Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Перекоп

7 июля 1726 года

Бойцы вжимались в землю именно так, как их уже успели натаскать отцы-командиры. Которых, в свою очередь, натаскивали на полигонах. Треть офицерского состава среднего звена от капитанов и ротмистров до премьер-майоров прошли подготовку на Полигоне под Петербургом и в Москве. Так что было от кого научиться, как прятаться, как воевать по-новому, как вспоминать очень старое, но эффективное и неожиданное для врага.

Когда на полях сражений начали массово применять разрывные воздушные бомбы, осыпающие окопы шрапнелью-картечью, русское командование тут же приняло решение: срочно готовить личный состав к противодействию этой новой угрозе.

Появилось в России – точно появится и у других. Дай Бог и эффективная работа Тайной канцелярии не подведет, пройдет все же некоторое время и не сразу русская армия растеряет явное преимущество на поле боя. Но готовиться нужно уже сейчас. Чтобы и в подготовке опережать врага на года два минимум. Правильно, судя по всему… Турки использовали воздушные бомбы.

Обучить такому, как эффективно прятаться от картечи, конечно, было чертовски сложно. Смертоносная, она от высотного разрыва бомбы устремляется плотным веером сверху вниз, и над каждым идущим в атаку солдатом невозможно соорудить персональный щит, чтобы вражеский свинец или чугун его не пробил.

Однако смерть от таких коварных боеприпасов далеко не всегда бьет строго вертикально. Чаще всего это косой, безжалостный ливень из осколков. И поэтому, если грамотно, до хруста в суставах вжаться в землю, слиться с ней воедино, да еще и успеть найти какое-нибудь естественное углубление – а в наскоро вырытых русских траншеях спасительных ям и рытвин хватало, – то шансы уцелеть возрастали кратно.

Но сейчас все русские бойцы упали на землю и словно бы слились с ней, вжимаясь. Но если бы кто посмотрел на солдат первой линии, выдвинутых вперед, под самый град из картечи, был бы сильно удивлен. Многие смеялись. Нет, это не был вызов смерти, насмешка над старухой с косой. Просто буквально же вечером, на построении, был зачитан приказ «Об увольнении в запас». Не всех, но три взвода в полном составе отправляли на поселение. Деньги давали, звания сохраняли, которые приравнивались к мещанским, с возможностью выплат, если отказаться от хозяйства. И много такого, от чего голова кругом. Не все понятно, но звучит, как елей на уши. Вот и улыбались. Скоро же…

Однако сержанту Гаврилову, которому еще совсем недавно даже война и перспектива тяжелых боев не мешали радоваться грядущему увольнению в запас, сейчас приходилось стиснуть зубы. Улыбка исчезала, приходило понимание, что эти пару месяцев еще нужно прожить, что очень сложно, если война будет вот такая…

Он лежал, боясь лишний раз пошевелиться, и молча терпел. Терпел, чувствуя, как по покрытым въевшейся гарью щекам предательски стекают жгучие слезы бессилия, а по спине и лбу ручьями катится едкий пот.

И всё бы ничего, можно было бы пережить и этот обстрел, но в небольшую ложбинку, где укрывался от турецкой шрапнели сержант, вдруг начала густо затекать чужая кровь.

Ефрейтор Третьяк его бездыханное тело было рядом, ему прилетели сразу три картечины в спину. Причем, как минимум одна могла бы попасть и в Гаврилова, если бы не Третьяк.

Их взводный балагур, вечно смеющийся весельчак, которого даже суровые экзекуции с ударами палок на плацу не могли привести в уныние. Тот самый Третьяк, который в любой штыковой свалке неизменно отличался стальной волей, холодной головой и четким пониманием своей задачи на поле боя. Тот, кто был одним из лучших бойцов, освоивших приемы штыкового боя, рукопашного, кто ножами работал так, как иным не дано во век.

Этот неунывающий ефрейтор сейчас лежал мертвым в двух шагах. И именно его еще теплая кровь медленной струйкой затекала в укрытие Гаврилова. Здесь она смешивалась с сухим песком, соленым потом и слезами сержанта, превращая землю на дне траншеи в бесконечно жестокое, липкое месиво, пропитанное горечью потерь, бессилием что-либо сделать, наказать врага за смерти побратимов.

Всего через два неполных месяца сержанту Гаврилову предстояло вместе с убитым ефрейтором и всем своим взводом отбыть на поселение. Далеко, в Дикое поле. С казенным оружием, плотницким инструментом, с десятью крепкими конями на весь взвод и огромным, жгучим желанием построить новую, мирную жизнь.

Хотелось жениться, осесть на земле, а тем из ветеранов, у кого уже были солдатские жены – перевезти своих домочадцев в нормальные человеческие условия. Император твердо гарантировал каждому переселенцу дом, корову, двух свиней и десяток кур. А с учетом тех призовых денег, что должны были поступить из казны… Тот же Третьяк, который еще за отличия в Крымской кампании (правда, только недавно, из-за неторопливой военной бюрократии) получил наконец Солдатский Георгиевский крест, имел к нему дополнительно двадцать полновесных рублей. Зажили бы! Рядышком, по соседству. Глядишь, какую-никакую маслобойню открыли бы на паях с Третьяком…

Но нет. Мечты тонули в кровавой грязи. Похоже, эта война оказалась совсем не той яркой и победоносной прогулкой, какой ее рисовали штабные.

Грохот разрывов пошел на убыль. Сержант Гаврилов осторожно приподнял голову, стряхивая с себя комья земли, и огляделся. Потери были, но их еще нужно было осознать и подсчитать.

Его второй взвод входил в состав Ударной роты Первого егерского Царскосельского полка – так теперь гордо именовали сформированные из лучших ветеранов полки метких стрелков. Именно этому взводу, наравне с первым и третьим, предстояло сейчас первыми подниматься в штыковую атаку на позиции неприятеля.

У них на вооружении не было нарезных штуцеров, хотя каждый боец во взводе Гаврилова проходил специальную стрелковую подготовку и умел бить из такого оружия без промаха. Но для ударников главное было не это. То, чем они должны были прорубать вражеский строй при огневой поддержке стрелков – это максимально облегченные фузеи.

Главным их достоинством были особые, чуть удлиненные клинки-штыки. В тесной рукопашной ими можно было не только колоть, но и с оттягом подрезать. А некоторые ветераны, обладавшие особой физической силой и сноровкой – или, напротив, поправшие все уставные правила штыкового боя – умудрялись такими тесаками с размаху рубить своих врагов наотмашь.

По тактике ударникам предписывалось принимать ближний бой. Они должны были намертво связывать противника в штыковой свалке, сдерживая на себе наступающие цепи и предоставляя возможность своим метким стрелкам-штуцерникам хладнокровно истреблять вражеское поголовье с относительно безопасного расстояния. Ну и сам факт того, что вражеская линия ломается и все преимущество европейского строя исчезает из-за действий «ударников» – тоже большой плюс. Особенно в будущих европейских войнах.

И вот, когда взвод Гаврилова, согласно приказу, уже выдвинулся вперед, чтобы занять рубеж, когда бойцы покинули относительно безопасную траншею и развернулись на ничейной полосе… Вдруг небеса разверзлись. Начался этот проклятый обстрел новыми разрывными воздушными бомбами. Оружием, которого, по всем солдатским понятиям, у турок просто не могло и не должно было быть.

– Каковы потери⁈ – выкрикнул Гаврилов, улучив короткий момент относительной тишины между разрывами.

Перекличка под огнем, пусть и ослабшем сильно, но все же была опасной. И заняла некоторое время, хотя порядок выявления потерь в егерских частях был отработан досконально. Лишь через тяжелую, томительную минуту младшие сержанты, командовавшие тремя плутонгами взвода, поочередно доложились.

С одной стороны, казалось бы, всё не так уж и критично: семеро убиты наповал, еще восьмеро получили ранения разной степени тяжести. Если бы османские пушкари поймали на открытом пространстве не тертых егерей, а обычную пехоту, идущую густыми сомкнутыми колоннами, то этот свинцовый дождь положил бы батальон практически целиком.

То ли у врага эти новые снаряды были еще «сырыми» и недоработанными, то ли пушки для такой стрельбы подходили не лучшим образом, но кучность подвела турок. Однако, с другой стороны, пятнадцать выбывших из строя бойцов – это больше трети от всего личного состава второго взвода ударной роты. Страшная цифра для элитного подразделения.

Гаврилов на мгновение растерялся. Приказа от ротного командира об отходе или продолжении атаки не поступало. Да и сам сержант стал командиром взвода не от хорошей жизни, а, скорее всего, потому, что их прежний офицер пошел на повышение, а сам взвод уже через два месяца должен был в полном составе отправиться на вольную.

Среди остальных унтеров Гаврилов выделялся грамотностью: умел бегло читать, писать и даже имел допуск к картам уровня до роты. Он ранее на «отлично» отучился в дивизионной школе сержантов и в бою почти всегда принимал на удивление верные тактические решения.

Тот молодой, считай еще совсем безусый подпоручик, когда уходил на новое место службы, искренне пророчил Гаврилову большое будущее. Даже советовал подавать рапорт в так называемую офицерскую армейскую школу, открытую для особо отличившихся нижних чинов.

– Какой-нибудь иностранный язык там подучишь, – напутствовал его тогда офицер, хлопая по плечу. – Вон, по-татарски да по-турецки ты уже с пленными почти сносно лопочешь. Возьмешь себе в полон какого-нибудь турку не из дураков, глядишь – он тебя еще и турецкому письму обучит. Коли такое вообще существует. А татары пишут?

Оказалось, что никто и не знал, есть ли у татар письменность, ну кроме только арабской вязи. Подпоручику стало стыдно, но в целом его слова были участливые, искренние. Да только барин этот был из мелкопоместных. По пьяной лавочке он порой с горечью признавался сержанту, что до юнкерского училища ему самому приходилось за плугом стоять. А что было делать? Крепостных душ у его семьи числилось меньше десятка, зато землицы, наоборот, досталось немало.

Вот и приходилось батюшке, да и самому будущему офицерику землю пахать, за скудным хозяйством присматривать, чтобы семья хоть как-то могла концы с концами сводить. Вон, как из последнего полученного из дома письма было видно: батюшка поднатужился и целую семью крепостных прикупил. Да из шестерых взрослых. Это очень серьезный Ходили, конечно, упорные слухи, что государь-император вот-вот вообще крепостное право отменит. Но когда это еще случится? А жить в сытости и достатке хочется уже прямо сейчас.

От раздумий Гаврилова оторвала наступившая над полем боя тишина.

– Кажись, закончились адские бомбы у турок… – громко, чтобы слышали уцелевшие бойцы, произнес сержант. – Все, неча боле нам накидывать. Нынче наша очередь пришла. Так что, братцы, повоюем.

Но в глубине души он сам не верил в то, что османы вдруг взяли и в одночасье расстреляли все свои запасы новых снарядов. Такие страшные, что у Гаврилова даже тряслись колени. Лучше уже рукопашная схватка, чем вот это все, летящее с неба, от чего спасенья нет.

Не верилось ему, что турки устроили этот обстрел лишь демонстративно, чтобы показать русским: мол, мы уже знаем ваши военные секреты. Скорее всего, наладить массовое производство таких сложных боеприпасов у них просто не получалось.

Хотя слухи о том самом турецком артиллеристе-самородке, наладившем для османов литье шрапнели, уже дошли даже до солдатских окопов ударных егерских полков. За голову этого мастера-оружейника русским командованием была выставлена награда – просто невообразимая для вечного солдата сумма в пятьсот серебряных рублей. Деньги, ради которых стоило рискнуть головой.

Гаврилов, будучи мужиком далеко не глупым, прекрасно понимал: раз уж у турок, или у их французских союзников, нашелся смекалистый инженер, способный ладить такие пушки и снаряды, то это лишь вопрос времени. Скоро у врага окажется достаточно и шрапнельных бомб, и тех, начиненных горючей жидкостью, что прямо сейчас падали на позиции соседних рот.

Оттуда, с левого фланга, сквозь пороховой смрад уже доносились леденящие душу нечеловеческие крики. Не дожидаясь окончания массированного обстрела – невиданного доселе русскими бойцами по своей плотности, – солдаты пытались спасать товарищей. Людей заживо пожирала турецкая горючая смерть, созданная на основе селитры и сырой нефти. В панике пехотинцы пытались тушить пылающих заживо однополчан, даже бегали за водой к ручью, не понимая, что вода лишь разносит адское пламя, отчего русские потери возрастали кратно. Запах паленого мяса густым саваном накрывал траншеи.

– Да уж, показали турки зубы. Крепко причесали нас, – раздался сверху хриплый голос.

К Гаврилову подошел один из его младших сержантов. Вернее, не подошел, а поднялся во весь рост из соседней воронки. До выстраивающихся в линию турецких штурмовиков было не менее четырех сотен шагов. Чего уж тут бояться, рассудил старый служака, если вражеские пушки пока замолчали, а из гладкоствольного ружья на такую дистанцию разве что в небо палить.

В Священном Писании есть упоминание про Фому неверующего, который никак не мог поверить в чудо Господне. Вот и во взводе Гаврилова был свой Фома – по прозвищу Бормотун. И он не верил, что убьют его, что облегчат, как он считал, участь, ибо это не жизнь солдатская…

И сейчас этот уже пожилой солдат, с густыми, прокуренными махоркой седыми усами, просто физически не мог молчать. Своим вечным стариковским ворчанием он, скорее всего, прикрывал тот липкий, животный страх, который жил глубоко внутри.

А может, просто характер был такой, въедливый. При этом Фома оставался исполнительным служакой и всецело соответствовал поговорке «старый конь борозды не портит». Правда, как добавляли в роте, и «пашет неглубоко». Поэтому продвигать Фому в чинах дальше младшего унтера ни у кого из офицеров и в мыслях не было.

Но свой солдатский Георгиевский крест этот старый воин выслужил честно. И вот сейчас он гордо возвышался над своим командиром, сержантом Гавриловым, который лишь слегка приподнял голову от земли, готовый в любую секунду снова вжаться в спасительную грязь, едва услышит далекий гул орудийного выстрела.

– Ну и чего там, товарищ сержант, лежать изволите? Испужались, что ли? – Фома не упустил случая покуражиться.

Он сам до одури боялся смерти, но вел себя порой безрассудно, напоказ. Обычная психологическая уловка: когда боец нутром чует, что трусоват, что паника может в любой момент сковать его ледяными тисками, он начинает бравировать. Демонстрировать себе и окружающим показную удаль даже там, где это совершенно излишне.

Фома откровенно наслаждался сконфуженным, как ему казалось, видом своего командира. А ведь когда-то, в бытность Гаврилова зеленым рекрутом, именно Фома был его «дядькой» – опытным наставником, обучавшим молодого всем премудростям солдатского быта и выживания на войне. Оттого и сквозило в его словах ревностное ехидство: ученик давно и сильно перерос своего учителя, став над ним начальником.

– Ну дык чего, вставать будем или…

Договорить он не успел. Неожиданно Фома Бормотун, стоявший почти в изголовье у Гаврилова, вдруг как-то неестественно дернулся. Его грузное тело слегка подлетело в воздухе, словно в грудь старику с размаху всадили невидимую кувалду, и с тяжелым, влажным хрустом рухнуло на бруствер. На лицо Гаврилова брызнула горячая кровь.

Только секунду спустя над полем боя раскатился сухой, хлесткий щелчок выстрела.

– Всем залечь!! – истошно заорал Гаврилов, рывком впечатываясь в землю и стягивая за собой обмякшее тело убитого старика. – Не высовываться! У турок штуцерники на позициях!

Но пока Гаврилов успел выкрикнуть эту спасительную команду, его взвод безвозвратно потерял еще троих бойцов. Выученных, матерых, обстрелянных ветеранов, потому как других в ударные егерские роты попросту не брали.

Это были именно те стальные люди, которые в грядущей рукопашной схватке могли бы своими длинными штыками сдерживать накатывающую волну целого турецкого пехотного полка. Конечно, при условии, что стрелки-штуцерники с тыла будут метким огнем помогать им и методично уменьшать численность атакующих. Но сейчас эти бесценные воины лежали в грязи с пробитыми головами. Они умерли глупо, не успев сделать ни единого выстрела. Считай, что зазря.

Эта предательская, горькая и оттого совершенно ничтожная мысль молнией пронеслась в воспаленном мозгу сержанта. Но психика старого солдата тут же нашла суровое оправдание. На войне как на войне: кому-то ведь всё равно пришлось бы сегодня умереть под этими новыми османскими бомбами, просто чтобы русское командование поняло – такое страшное оружие у врага теперь есть. Подобное циничное оправдание, на самом деле, не приносило никакого успокоения, от него лишь тянуло могильным холодом. Но это была хоть какая-то логика, и она точно так же работала в отношении внезапно появившихся турецких снайперов. За знания всегда платят солдатской кровью.

– Бах! Бах! Бах! Бах! – тяжелые, раскатистые удары сотрясли землю за спинами русских пехотинцев.

Для измученного обстрелом Гаврилова этот грохот прозвучал слаще маменькиной колыбельной. Настолько радостно было слышать мощные залпы и понимать: это наконец-то начала свою убийственную работу родная русская артиллерия.

– Вот теперь-то поднасыпем перца под хвост турке! – обрадовался Гаврилов.

Но все ли получится легко? Турки-то уже показали, что не лыком шиты.

От автора:

1987 год, СССР. Молодого журналиста призывают из запаса и отправляют уничтожать внезапно расплодившихся в лесах хищников-мутантов. Но не все так просто в этой зоне… /work/619859

Глава 16

Перекоп

7 июля 1726 года

Словно бы буря собралась со все своими силами и, немного подгадав момент, неистово обрушилась на турков.

Одновременно с пушкарями сухо защелкали винтовки – заработали меткие стрелки Первого егерского Царскосельского полка. Они открыли огонь ровно в тот момент, когда турки густыми цепями поднялись в атаку и как раз пересекли роковую отметку в двести пятьдесят шагов. И теперь по этой наступающей линии, по тем самым османским полкам, которых даже вечно придирчивые французские советники считали более чем боеспособными, начала прилетать густая чугунная смерть.

Ударили русские гаубицы с инновационной конусной каморой, прозванные единорогами. Их новые чугунные стволы позволяли артиллеристам безопасно досыпать в заряд немного больше пороха, чем предписывали старые уставы. А сами снаряды – разрывные воздушные бомбы – были куда легче цельных ядер, еще и камора была эффективной, не выпускала пороховые газы, оттого и летели на недосягаемую ранее дистанцию. Разрывы ложились далеко в турецком тылу. Намного дальше, чем сержант Гаврилов вообще мог себе представить, хотя он лично присутствовал на последних дивизионных учениях, где унтерам наглядно демонстрировали возросшие возможности артиллерии. Но то в спокойных условиях. А это в бою – другие эмоции, иное впечатление.

– Накидайте им под хвост, робяты!! – радостно, срывая голос, заорал двадцатипятилетний сержант.

Поймав какую-то жуткую, нездоровую адреналиновую эйфорию и желая как можно больше крови своим врагам, Гаврилов вдруг вскочил на бруствер в полный рост. Он уже ничего не опасался. Он исступленно махал руками в сторону наступающих турок, словно дирижер невидимого оркестра.

Казалось, сержант искренне верит, что от этих его пассов русские снаряды начнут лететь еще точнее и в правильном направлении. Что они полетят еще дальше, чтобы, не мелочась, прямым попаданием разнести в щепки сразу походную ставку самого Великого визиря.

* * *

За всем этим кровавым хаосом, творящимся на передовой, хладнокровно наблюдал подполковник Юрий Фёдорович Лесли, командующий егерским Царскосельским полком. Он принадлежал к той редкой породе офицеров, которым даже если под страхом расстрела прикажешь отсиживаться во время боя в тылу, они всё равно не удержатся, нарушат приказ и отправятся в самое пекло.

Лесли прекрасно знал за собой эту черту и обычно как мог сдерживал свои порывы. Но только не в этот раз. Сейчас он прибыл непосредственно в расположение своего полка на передовую. Игнорируя свист пуль, подполковник расхаживал по траншее в полный рост. Своим видом он наглядно показывал подчиненным, что для него закон страха не писан. Однако от солдат он жестко требовал укрываться и действовать строго по уставу егерских полков. Лесли шел вдоль линии обороны, лично подбадривая и грамотно расставляя бойцов, которым вот-вот предстояло первыми принять на штыки османских штурмовиков.

В какой-то момент командир полка остановился и обернулся.

– Господин поручик, – негромко обратился Лесли к молодому, перспективному офицеру Афанасию Петровичу Никитскому, нынче командовавшему ударной ротой.

Подполковник указал затянутой в перчатку рукой в сторону бруствера, где бесновался Гаврилов.

– Скажите на милость, Афанасий Петрович… И вот из-за этого самого сержанта вы намедни просили меня хлопотать? Чтобы я посодействовал его поступлению в армейскую офицерскую школу?

Под непрекращающийся грохот артиллерийской канонады и сухой треск выстрелов штуцерников, перекрикивая весь этот адский шум, подполковник Лесли почти в самое ухо спрашивал ротного командира.

Никитский перевел тяжелый взгляд на бруствер, где всё ещё бесновался Гаврилов. Да, именно за этого сержанта он совсем недавно просил перед начальством. В этом простом мужике поручик видел редкое сочетание: тягу к наукам, живой народный ум, холодную рассудительность и отчаянную смелость.

Все эти качества действительно были присущи Гаврилову. Но то, что происходило сейчас… Сержант, забыв об укрытии, дико прыгал под вражеским огнем и исступленно махал руками. На него с нескрываемым недоумением и тревогой смотрели собственные подчиненные – та жалкая горстка измазанных в копоти солдат, примерно половина взвода, которая еще оставалась на ногах и могла держать строй против турок. Это нездоровое безумие разительно противоречило всему, что Никитский знал о своем унтере.

– Я впервые вижу его таким, господин подполковник! – несколько опешив, но даже не подумав ругать Гаврилова перед старшим офицером, прокричал в ответ Никитский.

– Во многом вы мне поэтому и нравитесь, Афанасий Петрович! Я и впредь буду двигать вас по службе, насколько это будет в моих силах, ибо сам пока не в таких уж больших чинах. Вы не лебезите перед начальством и не пытаетесь прикрыться солдатом. При этом вы наверняка понимаете, что мне крайне не нравится подобное поведение вашего подчиненного! Открестились бы от него… но вы не такой, – успел скороговоркой бросить Лесли.

Он еще хотел поумничать, но договорить подполковнику не дали. В этот момент полковые сигнальщики – а такие по новому штату теперь полагались в каждом полку – начали передавать новые вводные. Замелькали цветные флажки семафора, над траншеями взмыла тревожная мелодия медной трубы, тут же подхваченная сухой, ритмичной дробью барабанов. Поступили новые разведданные и приказ из ставки: пора было готовиться к следующему этапу сражения.

– Действуйте, господин поручик! Разрешаю вам снять с фланга еще одну роту. А эту горстку израненных людей, что осталась от вашей бывшей роты, можете на передовой больше не держать – отводите. С Гавриловым… И встаньте так, чтобы стоять насмерть или до победы! И совершенно неважно, сколько там на нас прет врага! – жестко отчеканил полковник.

– Гаврилову и так скоро в увольнение, коли не поступит в офицерскую школу. Пусть послужит, – принял решение поручик.

В любом другом случае – когда противник накатывает густыми пехотными линиями в три-четыре ряда, да еще и численностью более десяти тысяч штыков – оставлять отражение такого штурма на откуп всего двум потрепанным егерским полкам казалось бы чистым самоубийством. Впору было заподозрить, что в квартирмейстерской части, которая нынче на новый манер стала именоваться штабом, кто-то продался врагу.

Но сейчас реальность диктовала свои условия. Выдвинутые для удара порядки османов представляли собой не грозный монолитный строй, а неровную, изорванную русской артиллерией зигзагообразную полосу. Задние ряды отчаянно напирали. Турецкие командиры безжалостными ударами тяжелых палок гнали свою пехоту прямо под огонь.

Впрочем, нельзя сказать, что османы шли на смерть только лишь из страха перед палочной дисциплиной. Полковые муллы перед боем так накачали аскеров религиозным экстазом, что многие шли вперед с совершенно туманными, фанатичными взорами, порой даже забывая о зажатом в руках оружии. Их единственной целью было дойти до русских укреплений, чтобы уже там с облегчающим любые страхи боевым кличем рвануть на штурм.

Но когда передовые цепи подошли на дистанцию в сто пятьдесят шагов к траншеям, земля вдруг стала уходить у них из-под ног.

Одурманенные штурмовики с жуткими воплями начали десятками проваливаться в искусно замаскированные «волчьи ямы». Все подходы к позициям были щедро засеяны железным «чесноком». Изначально этот кованый четырехконечный шип предназначался против лошадиных копыт, но если в густой траве на него всем своим весом наступал бегущий человек – мало точно не казалось. Ступня распарывалась глубоко до кости, и ранение получалось настолько скверным, что идти дальше становилось физически невозможно. Турецкое наступление начало захлебываться в крови и агонии первых рядов.

Но русские полевые инженеры, обустраивая позиции, намеренно оставили для вражеских штурмовиков гибельную ловушку – относительно чистый проход шириной едва ли в сотню шагов. И теперь турецкие солдаты, выученные по французским лекалам наступать ровными линиями, окончательно ломая свой пехотный строй, инстинктивно стекались в это узкое дефиле, пытаясь обойти страшные «волчьи ямы».

– Бах! Бах! Бах! – пуще прежнего, сливаясь в единый оглушительный гул, русские тяжелые мортиры и гаубицы начали с остервенением посылать в воздух шрапнельные снаряды.

Сверху на вражеское скопление пролился свинцовый дождь. Турецкие бойцы в этом искусственном коридоре уже терлись плечами друг о друга, сдавленные сзади и спереди обезумевшей от плотного огня толпой. Против такой скученной массы этот новейший вид разрывных воздушных бомб работал просто катастрофически. Шрапнель выкашивала турецкую пехоту целыми рядами, перемалывая кости и мясо с такой ужасающей скоростью, словно это было некое дьявольское оружие массового поражения. Да оно, по сути, таковым для этой эпохи и являлось.

– В штыки!! – надрывая связки, прокричал поручик Никитский.

Он резким, заученным движением извлек из ножен тяжелую офицерскую шпагу и неспешно, но уверенно зашагал вперед, на бруствер. По этой команде в траншеях начали подниматься даже те, кто уже был легко ранен осколками и кому успели наскоро оказать первую помощь. Спасением жизней здесь занимались не случайные люди: в каждом взводе егерей по новому уставу состояло не менее трех бойцов, прошедших пусть примитивную, но все-таки строгую медицинскую подготовку. Они умели наложить жгут, остановить кровь, сделать тугую перевязку прямо в полевых условиях, отвоевывая у смерти тот самый «золотой час», благодаря которому теперь удавалось спасать до двух третей всех раненых.

Русские ударники, ощетинившись сталью, взошли на ретраншементы и в гробовом молчании стали поджидать врага. Несмотря на чудовищные потери, упрямо переступая через окровавленные трупы своих собратьев, турки неумолимо лезли вперед. До русских позиций оставалось уже сто шагов… Пятьдесят… Меньше.

В этот момент один из специализированных взводов Первого егерского Царскосельского полка – мортирщики – уперли приклады своих тяжелых ручных мортирок в землю. По отмашке офицера, молодого подпоручика, они единым залпом выпустили прямо в лицо набегающей толпе град небольших, но смертоносных чугунных гранат.

– Бах-бах-бах-бах! – без остановки продолжали работать меткие стрелки с флангов. Они хладнокровно выбивали передовые ряды османов, которые, словно в мясорубку, всё плотнее втискивались в узкое, оставленное специально для них дефиле.

Турки почти остановились. Наступление захлебывалось. И не от страха, а потому, что для продвижения дальше им приходилось буквально растаскивать горы тел своих убитых и бьющихся в агонии раненых. А сзади слепо напирали всё новые и новые турецкие отряды, которых командиры гнали в это проклятое ущелье смерти.

Другие османские отряды, поняв, что в центре не пройти, в отчаянии пытались закидывать ров фашинами из прутьев, которые изначально несли для преодоления основных русских укреплений. Ими же пытались гатить «волчьи ямы». Под шквальным ружейным огнем происходило некое подобие самоубийственного разминирования: турки, падая замертво один за другим, рыскали по полю боя на карачках, голыми руками собирая острый железный «чеснок», рвущий плоть.

* * *

– И почему же они всё еще прут вперед, на верную смерть? – тихо, спрашивая скорее в никуда, чем у своего штаба, произнес фельдмаршал Михаил Матюшкин, хладнокровно наблюдая в подзорную трубу за тем, как развивается турецкая атака.

Для полководца уже было очевидно, что она захлебнется. Что крови у врага прольется столько, что в долину обязательно придут страшные болезни и смрад, если эти тысячи изувеченных тел вовремя не предать огню. Он уже понимал, что его Донской армии придется крайне сложно, если вдруг поступит приказ перейти в контрнаступление – просто потому, что невозможно выстроить правильную линию атаки там, где целыми горами, в человеческий рост, возвышаются мертвецы.

Но вот сквозь пороховой дым Матюшкин заметил, как самым отчаянным туркам – не более чем нескольким десяткам, прорвавшимся сквозь ад, – всё же удалось добежать до бруствера. И там их молча, без выстрелов, на одни только штыки начали принимать ударные роты егерских полков.

В этой сшибке один русский солдат стоил двоих, а то и троих османов. Обучению штыковому бою в полках новой формации в последнее время уделяли столько внимания, что не проходило ни дня без изнурительных тренировок на чучелах. За долгие месяцы муштры движения были отточены до пугающего автоматизма.

В гуще схватки солдат уже не думал, как именно парировать или колоть – за него работали натренированные мышцы, рефлексы и инстинкты. А в голове пульсировала лишь одна, выжженная каленым железом мысль: идти только вперед. Не сдаться. Не отступить.

И вот уже один, самый проворный турок с диким воплем забрался на земляной гребень вала. Но тут же был безжалостно сброшен вниз на штыках бойцами Гаврилова – того самого сержанта, чью не совсем адекватную реакцию на обстрел не так давно наблюдал в подзорную трубу фельдмаршал Матюшкин. Следом на вал вскочил еще один осман, за ним еще…