подходила необозримая орда почти в сто пятьдесят тысяч человек.

Но визирь Дамат Ибрагим-паша знал им цену. Значительную часть этого войска составляли разрозненные племенные отряды из глубокой Азии – курды, арабы, ополченцы из анатолийских деревень. Порой они даже не понимали, чего от них хотят офицеры, так как вовсе не владели турецким языком, признавая лишь своих шейхов.

Были по истине готовые и мотивированные подразделения. Тех же янычар никак нельзя списывать со счетов. Воины всю жизнь учатся воевать и умирать. Даже если и наука их устарела, это не зеленый рекрут-первогодка. Полки по европейскому образцу имелись. Артиллерия была… с гениальными артиллеристами. Так что не все потеряно, не все.

А для султана, смотрящего на мир из шатра, слышащего обстановку из льстивых речей сановников, армия оставалось слепой, сокрушительной силой. А подробности… они Ахмеду нужны при разговоре о тюльпанах, о новых фонтанах и строительстве разных украшательств в Константинополе.

Пора уходить. Причем, султану придется плыть, что подается, как нормой, но вот все иначе… Страх перед бескрайними степными просторами был у Ахмеда и не спроста.

Уже сейчас в выжженной солнцем степи разворачивалась война бескомпромиссная и страшная. Пока основные регулярные армии тяжелыми, неповоротливыми громадами стояли друг напротив друга у перешейка, готовясь вступить в генеральную схватку, передовые отряды рвали друг друга на части. Легкая османская кавалерия и татарские всадники встретились там с башкирами и калмыцкими тайшами, пришедшими под знаменами белого царя. Они резали друг друга в высокой ковыли с таким жутким ожесточением, что казалось, в пересохших балках вот-вот образуются новые озера и протоки, наполненные одной лишь человеческой кровью.

В такой войне, когда из-за любого кургана или небольшой рощицы-перелеска, изредка встречающихся в степи, в любой момент могла с диким гиканьем выскочить сотня-другая степняков, сражающихся за Россию, налаживать сухопутную логистику было просто невозможно. Обозы горели каждый день. Но это если не было возможности увести все телеги к себе, к одному из ближайших небольших городков России.

Немало крови портили туркам и казаки. И хотя конных среди них было меньше – далеко не каждый малоросс имел справного боевого коня, в отличие от природных кочевников, – рубили они не менее яростно.

Попытки преследовать уже были. Но и засады срабатывали на такую погоню. А что не городок-крепостица, то требовала вдумчивого подхода и артиллерии, чтобы ее взять. Так что или распылять свои силы, или бить с основательной силой и брать Перекоп. Быстрее, пока еще есть остатки прежнего снабжения.

Ведь единственный надежный путь, которым могла снабжаться огромная турецкая армия, оставался водным. И пока что на море русские ничего по-настоящему серьезного османским линейным кораблям противопоставить не могли. Их азовские галеры были страшны в шхерах, но в открытом море пасовали. Тем не менее, любой морской конвой, что приходил из-за Босфора в Хаджибей или Очаков, теперь приходилось сопровождать немалым числом тяжелых военных кораблей. Оказалось, что русские не настолько слабы на воде и выставить против турецкого флота небольшую, но зубастую крейсерскую эскадру способны уже сейчас.

– Я всё же скажу тебе это, Великий Повелитель, чтобы потом ты никогда не смог упрекнуть меня в том, что я промолчал, – набравшись смелости, всё же решился высказаться визирь, глядя прямо в глаза султану. – Мы можем держать фронт только до тех пор, пока наши порты бесперебойно принимают оружие и провиант из Малой Азии, Синопа и Трапезунда, из Варны, или из самого Константинополя. Но урусы знают это наше уязвимое место. Если их галеры каким-то чудом заблокируют, например, Очаков, в армии очень скоро начнется голод. И кони станут столь слабыми, что сипахи просто не смогут повести их в атаку.

Султан брезгливо поморщился. Кому же будет приятно слышать столь бескомпромиссные и отнюдь не оптимистичные прогнозы накануне отъезда? Ахмед III и так бежал отсюда, словно чуя запах неминуемого, позорного поражения. Он спешил уехать, чтобы в случае катастрофы его самого не обвинили в неудаче. Чтобы именно этого визиря – раненого, мудрого, но уже, по всей видимости, потерявшего веру в победу – можно было швырнуть толпе, обвинить во всех смертных грехах и отвести от трона гнев фанатичного духовенства и буйных янычар.

Он, конечно, выслушает старика сейчас. Но потом, если случится худшее, султан будет со слезами на глазах утверждать перед Диваном, что умолял о совете, но Великий визирь ничего подобного ему не докладывал и никаких предупреждений с его стороны не поступало.

Но всё это было лишь возможным будущим, которое вовсе не обязательно должно было случиться. Война – девка переменчивая. Всё еще могло кардинальным образом обернуться в пользу Османов. В конце концов, степную войну можно было и выиграть, по крайней мере, если бросить сипахов на усиление охраны береговых коммуникаций и обеспечить доставку всего необходимого для регулярной армии.

– А почему ты не создаешь ту систему, которую сделали русские? – требовательно спросил Ахмед III. – Их малые крепости, поставленные ровно в одном конном переходе друг от друга – это такая дьявольская находка, что мы никак не сможем перерубить их пути снабжения! Если только, конечно, не перекроем полностью и целиком весь Перекоп.

«Он не понимает, что это работа не одного года? А еще если русские везли древесину с севера для постройки, то откуда ее брать туркам?» – подумал Дамат Ибрагим-паша.

Вот только ответить визирь не успел. Внезапно тяжелый шелковый полог на входе в великолепный шатер распахнулся. Внутрь, обдав присутствующих густым облаком сладких мускусных благовоний, шагнул Кызляр-ага – главный евнух и распорядитель султанского двора.

– О, Великий Падишах! Мы полностью готовы к отбытию. И почти весь военный флот стянут к берегу, чтобы сопровождать своего великого правителя на морском пути в Константинополь, – пафосно и торжественно, согнувшись в три погибели, пропел евнух.

Визирь скрипнул зубами. Этот скопец был единственным его серьезным соперником за уши султана, и то, что он уводил «почти весь флот» ради личной охраны трусливого владыки, оголяя линии снабжения армии, граничило с государственной изменой.

Неожиданно прытко, совершенно забыв о подобающем величии, султан вскочил с расшитых золотом подушек. Он рванул к выходу с такой скоростью, словно бы шатер уже полыхал огнем, а великое тело Повелителя правоверных никто не удосужился вынести на руках. Шелковые полы его халата лишь мелькнули в дверном проеме.

Визирь остался в гордом, звенящем одиночестве.

Единственное, в чем он мог найти хоть какую-то радость в случившемся позоре, было то, что этот огромный шатер со всем немыслимо дорогим содержимым оставался ему. Не сказать, что личное походное снаряжение Великого визиря сильно уступало султанскому, но разница все же была ощутимой.

Приятным дополнением стали и те три наложницы, которые чем-то провинились перед падишахом и были брошены здесь за ненадобностью. Молодые славянские женщины, взятые в плен где-то на приграничье, испуганно жались в дальнем углу шатра. Они, безусловно, будут радовать глаз старому сановнику. И, быть может, не только глаз – крепкое здоровье пока еще позволяло ему такие вольности.

Но все это казалось попыткой найти крупицу чистого жемчуга в огромной, зловонной яме дерьма. Это было равносильно тому, чтобы любоваться навозной мухой или копошащимся белым опарышем, утешая себя философской мыслью, что они – тоже божьи твари. Пусть копошатся в своей грязи, но человеку, облеченному властью над империей, там точно не место. Нельзя найти в плохом хорошее.

Однако визирь не был из тех слабовольных людей, которые в трудный час опускают руки и предаются жалкой меланхолии, ничего не делая. Он привык работать как вол. Даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации он не смотрел на пугающий ворох проблем целиком, а методично, одну за другой, начинал их распутывать. Главное – делать дело, а там, глядишь, и Аллах поможет усердному, и всё сложится так, как нужно для победы.

Сама ставка визиря пока находилась в Очакове. И не только потому, что за толстыми стенами обновленной цитадели было безопаснее. Главной причиной было то, что здесь французские и османские инженеры изрядно усилили береговую инфраструктуру, наладив глубоководные пирсы для бесперебойной приемки тяжелых транспортов. Некоторое время визирю жизненно необходимо лично следить за тем, чтобы порох, ядра и провиант сгружались вовремя. Ему приходилось лично стоять над душой у флотских командиров, от которых теперь зависел весь исход южной кампании.

Как известно, без крепкого пинка под зад мало кто хочет надрываться на казенной службе. То же самое касалось и османских капитанов. Если не давать им расхолаживаться и заставить портовые службы работать слаженно, как единый механизм, можно было ускорить оборачиваемость судов по морю буквально в два раза.

Для этого Великий визирь проводил личные беседы в казематах крепости едва ли не с каждым реисом торгового или военного корабля. В одной руке он держал тяжелый кошель с золотом, обещая капитану настоящие золотые горы за исправную и быструю доставку. В другой – незримо поигрывал шелковым шнурком палача, напоминая о цене за опоздание.

Пробыв в суете очаковского порта еще четыре дня и удостоверившись, что конвои пошли ритмично, визирь прислушался к своему телу. Раненая рука беспокоила все меньше, сукровица больше не сочилась сквозь бинты. Посчитав, что теперь его личное присутствие необходимо там, где решается судьба империи, Великий визирь приказал седлать коней и с сильным конвоем сипахов отправился прямиком к Перекопу.

Здесь, у горловины Крыма, вовсю кипела адская, изматывающая работа. Десятки тысяч воинов, согнанных со всех концов империи, словно муравьи, вгрызались в сухую таврическую землю. Даже надменных гордецов-степняков, презиравших любой труд, кроме воинского, свистом плетей и угрозой ятагана заставили встать на лопату. Только янычары исполняли роль надсмотрщиков. Да и это было уже принуждением для таких вот гвардейцев.

Все безостановочно копали глубокие траншеи, возводили реданы и люнеты, готовя одновременно и глубоко эшелонированную оборону, и разветвленную сеть подходов к мощной – восьмикилометровой оборонительной линии Перекопа.

Земляные работы велись настолько масштабные, что их можно было бы сравнить разве что с теми грандиозными сапами, которые османская армия тянула к стенам Вены в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году. Или нет, если присмотреться к изрытой до неузнаваемости степи, здесь, возле Перекопа – как бы это ни звучало словно горький каламбур, – копали намного больше и яростнее.

Но не только на оборонительно-осадными сооружениями собирались турки воевать. Появился у них свой гений, может и не один.

– Вы уже знаете, паши и аги, по донесениям, что русские начали применять некие воздушные бомбы, сыплющие картечь прямо на головы защитникам крепостей. Так пал Азов. Как спастись от них в открытом поле? Я вижу выход только в одном, – голос Искандера Челеби, надзиравшего за фортификацией, звучал сухо и скрипуче, перекрывая гул тысячеголосой стройки. – Нам нужны большие, тяжелые щиты из бревен и сырых шкур. Они будут крепиться шарнирами над траншеями. Как только наблюдатели заметят, что в воздух взлетают вражеские гранаты, тут же должны срабатывать механизмы противовесов! Или же специально обученные люди должны резко натягивать канаты, роняя бревна-щиты, под которыми в траншеях смогут укрыться от осколков наши воины!

Все эти спасительные инженерные новшества, которые сейчас молча выслушивал прибывший в ставку Великий визирь, предлагал именно он – Искандер «Мюхендис» Челеби, которого в войсках за глаза уже прозвали Пороховой Искандер. На самом же деле звали его Искандер-паша Ал-Барут.

Босниец по происхождению, он, как и многие, в малолетнем возрасте был изъят у христианских родителей по налогу «девширме». Первоначально его обучали в корпусе янычар, готовя из него безжалостную машину для убийств. Но к строевой службе он оказался не слишком годен.

В какой-то момент юноша стал сильно прихрамывать. То была мутная, некрасивая история: в казармах Искандер сцепился с более сильными рекрутами, и ему жестоко сломали ногу. Чтобы избежать позора, он никому не признался, перетерпел боль, но кость срослась криво и неудачно. На повторную операцию, которую недавно, с показной бравадой, предлагал один заезжий французский хирург, жаждавший зарекомендовать себя в Стамбуле чуть ли не медиком от Бога, Искандер так и не решился. Не из-за страха. Времени не было катастрофически.

Впрочем, строевой шаг ему был и не нужен. Искандер вырос высоким, сутулым человеком, с въевшейся в кожу гарью. Но его острый ум компенсировал физические недостатки. Будучи еще совсем молодым писарем, он участвовал в Великом посольстве во Францию. Пока послы пили шербет в садах Тюильри, беззастенчиво пускали слюни на женские декольте, чтобы после рассказывать о беззастенчивом стыде дам высшего французского света, писарь работал.

Искандер вел тайные записи, жадно скупал чертежи и встречался с нужными людьми – прежде всего инженерами и мастерами артиллерийского дела.

По возвращении в империю он оказался никому не нужен со своими идеями. Многие его знания, и даже то, что он додумался в секретных мастерских смешивать качественную европейскую селитру с сырой нефтью-нафтой, получая зажигательные бомбы невероятной силы, пылились в архивах Топхане. Султана больше интересовали новые сорта тюльпанов, чем новые пушки.

Предыдущая война со Священной Римской империей в тысяча семьсот семнадцатом году прошла слишком скоротечно, чтобы вызвать глобальные реформы. Султан хотел их, общество не созрело, не получило свою «Нарву», поражения, которое привело к слому системы. Ну и Ахмед ни разу не был Петром Алексеевичем. Хотя все же куцые реформы в армии случились. Доказательством тому были солдаты на новый, европейский образец.

Да и тогда, во время последнего европейского конфликта Османской империи, Искандеру было маловато лет, чтобы к нему прислушивались паши; ему и сейчас было лишь тридцать три года. Проявить свой гений он нигде не мог, особенно учитывая то, что бесконечные пограничные стычки с Персией не требовали высоких технологий, и там даже казалось, что артиллерия играет сугубо второстепенную роль. Правда, сам Искандер прекрасно понимал: дело было лишь в том, что бездарные османские командиры просто не умели ее правильно применять.

И вот год назад, когда только закручивалась тяжелая Бахмутская авантюра, Великий визирь – человек куда более дальновидный, чем султан, – уже прогнозировал, что если русские выкрутятся из ловушки, то начнется фундаментальное, беспощадное противостояние между двумя империями. Именно тогда визирь начал тайно искать людей, способных не просто махать саблей, а изобрести хоть что-то новое, чем можно было бы больно ударить русских технологически.

Так из безвестности был извлечен этот сгорбленный человек. С вечно перепачканными чернилами пальцами, в дорогих, диковинных для Востока венецианских очках, да еще и прихрамывающий при ходьбе, он не вызывал уважения у пышных янычарских аг.

Но именно он, Искандер-паша Ал-Барут, стал сейчас главной и последней надеждой артиллерии основного войска Османской империи. И хотя французы в значительной степени помогали – десятки их тайных советников служили в корпусе пушкарей, – главным здесь, на Перекопе, был он. И его воле подчинялись беспрекословно.

А первым заместителем и правой рукой этого сутулого гения стал человек совершенно иного склада – молодой, непомерно амбициозный и на удивление одаренный французский аристократ Клод Александр де Бонневаль.

Узнав о том, что между Османской империей и Россией вот-вот вспыхнет полномасштабная война, он, гонимый жаждой славы и ссорой с собственным окружением, немедленно прибыл в Высокую Порту. Буквально за несколько месяцев де Бонневаль зарекомендовал себя как блестящий артиллерист и организатор.

Более того, он открыто демонстрировал, что готов всем сердцем принять ислам и служить султану до последней капли крови. Искандер-паша быстро взял толкового франка в оборот, и теперь они вдвоем, задыхаясь в клубах степной пыли, железной рукой продавливали крупномасштабную военную реформу в закостенелой османской армии.

Вот только не слишком ли поздно? Война уже выплеснулась в степи, а ресурсов – меди, качественного пороха, тягловых лошадей – выдавалось критически мало даже на артиллерию, которая должна была сыграть в грядущей бойне ключевую роль. Особенно с учетом того, что русским, опирающимся на новые уральские заводы, было чем ответить в этой высокотехнологичной части военного дела.

В просторном шатре ставки, склонившись над картой, Великий визирь отступил на шаг. Он только что перебил главного артиллериста, добавив в собрание эмоций, называя войну проверкой на прочность веры. Но вновь наступило время рационального.

– Предлагай ты, Искандер-паша. К чему мне забирать твой хлеб? Пусть все аги и беи знают, кому они обязаны громкими победоносными решениями, – произнес сановник, указывая здоровой рукой на главного артиллериста.

Визирь был далеко не дурак и, как многоопытный царедворец, старался заранее постелить себе соломку. Если грянет катастрофа, нужно иметь под рукой того, кого можно бросить на растерзание разъяренной толпе. Понятно, что за всё в конечном итоге отвечает Великий визирь, но если султану будет горько расставаться со своим старым другом, то почему бы не подсунуть ему на плаху этого боснийского выскочку? И сейчас визирь сам себе облегчал эту задачу.

– Я предлагаю активную эшелонированную оборону с последующим переходом в контрнаступление, – голос Искандера звучал ровно, палец, перепачканный пороховой сажей, уверенно чертил линии на пергаменте. – По господствующим высотам мы разобьем батареи смешанного типа. Старые, большие и громоздкие осадные орудия мы втащим на самый верх и разместим в глубоком тылу, чтобы их ядра били навесом. А впереди, на флешах, встанет новая мобильная артиллерия. При атаке русских она даст залп картечью и будет быстро отведена по скрытым аппарелям прямо под прикрытие пехотных линий янычар. Дальше, на средних ярусах, разместим мортиры хумбараджи. Если понадобится, они будут бить разрывными бомбами и снарядами с «земляным маслом» – нафтой – прямо поверх голов наших солдат, выжигая гущу наступающих русских порядков.

Звучало всё это настолько стройно, хитро и убийственно умно, что Великий визирь ловил себя на кощунственной мысли: а не посланник ли он небес? Может быть, именно этому прихрамывающему гению незримо шепчет на ухо нужные решения сам архангел Джибрил, чтобы спасти истинно верующих в час великих испытаний?

– Месье де Бонневаль, – когда Искандер-паша закончил выкладывать на стол свои тактические заготовки, Великий визирь неожиданно обратился к французу на чистом парижском диалекте. Этот перебежчик уже мало походил на своих соотечественников: он носил просторную турецкую одежду и высокий тюрбан. – Скажите, есть ли в этом плане то, с чем вы категорически не согласны? Или, быть может, мы можем чем-то усилить только что сказанное?

Француз немного манерно, с изяществом завсегдатая версальских салонов, поднялся со своего походного стула. Оттопырив тонкий мизинец, он изящно смахнул со лба каплю пота – жест, абсолютно нетипичный для сурового османского воина. Но во всем остальном, в жестком, цепком взгляде и прямой осанке, одежде, тюрбане, ятагане вместо шпаги, он уже был неотличим от представителя того воинственного народа, за который сейчас собирался проливать кровь. Показушно, конечно. И шпага все равно останется его главным оружием. Но очень уж он хотел быть своим для турок.

– В сложившейся обстановке я всецело согласен со всем, что только что изложил Искандер-паша, – де Бонневаль заговорил по-французски, его голос звучал твердо и деловито. – На любые иные, более масштабные решения нам понадобились бы совсем другие временные отрезки, огромные финансовые ресурсы и сотни опытных мастеровых. Нам нужно было бы как минимум два мирных года, чтобы выстроить всё по уму. Так, чтобы даже лучшие европейские армии содрогались только от гула подступающей османской артиллерии. Но этого драгоценного времени мы сейчас не имеем. Мы должны сражаться тем, что выковали.

Великий визирь тяжело вздохнул и задумался. Да, действительно, времени не было от слова совсем. Русские штыки уже блестели в степи. Вместе с тем, даже если передовая османская армия захлебнется кровью и проиграет здесь, на раскаленном Перекопе, мобилизационный ресурс и общая демография бескрайней державы были таковы, что можно было рассчитывать собрать, вооружить и обучить еще одну армию.

А значит, оставлять без внимания вопрос глобального переустройства пушкарского дела никак не стоило. Если эта реформа настолько жизненно важна и способна в будущем перевернуть ход войны, ее нужно начинать прямо сейчас.

– Вот что, де Бонневаль, – визирь перешел на турецкий, чтобы его слышали все присутствующие в шатре офицеры. – Как только ты официально примешь истинную веру перед муфтием, ты немедленно отправишься на Главный Литейный двор в Константинополь. С Повелителем я твое назначение уже согласовал. Ты будешь наделен особыми полномочиями и станешь заниматься там всем тем, о чем твой начальник, Искандер-паша, писал мне в своем секретном докладе. Эта война, по всему видно, растянется не на один год. Мы должны стать сильными. Мы обязаны вырвать победу, иначе империя рухнет.

Визирь обвел собравшихся тяжелым взглядом. Он хотел было перейти к другим насущным вопросам – снабжению кавалерии и фуражу, – но тут его вдруг резко дернуло. По раненой руке, от локтя до плеча, потянуло обжигающей, тупой болью. А в следующее мгновение боль, но уже иного толка – холодная, леденящая душу, – сковала все его тело.

Он услышал, как снаружи, за плотными, расшитыми шелком стенками ставки, нарастает невообразимый, панический гул. Это был не боевой клич и не шум строящихся таборов. Это был первобытный вой тысяч глоток, сливающийся в сплошной истерический рев.

Внезапно полог шатра рванули снаружи так, что затрещала ткань. Внутрь ввалился бледный, как мел, чавуш, потерявший чалму, с безумными, выкатившимися от ужаса глазами.

– Истанбул… Наш Истанбул… Урусы взяли! – закричал он, срывая голос и падая на колени. – Русские взяли Константинополь!!

От автора:

Его источник магии покрыт сгустком вязкой тьмы, отец – сумасшедший изгой рода Предателей крови, в предках первый оборотень, а дом – это старый хутор… И что делать? /work/560243