Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Киев.

3 июля 1726 года.

Створки массивной дубовой двери – которую буквально вчера навесили плотники, ибо старая губернаторская была хлипкой и никуда не годилась – натужно скрипнули. На пороге показался Корней Чеботарь.

– Ну что? Я так понимаю, свой главный экзамен ты с честью выдержал? – произнес я, поднимаясь навстречу. – Спасибо тебе за Керчь. Мы сбили планы врага.

Я крепко, по-мужски обнял и троекратно расцеловал своего начальника тайной стражи, личного телохранителя, доверенника для особых поручений… и, наверное, одного из немногих людей в этом веке, кого я мог назвать настоящим другом.

– Во славу имени твоего, Ваше Императорское Величество, – сверкнув белозубой улыбкой сквозь въевшуюся походную пыль, ответил Корней.

Я жестом указал ему на мягкое кресло у небольшого круглого столика. Этот спартанский набор походной мебели был настолько привычен, что, пожалуй, являлся одним из немногих предметов интерьера, которые я таскал за собой повсюду, куда бы ни забрасывала меня война или дипломатия.

– Рассказывай, что удалось реализовать. Но самое главное – хочу услышать, какие в процессе возникли накладки и сложности. И что ты сам думаешь нужно сделать, чтобы в дальнейшем подобного избежать, – сменив тон с дружеского на подчеркнуто серьезный, деловой, потребовал я.

Похвалил – и будет. Теперь нужно было сугубо прагматично решать, как мне использовать дальше такой уникальный кадровый ресурс. И есть ли вовсе перспективы у подобных операций на постоянной основе, а не только руководствоваться удачей и безалаберностью противника.

Что самое главное в моей работе? И что получается у меня лучше всего? Этими вопросами я всерьез озабочен. И пока считаю, что мне в целом удалась кадровая политика. Вот и Корней тому пример.

У Чеботаря была холодная голова на плечах, неистребимый дух здорового авантюризма и тот бесценный багаж знаний, который я методично вливал ему в уши все эти годы. Опыт не столько мой личный, сколько выуженный из знания истории будущих войн и спецопераций. В такие переломные времена, как сейчас, держать такого специалиста при себе в качестве простого начальника охраны было бы преступным расточительством.

А еще мы привлекали и других наставников, чтобы и мне учиться, потому как важно понимать специфику времени, и Чеботарю, как и другим диверсантам. Документировались все известные примеры диверсионной работы, удачливых операций, как и провальных. Проводился анализ, фиксировались выводы на бумаге. Так что у нас теперь не такой подход, когда научился кулаками махать – вперед столицы вражеские брать. Нынче стараемся подходить к диверсионной работе научными методами.

Корней тяжело опустился в кресло, собираясь с мыслями. То, что он весьма рационально, без лишних эмоций и бахвальства подошел к анализу только что проведенной им дерзкой операции по взятию Керчи – безусловно повышало его статус в моих глазах с хорошего исполнителя до уровня стратега.

Я не стал говорить ему вслух о том, насколько доволен. Доволен тем, что он смог пересилить в себе это пьянящее чувство радости от победы, сбросить этот хмель от свершенного великого дела и с холодной головой найти немало изъянов в той операции, которая со стороны казалась прошедшей без сучка и задоринки. Такое критическое мышление в этом веке – товар штучный, на вес золота.

– Ты понимаешь, Корней, что тебя и твою команду, которая свершила такие дерзкие дела, я больше не могу держать просто возле себя в качестве телохранителей. Да, ты один из тех немногих, кому я доверяю свою жизнь без оглядки. Но и я тут не сам себе хозяин. Я – первый слуга Империи, – сказал я, не обращая внимания на вытаращенные, откровенно испуганные глаза своего собеседника.

Еще бы, в голове человека восемнадцатого века никак не укладывалось, что сам император, самодержец всероссийский, может называть себя чьим-то слугой, пусть даже и слугой государства. Но тут я демонстрирую еще и свое право на власть. Я – работяга, я истинный император. И таким же стараюсь вырастить Петра Алексеевича.

Однако, я не не стал подымать эту тему. Она только моя, но продолжил, чеканя слова:

– На юге Греции, в горах, обитает весьма занимательный народец – клефты. По сути, с точки зрения закона, они жестокие бандиты, ведущие полупиратский образ жизни. Мне нужно, чтобы ты отправился туда и поднял этих отчаянных головорезов на бескомпромиссную войну с Османской империей. Чтобы ты за наши деньги и нашими мушкетами помог сколотить из них полноценную дивизию и ударил туркам в тыл. В идеале – взял Салоники. При этом вся твоя штурмовая команда, которая была с тобой в Керчи, отправится вместе с тобой. Исключение – только моряки, да и то, часть флотских спецов я тебе выделю.

– Государь? Полномочия мои какие? Одно дело – город взять, иное – командовать разбойниками, – Корней хотел показать мне, что он нисколько не разочарован, что голов хоть куда отправиться, да хоть бы и в Пекло, если только я повелю.

– Полные… они почти язычники, их вера не понятна. Золота у тебя будет много. Купишь частью их, пообещаешь Лаконику в управление, когда все закончится. Они… некоторые из них… считают себя потомками спартанцев, – говорил я.

Говорил то, что знал из будущего. Были подтверждения, что эти бандиты существуют и сейчас. Вот пусть бы их и поднял на революцию. Пусть забирают себе даже весь Пелопоннес. Этого хватит им. Но а больше… нет.

Я пристально посмотрел в глаза Корнея, выискивая там страх или разочарование. Я отлично знал, чего он хочет на самом деле и к чему так отчаянно стремится. Была в столице одна девица из весьма знатного боярского рода, по которой мой начальник тайной стражи сох, как мальчишка.

Я, конечно, не был поборником подобных неравных браков, учитывая сословную пропасть между ними. К тому же, девице той исполнилось всего-то пятнадцать лет. Мой современный менталитет бунтовал, но здесь, в этом времени, даже мне, всесильному императору, было архисложно продавить закон, по которому девиц дозволялось бы выдавать замуж только по достижении совершеннолетия – с восемнадцати лет.

Хотя с высшими церковными иерархами мне в ближайшее время все же надлежит серьезно поговорить, чтобы браки не заключали хотя бы раньше, чем невесте стукнет шестнадцать. Как мне кажется, подобная прогрессивная мера может быть встречена косным обществом в штыки куда более агрессивно, чем мое лояльное отношение к тем же старообрядцам.

– Всё ли ты понял из того, чего я хочу от тебя в Греции? – прервав свои размышления, спросил я.

– Так точно, государь. Всё исполню, – глухо, но твердо ответил он.

– Не робей, Корней. Пригляжу я за твоей зазнобой, чтобы никому ее силой не выдали, пока ты по горам скачешь, – усмехнулся я, видя, как у парня отлегло от сердца. – Сам поговорю с князем, ее отцом. Но ты должен понимать, чего мне это будет стоить. И уж тебе-то – тем более. Вспомни историю, которую я тебе как-то рассказывал долгими зимними вечерами. Про норвежского короля Харальда Прекрасноволосого. Вспомни, сколько земель он прошел мечом, сколько добыл себе кровавой славы только для того, чтобы стать ровней для той девицы, которую полюбил.

Опершись на подлокотники кресла, я тяжело поднялся. Суставы предательски хрустнули, воистину как у глубокого старика. Спину заломило от многочасового сидения над картами. Я решил немного размяться. При ком-то другом, из чопорных царедворцев, я бы, возможно, постеснялся или просто счел не по чину заниматься физическими упражнениями прямо в кабинете. Но Корней был тем человеком, с которым мы провели на матах не одну сотню изнурительных тренировок.

– Ну что, разомнем кости? На кулачках? – хищно прищурился я, расстегивая ворот и скидывая тяжелый камзол на спинку кресла.

– Ваше Императорское Величество, так побью же как дитя, если в поддавки играть не стану! – широко усмехнулся Корней, мгновенно принимая привычный для нашего неформального общения шутливо-дерзкий тон. Он тоже начал закатывать рукава.

– Не кажи «гоп», пока не перепрыгнешь, щеня, – добродушно огрызнулся я, вставая в боксерскую стойку.

Хотя в глубине души я с горечью понимал: к сожалению, годы берут свое. Я уже объективно мог уступить в скорости этому молодому, сильному и удалому волкодаву. Тем более что он был изрядно натаскан мною же – обучен тем самым современным приемам рукопашного боя, которые я сам в него годами и вколачивал.

Он владел ухватками и безжалостными приемами армейского прикладного рукопашного боя. Я был абсолютно уверен – наше русское военно-прикладное искусство еще станет в этой эпохе настоящей притчей во языцех. И не только рукопашка.

Я ведь еще прекрасно помнил, как работать штыком. Да, в моей прошлой жизни базовым оружием для отработки этих приемов служил автомат Калашникова, но старая русская штыковая школа даже в двадцать первом веке оставляла свои жесткие отголоски в программах подготовки зеленых новобранцев. Короткий укол, сбив, сокрушительный удар прикладом – принципы переносились на тяжелые местные фузеи и даже штуцеры идеально.

И вот мы стоим в боевой стойке друг напротив друга на гладком наборном паркете. Корней Чеботарь смотрит мне прямо в глаза – в точности так, как я его и учил, не отвлекаясь на движения моих рук или ног. Всякий опытный боец знает: не нужно пялиться на кулаки, чтобы понять намерения оппонента. Ты либо читаешь его по микродвижениям плеч, либо периферийным зрением улавливаешь, откуда пойдет первый удар или начнется комбинированная атака.

Чеботарь резко выдохнул и попытался пробить меня прямым справа. Это стало его первой и сразу же фатальной ошибкой. Он банально пожалел меня – своего императора. Из-за внутренней скованности удар вышел смазанным, недостаточно быстрым и вполсилы. Возможно, подобный неуверенный заход и сработал бы в кабацкой драке с кем-то другим, но здесь это был провал.

Моих наработанных рефлексов и скорости с лихвой хватило, чтобы чуть сместиться с линии атаки. Я жестко перехватил его бьющую руку, выкрутил кисть на излом и, сделав подшаг, с силой впечатал локоть Чеботаря ему же между лопаток, одновременно укладывая грузного бойца лицом на пол.

– Контрольный пару раз тебе по затылку достучать? – тяжело дыша, поинтересовался я, фиксируя его на паркете. – Вообще забыл наши тренировки?

Корней глухо крякнул под моим весом, пытаясь вывернуть шею:

– Прости, государь… Отвык я от того, что право такое имею – бить тебя. За пределами дворцов твоих народ тебя так почитает и страшится, что и я грешным делом усомнился в своих спарринговых правах.

– Это тебя совершенно не оправдывает, – отрезал я, ослабляя хватку и позволяя ему подняться на ноги. – Если я приказал атаковать, значит, бей в полную силу. А что касаемо твоего «права бить российского императора» – забудь. Такого дозволения у тебя и близко не было. Бить… это кто вовсе такое право может иметь? Господь Бог? Только что. Просто мне нужно держать себя в тонусе и с кем-то тренироваться. Чтобы, случись вдруг какая оказия, я мог наглядно показать, на что реально годен русский государь.

Я отряхнул рукава и указал потирающему плечо Чеботарю на кресло у окна:

– Садись. Поговорим еще раз, и я выдам тебе кое-какие бумаги касательно того, что конкретно тебе предстоит сделать в Греции. Давай только быстрее. Ты парень понятливый, а ко мне скоро тот напыщенный французишка пожалует – нужно будет ему тоже хорошую трепку задать, чтобы знал свое место.

– В Керчи захватили мы два десятка французов, – напомнил мне Корней.

– Знаю… За это спрашивать буду. Но ты занимайся греками, – сказал я.

* * *

Месье Кампредон стоял передо мной, вытянувшись во фрунт, являя вполне неплохую, офицерскую выправку. При последней нашей встрече я видел перед собой исключительно рафинированного аристократа с напудренным париком, манерно оттопыренным мизинчиком и шагающим так, словно он слегка скользит по паркету Версаля.

Сейчас же француз разительно переменил свое поведение. Тем самым он лишь лишний раз доказал, что действительно является весьма грамотным, гибким и сообразительным дипломатом – возможно, лучшим из тех, кого сейчас мог бы предложить французский дипкорпус для работы в непредсказуемой России. Он менялся под меня и мое окружение.

Вот только в целом вводные для его дипломатической миссии были настолько ущербными, а местами и откровенно преступными (и лишь чудом пока еще не раскрытыми до конца), что я искренне не знал, как он сейчас будет выкручиваться.

– Слушаю вас, месье Кампредон, – начал я разговор. – Вы прибыли в Вышгород, потом в Киев.

Я вальяжно восседал в глубоком кресле, закинув ногу на ногу и, в пику его прошлой встрече, сам откровенно манерно постукивал пальцами по тяжелому золотому набалдашнику своей трости. Глухой, ритмичный стук разносился по кабинету, задавая нервный такт нашей беседе.

– Вы настойчиво искали встречи со мной. Я не отказал вам в аудиенции, но, признаться, совершенно не понимаю, зачем она вообще нужна. Разве что для того, чтобы вы официально сообщили мне: мой венценосный брат Людовик окончательно решил объявить мне войну. В конце концов, это было бы куда более честным и достойным решением, чем интриговать и воевать против России подло, исподтишка.

По едва уловимому движению лицевых мышц французского посла я понял, что он растерян. Он тут же попытался прикрыться маской непроницаемости, но было поздно. Кампредон уже прекрасно осознал: у нас на руках есть неопровержимые доказательства участия французов в тайной войне против короны.

– Вы, кажется, не приняли мои прошлые слова всерьез. Или, быть может, Версаль абсолютно не страшится того, что победоносные, вышколенные русские полки в один прекрасный день будут стоять лагерем на Рейне и напрямую угрожать… ну, скажем, Ла-Рошелю? – произнес я, делая нарочито долгую паузу и давая французскому послу возможность хоть как-то переварить сказанное.

Именно что «хоть как-то» он и ответил. Дипломат моргнул, сбитый с толку странной географией угрозы:

– Но… почему именно Ла-Рошелю, ваше императорское величество?

А действительно, что ему ответить? Сказать правду? То, что государь всероссийский при виде лощеного француза вдруг ни с того ни с сего вспомнил нетленное произведение Александра Дюма-старшего «Три мушкетера»? Первая книга заканчивается на осаде Ля-Рошели. Конечно же, нет. Тем более что этого романа еще даже в помине не существует, до его написания должно пройти больше ста лет.

– А почему бы и не этот славный городок? – я легкомысленно повел плечами, на ходу импровизируя и напуская на себя вид прожженного стратега. – Насколько мне известно, именно Ла-Рошель является одной из основ выживаемости экономики Франции. В Европе нет больших запасов соли, чем там. Да и порт сам по себе вполне выгодный и глубоководный – уверен, наша развивающаяся русская Ост-Индская компания с удовольствием использовала бы его для своих торговых нужд.

Сказав это с умным видом, я вдруг сам задумался: а действительно ли Ла-Рошель до сих пор остается таким важнейшим опорным пунктом для существования всей Франции? Пожалуй, нет. Если еще полтора века назад французская корона критически зависела от добычи соли в этой мятежной, населенной гугенотами провинции, то сейчас экономическая ситуация, насколько я помнил историю, несколько выровнялась. Соли во Франции теперь хватает везде. Как и мяса, которое этой солью нужно заготавливать впрок.

В целом, если анализировать макроэкономику и искать мощнейшую державу Европы – то это, безусловно, аграрно-демографическая Франция. Даже не Англия и не Голландия. Благополучие последних слишком сильно зависит от заморских колоний, а значит – от капризных океанских ветров, морских штормов, удивительной храбрости конкретных капитанов и множества других непредсказуемых факторов. Морская торговля не может давать стабильный, железобетонный прирост экономики, который можно легко просчитать, чтобы прогнозировать, куда государству двигаться дальше. А вот французская земля – может. И тем опаснее был стоящий передо мной враг.

Впрочем, не хватало мне еще на полном серьезе ломать голову над французской или голландской экономикой. Нам бы тут свою, российскую, выправить, поставить на нужные рельсы и сделать хоть сколько-нибудь прогнозируемой.

Но пора было заканчивать сыпать угрозами. Иначе мой «венценосный брат» Людовик в своем Версале и впрямь сочтет, что русский царь способен лишь яростно сотрясать воздух.

Я резко поднялся из кресла и тяжелым шагом принялся мерить кабинет из стороны в сторону. Во мне ледяной волной вновь зарождался гнев. Появилась даже навязчивая мысль: немедленно закончить эту бессмысленную аудиенцию или перенести ее на неопределенное «после». Того и гляди, сорвусь и просто прибью этого рафинированного французского посла тяжелым золотым набалдашником своей трости прямо здесь, на персидском ковре.

В этот момент внутри меня случился жесткий, болезненный диссонанс. Две части моей личности словно бы вступили в яростный физический спор. Биологическое естество Петра Алексеевича, подогретое дурной царской кровью, требовало немедленного выплеска эмоций и наказания для зарвавшегося француза – столь жестокого, насколько это вообще возможно. Петру было плевать на политическую конъюнктуру, дипломатический этикет и тонкие интриги на карте Европы. Разум же моего времени, который обязан всегда преобладать у грамотного правителя, отчаянно тянул поводья на себя.

И всё же… Я прекрасно понимал: если сейчас не дать выплеснуться наружу хоть малой капле этого исторического царского гнева, он завладеет мной целиком, и тогда французский посол совершенно точно распрощается с жизнью.

Я сделал резкий, хищный подскок. Оказавшись практически мгновенно на расстоянии вытянутой руки от француза, я увидел, как в его глазах мелькнул первобытный ужас. Кампредон даже успел рефлекторно дернуться рукой к эфесу своей парадной шпаги – непростительная дерзость в присутствии императора!

– Бам!

Мой тяжелый, пудовый кулак с хрустом обрушился в наглую, выбритую челюсть французского дипломата.

Кампредон рухнул на паркет как подкошенный. Я сверху вниз смотрел на него, лежащего в глубоком нокауте, и первую секунду даже мелькнула мысль: неужто и впрямь прибил с одного удара?

Но вскоре этот щеголь судорожно втянул воздух, открыл мутные глаза и начал ими так часто и испуганно моргать, что казалось, у него появилась шальная мысль взлететь на этих самых ресницах, как на крыльях, и убраться куда-нибудь подальше от моего монаршего гнева. Смотрел он на меня сейчас исключительно как на дикого, непредсказуемого зверя.

Наверняка в этот самый миг в гудящей голове просвещенного европейского дипломата роятся панические мысли о том, что я и есть тот самый библейский Антихрист. И что правы были те многие, кто до недавнего времени меня так и называл. Да, впрочем, и раскольники-никонианцы у нас тоже частенько грешили тем, что в тайных беседах наделяли меня столь злостными эпитетами. Ну а если я буду считаться исчадием ада и для католиков – что ж, в этом особого ужаса для себя я не видел. В конце концов, настоящими друзьями мы вряд ли станем даже с теми же австрийцами, с которыми у нас вроде бы подписан всеобъемлющий и глубокий союз. Политика не терпит дружбы, она терпит только силу.

– Вставай, француз! – резко бросил я, попутно схватив со стола хрустальный графин и щедро плеснув ледяной водой ему прямо в бледное лицо.

Это тоже было своеобразное, выверенное унижение. Правда, теперь мне было абсолютно все равно, что и как будет думать обо мне этот «Кардамон» – пусть он хоть трижды Жак де Кампредон.

– А теперь хорошенько вспомни, француз, те слова, которые я тебе уже говорил, – негромко, но веско произнес я, глядя, как он, отплевываясь и держась за челюсть, пытается подняться на колени. – Я говорил, что есть еще хоть какой-то мизерный шанс нашим державам держаться вдали от пушечных выстрелов и не направлять штыки друг против друга. Я просил о малом: лишь о том, чтобы вы не смели вмешиваться в наши прямые дела с турецким султаном!

Развернувшись на каблуках, я подошел к массивной дубовой двери и один раз тяжело стукнул в нее тростью. Тут же на пороге, словно из-под земли, вырос Корней Чеботарь.

Раз уж он пока еще находится при мне, то пусть и дальше исполняет обязанности моего главного телохранителя. А заодно – пусть тестирует тех гвардейцев, кто сейчас официально несет караульную службу во дворце, и сравнивает реальный уровень защищенности императора.

Кстати, для этой цели я им недавно даже особую игру придумал. Что-то вроде советской «Зарницы», но только со специфическим уклоном: с задачей в кровь набить друг другу морды, прорываясь к условной цели. Судя по разбитым носам гвардейцев в коридорах, игра прижилась.

– Давай, веди сюда того француза, которого наши орлы взяли под Азовом, – коротко приказал я стоящему у дверей Чеботарю.

Впрочем, пленный французик уже находился здесь, в приемной, под надежной охраной. Как бы ни складывался мой сегодняшний разговор с послом до этого спонтанного инцидента с рукоприкладством, я изначально планировал предъявить ему живое, дышащее свидетельство того, что просвещенная Франция вмешивается – причем самым активным и гнусным образом – в дела Османской и Российской империй.

Когда пленника втащили в кабинет, я указал на него тяжелой тростью: – Ну, говори представителю твоего монарха, месье Кампредону, как именно ты попал в Азов. Что ты там делал? И сколько еще таких же, как ты, инструкторов по войскам султана готовы проливать русскую кровь? – жестко произнес я и, не дожидаясь ответа, с силой и весьма чувствительно врезал золотым набалдашником трости французскому артиллеристу прямо под ребра. В то самое место, которое, как я думаю, и без того было у него не самым здоровым после бесед со следователями.

Пленный глухо охнул, согнулся, но устоял. А ведь строптивым поначалу оказался сукин сын! Но лишь до поры до времени. Ровно до того момента, пока мастера заплечных дел всё-таки не научили его матушку-Россию уважать, а русского государя почитать едва ли не за Боженьку.

У каждого, даже самого фанатичного и стойкого человека, есть свой болевой и, что куда важнее, психологический порог. Учитывая, что мои русские палачи теперь не только банально мучают плоть дыбой да каленым железом, но и начинают активно применять передовые методы психологического дознания, шансов у него не было.

Если раньше такие вещи делались инквизиторами в застенках интуитивно, то сейчас у Тайной канцелярии появились специальные методические брошюрки. Я сам их надиктовал по памяти из прошлой жизни и велел разослать в том числе в войска особого назначения – чтобы офицеры умели грамотно проводить полевой экспресс-допрос.

Я твердо знал: сломить человека до дна – это не просто тупо вырывать ногти или отрезать конечности, превращая ценного свидетеля в кусок мычащего мяса. Это целый комплекс весьма «забавных» психологических упражнений: деривация сна, температурные качели, игра на глубинных фобиях.

Так что этот французский офицер закономерно сломался и поплыл. Теперь он был готов хоть родную мать продать оптом и в розницу, лишь бы только от него отстали и позволили вдоволь выспаться и поесть.

Пока пленный артиллерист монотонно вещал, Кампредон на глазах всё больше терял тот лоск и напыщенно-важный вид, с которым еще недавно входил ко мне. И дело было даже не в том, что я, судя по багровеющей скуле, выбил послу пару зубов и у него зверски ныла челюсть. Просто на дипломата сейчас обрушилось пугающее откровение: оказывается, какой-то рядовой офицер может знать столько важнейших стратегических подробностей, которые, казалось бы, могли звучать исключительно в кулуарах королевского дворца в Версале! А тут – всё выложено чужакам как на духу.

– Французских военных инструкторов, о которых достоверно знаю только я, было тайно отправлено в Османскую империю не меньше тысячи человек. Значительная часть из них прямо сейчас продолжает активную подготовку турецкой пехоты по передовому европейскому образцу в крупных городах империи, – безжизненным, спокойным голосом вещал сломленный артиллерист, глядя в пустоту.

– Ну, будет с него! Уведите! – приказал я гвардейцам, брезгливо указывая на сгорбленного пленника.

Внешне он выглядел вполне целым, словно бы и не битым, стоя передо мной в щегольском мундире французского офицера. В этом крылась моя отдельная издевка. Когда наши орлы брали его под Азовом, на нем было турецкое одеяние, чтобы сойти за местного. Но мы специально, за казенный счет, пошили ему по мерке новенький королевский мундирчик, чтобы Кампредону было кристально ясно видно: кто это тут в белоснежных военных платьях по нашим южным рубежам расхаживает.

– Моя канцелярия тщательно переписала показания дознания не только от этого офицера, но и еще двадцати одного такого же «заблудившегося» инструктора. Все эти бумаги будут немедленно переданы вам, господин посол, – ледяным тоном произнес я, нависая над Кампредоном. – Разумеется, это лишь копии. А вот оригинальные, подписанные свидетельства французских злодеяний, прямого нарушения Францией дипломатических договоренностей, статуса нейтралитета и невраждебности между нашими странами – всё это будет передано с надежной оказией моему венценосному брату Людовику. Ну и, конечно же, всему европейскому дипломатическому корпусу. Пусть посмотрят, чего стоит ваше слово.

А потом сел за столик как будто они в чём не бывало принял читать книжку. Рене Декарта решил изучить. Понял, что этого не достаточно. Да и прочитал я уже его, на последней странице закладка была.

Так что я взял со стола первый попавшийся документ, делая вид, что углубился в государственные дела, чтобы дать французу время повариться в собственном соку. Однако, конечно же, чтение не шло. Адреналин от недавней вспышки гнева всё еще гулял по крови, и из прочитанных полстраницы убористого текста я в лучшем случае запомнил и усвоил пару-тройку предложений.

Оторвав взгляд от бумаг, я посмотрел на посла. Кампредон всё так же стоял передо мной, потирая начинающую распухать челюсть. Он напряженно ждал: либо я окончательно сформулирую свои претензии и прямым текстом пошлю его к черту, либо сменю гнев на милость и продолжу конструктивный разговор.

– Господин французский посол, – холодно произнес я, отбрасывая документ в сторону. – У вас есть еще что сказать мне по существу дела? Или вам до сих пор не до конца ясна та критическая обстановка, которая сложилась между нашими странами из-за ваших интриг? Знаете ли, у меня сегодня вечером назначена крайне важная встреча. И я уверен, что вы сейчас стоите в моем кабинете в том числе и по этому поводу, но отчего-то упорно не удосуживаетесь спросить о моих текущих отношениях с польской короной.

Кампредон нервно сглотнул, собираясь с мыслями.

– Ваше императорское величество… Стоит ли Франции ожидать скорой войны с Россией? – всё же выдавил из себя главный вопрос француз.

Правда, спрашивал он совершенно не о том, о чем я хотел бы сейчас вести диалог. Да и форма вопроса была не той, при которой монархи дают прямые ответы. Поэтому я лишь иронично рассмеялся, картинно разведя руки в стороны. Каков вопрос – таково и отсутствие ответа.

А чего он, собственно, ждал? Может, мне следовало услужливо предоставить ему на блюдечке подробный план военной кампании против Франции, разработанный Генеральным штабом Российской империи? Да если бы такой конкретный план на данный момент и существовал, я бы, разумеется, держал его под строжайшим замком, в абсолютной тайне.

По правде говоря, воевать с Францией прямо сейчас мы не собираемся. Хотя порой складывается стойкое ощущение, что Версаль своими тайными пакостями всеми силами подталкивает нас к этому и чуть ли не слезно умоляет начать полномасштабные боевые действия. Но я предпочитаю оставлять дипломатию именно в таком, подвешенном и нервном состоянии. Я четко дал послу понять, что война вполне вероятна, и что я нахожусь в состоянии крайней нелюбви к французской короне. При этом я ничего конкретного ему не пообещал и де-юре никаких резких шагов не совершил.

Если смотреть правде в глаза: у меня откровенно нет сейчас столько свободных войск, чтобы безболезненно открывать еще один европейский фронт. Тем более с Францией, которая находится на экономическом и демографическом подъеме, и армия которой, объективно говоря, является едва ли не лучшей и самой многочисленной в Европе на сегодняшний день.

Ну, это, конечно, если не брать в расчет те военно-технические и тактические новшества, которые я форсированно внедряю в России и которые уже отлично зарекомендовали себя как оружие массового поражения на полях сражений.

Но даже с учетом качественного скачка, численное превосходство пока на стороне Парижа. Даже при радикальном увеличении списочного состава российской армии за последний год, у французов всё равно примерно в два раза больше штыков и сабель. И это не просто какой-то набранный по деревням разноплеменный сброд. Во французских частях практически нет массовых иррегулярных войск, это хорошо обученная машина.

Впрочем, русская армия сейчас стремительно растет и, что важнее, очищается от скверны. Когда я только брал бразды правления империей в свои руки, первая же жестокая аудиторская проверка военного ведомства вскрыла чудовищные махинации. При заявленных на бумаге двухстах десяти тысячах солдат и офицеров (на которых исправно выделялась казна и провиант!), реально в строю находилось не более ста пятидесяти тысяч. Остальные существовали лишь в виде «мертвых душ» в карманах вороватых интендантов и генералов.

Теперь же благодаря массовым чисткам и расстрелам казнокрадов реальных людей в строю уже двести шестьдесят пять тысяч. Да, приходится брать много рекрутов, закручивая гайки. Однако в последнее время наметилась и другая, куда более радостная тенденция: немалое число городских мещан и вольных людей добровольно пошло в армию после того, как мы стали принимать новые, прогрессивные законы и дополнения к уставам о военной службе, дающие реальные социальные лифты толковым парням неблагородного происхождения.

Когда у какого-то небогатого мещанина или крестьянина подрастает шесть-семь сыновей, совершенно ясно, что уже третьему или четвертому от скудного отцовского надела не перепадет ровным счетом ничего. В лучшем случае – всю жизнь батрачить на старшего брата. Поэтому сейчас для многих крепких парней едва ли не единственный верный способ как-то утвердиться в жизни – это пойти в армию.

Если раньше, при старых порядках, рекрутчина была фактически пожизненной, и никакого просвета в этом темном царстве не предвиделось (оттого многие и пугались, калечили себя, сбегали в леса, даже не думая о подобных социальных лифтах), то теперь история в корне менялась. По новому уложению достаточно было прослужить десять лет верой и правдой, чтобы на законных основаниях претендовать на демобилизацию. Причем выходили в отставку с подъемными деньгами, небольшим земельным наделом от казны и весьма почетным статусом ветерана империи, дающим определенные налоговые льготы.