Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Придётся четвёрку сильных лошадей запрягать. Иначе никак такую тяжесть не утянуть, – спокойно и со знанием дела ответил Суворов, похлопывая ладонью по бронированному борту. – Но эти кони у нас уже есть, государь. Голштинцы. Мощные звери, как раз для такого дела сгодились.

Созданная в секретном конструкторском бюро Андрея Нартова – или, проще говоря, в особой царёвой мастерской – экспериментальная скорострельная картечница в целом успешно прошла полигонные испытания. К слову, нельзя сказать, что по убойной дальности она с разгромным счётом выиграла у привычной чугунной карронады, но для установки на рессорные фургоны эта многоствольная система годилась куда больше.

Мы подошли к главному козырю наших мобильных отрядов. Никаких неуклюжих круглых батарей, вращающихся на неповоротливых осях, которые еще недавно по старинке пытались конструировать в наших мастерских. Толку от этакой «карусели» в тесном пространстве телеги не было никакого – громоздко, неудобно, газы бьют в лицо, да и расчету развернуться негде. Так что первый вариант, предложенный Нартовым, не подошел.

А то, что стояло перед нами сейчас, намертво закрепленное на тяжелом дубовом шкворне, было совсем иным зверем. Хищный, приземистый кусок смертоносного железа.

Восемь кованых граненых стволов, плотно стянутых широкими кольцами из темной литой бронзы, скалились черными провалами дул. Они были уложены не в круг, а в плоский, компактный пакет – в два ряда по четыре ствола. Строгая, беспощадная геометрия смерти. Пахло ружейным маслом, окалиной и тем специфическим железистым духом, который бывает только в хороших арсеналах, где куется победа.

Чтобы зарядить, нужно вставить кассету, которая заряжена не унитарными патронами, к сожалению, а составными пороховыми зарядами в малых каморах, которые при выстреле посылают в стволы пулю.

Кассета – массивный металлический брусок, есть рычаг, который служит спусковым крючком. Ну и барабанная основа. При сноровке восемьдесят выстрелов в минуту можно сделать. При кассете в пятьдесят зарядов.

К тому же внутри бронированного фургона оставалось достаточно места, чтобы пушкарский расчёт, как все равно называют картечников, мог безопасно укрыться от ответного огня, да еще и посадить туда двух метких стрелков, вооруженных нарезными штуцерами под новые конические пули. Выходила настоящая мобильная огневая точка. По нашим расчётам, один такой экипаж мог сходу остановить лаву до сотни вражеских кавалеристов. А при слаженной совместной работе звена из четырех фургонов – перемолоть в кровавую кашу целый кавалерийский полк. Стрелять можно было даже на ходу, при условии, что рельеф местности позволял телеге идти ровно, с минимальным количеством рытвин и кочек.

– А вот и те передвижные гранатомёты, которые в лесистых горах могут стать отличной заменой тяжелой полевой артиллерии, – словно заправский гид в музее, представил другое наше новшество Василий Иванович Суворов.

Оружие действительно больше всего напоминало ранние батальонные миномёты. Унитарные заряды к ним производить в этих реалиях было крайне сложно. Сперва наши кулибины вышли из положения весьма экстравагантно: придумали систему, где запальная игла, накалывающая пороховой сердечник, всегда должна была оставаться раскалённой. Для этого внизу казенника, прямо как в жаровом самоваре, в специальном поддоне постоянно тлели угли.

Однако эта машинка регулярно давала сбой: не каждый снаряд опускался в ствол ровно, четко утыкаясь капсюлем в калёную иглу. Мастера полгода ломали головы над тем, как исправить недостаток, и если бы не моё вмешательство, работы над проектом просто заглохли бы. Решение оказалось до гениального простым: помимо механизма с иглой, в казеннике высверлили дополнительное запальное отверстие, куда пушкарь мог вставить классический зажжённый фитиль. Уж тогда бомба вылетала из ствола наверняка, а в небе работала как шрапнель, разрываясь в воздухе и щедро осыпая неприятеля свинцовой картечью.

– Ко всему этому арсеналу придается усиленный егерский полк, где собраны лучшие инструкторы и наставники по военному делу с наших императорских полигонов, – я перевел тяжелый взгляд на Стрельцова. – Твоя задача состоит в том, чтобы при помощи этих кадров готовить в партизанских зонах новые полки, но уже из сербских воинов. И главное: совместно с нашим послом в Австрийской империи, графом Румянцевым, ты должен наладить бесперебойные тайные поставки русского огнестрельного оружия через австрийские земли.

Переговоры об этом транзите сейчас ведутся. Идут они невероятно тяжело – австрияки уперлись как бараны. И их логика вполне понятна. Выходит так, что через их приграничные территории мы не просто спонсируем освободительную войну сербского, а там, глядишь, хорватского и валашского народов. Мы тем самым стремительно распространяем своё влияние на умы этих людей.

Свалить Османскую империю чужими руками – это лишь половина дела. Национальные интересы Священной Римской империи германской нации недвусмысленно требуют, чтобы русское влияние на балканских землях оставалось нулевым. Венский двор с огромным удовольствием хотел бы присоединить эти славянские территории к себе, включая независимую Черногорию, и пробить для Габсбургов еще один выход в Средиземное море.

Но парадокс в том, что ровно этого же хотим и мы. И за это влияние мы будем драться. Правда, вряд ли с самими австрийцами придется воевать – если, конечно, у них хватит дипломатического ума пойти нам на уступку в балканском вопросе в обмен на то, что наши штыки принесут огромную пользу их империи где-нибудь в другом месте Европы.

Грядёт мировая война. Ну или, по крайней мере, масштабная общеевропейская, где каждая из сильных держав вынуждена будет выбрать свою сторону. И, как я уже неоднократно говорил: Россия – это та гиря на весах истории, которая решит исход. Чью сторону она выберет, тот военно-политический блок и получит подавляющее преимущество и все возможности для победы.

Да, формально у нас есть всеобъемлющий союзный договор с Австрийской империей, и он вроде бы подразумевает все эти совместные действия на Балканах. Но кулуарная дипломатия всё равно должна работать безостановочно. Я очень рассчитываю на Александра Румянцева. Надеюсь, что дипломатического таланта этого человека – отца будущего великого русского полководца, а пока еще сущего несмышленыша, только-только начавшего ходить, – хватит сполна. Ему предстоит вместе с прославленным принцем Евгением Савойским, которого я уже лично убедил в необходимости этих негласных операций, продвинуть нашу повестку. И сделать это так изящно, чтобы вышло хорошо и для России, и для Австрии.

– Готовьтесь, господа. Обсуждайте всё до малейших деталей, – строго произнес я, возвращаясь к своим собеседникам. – Можете пока ночами не спать, но в самое ближайшее время – не позднее чем через три дня – я должен видеть ваш подробный доклад. Мне нужно четкое понимание того, как и каким именно путём вы будете действовать. Точные топографические карты, которые нашей агентуре удалось добыть у австрийцев и турок, и которые были детально усовершенствованы Тайной канцелярией – всё это поступает в ваше полное распоряжение. Кроме того, наш сербский агент Милош Кобилич предоставил недавно свежие сведения о том, какие партизанские гайдуцкие отряды в горах уже существуют и готовы работать совместно с нашими инструкторами.

Я замолчал, оглядывая их уставшие, но сосредоточенные лица, заканчивая эту многочасовую тяжелую работу с двумя важнейшими людьми моей эпохи. Людьми, которым в очередной раз предстояло отправиться в неизвестность и совершить чудо ради грядущего величия Российской империи.

Глава 8

Перекоп.

2 июля 1726 года.

Генерал-аншеф Пётр Петрович Ласси стоял на продуваемой прохладным ветром смотровой башне. Внизу, в пыли и грязи, кипели масштабные инженерные работы, и, надо отдать должное, солдаты трудились исправно, не разгибая спин. Иначе было нельзя: каждый в армии знал, что главнокомандующий может внезапно нагрянуть на любой, даже самый отдаленный участок обороны, чтобы лично проверить, сколько саженей земли за ночь или за утро вырыто, или насколько, напротив, земли прибавилось, где наращивали земляные укрепления.

Генеральный план перестройки Перекопа утвердили еще год назад, сразу после того, как эта мощная оборонительная линия была с ходу взята русскими войсками. Теперь же, на протяжении более чем семи верст поперек всего перешейка, ощетинились частоколами пятнадцать новых опорных пунктов с выдвинутыми далеко вперед земляными равелинами.

Уцелевшие старые кирпичные здания турецкой постройки не стали сносить – инженеры превратили их в глухие блокгаузы, слегка достроив и укрепив мешками с песком. Теперь они представляли собой идеальные точки для круговой обороны. Даже если османская пехота прорвется сквозь первую линию валов, их встретит перекрестный шквальный огонь из пушек, ружей и штуцеров прямо в тылу.

Особенно тяжелые земляные работы велись на фланге, в районе Гнилого моря – озера Сиваш. Ласси был слишком опытным полководцем, чтобы допустить фатальную ошибку. Позволить туркам обойти русские позиции по мелководью и ударить в тыл, как это сделали в свое время сами русские войска, было категорически нельзя.

Поэтому топкий берег сейчас безжалостно срывался, превращаясь в крутой эскарп, над которым уже вырастал четырехметровый земляной вал с обустроенными артиллерийскими батареями и ложементами для стрелков.

И вот за этим всем смотрел Петр Петрович Ласси, ибо воля государя гласила не двусмысленно:

– Просрете Перекоп, до конца своих дней на цепи, как псов при себе держать буду.

Жестоко, конечно. Но язык не поворачивается ни у кого обвинять императора, что Петр Алексеевич разбрасывается словами. Столько все было… человек на цепи за серьезное происшествие? Вполне.

Фельдмаршал Ласси уже схватился за холодные деревянные перила, собираясь спуститься с башни, чтобы в очередной раз спустить шкуру с нерадивых инженеров третьего бастиона, явно не успевавших возвести перекрытия по графику, когда его порыв прервал запыхавшийся адъютант.

– Господин командующий! Через озеро прибыл вестовой. Сообщение от фельдмаршала Матюшкина, – офицер протянул запечатанный пакет.

Пётр Петрович тяжело посмотрел в сторону недостроенного третьего бастиона, подавив вспышку гнева.

– Инженера этого участка… немедленно вызвать ко мне в штаб. И… сам с ним поговоришь. Если за следующие два дня не нагонит, я его утоплю в озере, – отчеканил он, забирая депешу. – И созывайте военный совет.

Где-то вдалеке, со стороны степи, то и дело глухо бухали пристрелочные выстрелы турецких пушек. Там же, да и считай, что повсюду, не часто, но постоянно стреляли и русские штуцеры. Постоянно случались стычки в степи, турецкие иррегуляры уже столкнулись в русскими, которых численно оказалось больше. Да и подготовленными были башкиры, калмыки, хивинцы, бухарцы, казаки, киргизы… ногаи, крымские татары, вставшие на сторону России. Кого только не было в войске русского Царя.

Так что война, вялая, но уже велась. А стороны тщательно готовились к тому моменту, когда огромные армии сойдутся в решающем бое. Более полутора сотен тысяч турецкой орды, более ста двадцати тысяч русской… наследницы Великой Орды.

А пока главнокомандующий спокойным, размеренным шагом направлялся к своему штабу. Тот располагался в одной из бывших турецких цитаделей, изрядно усиленной за последние месяцы. Перед ее древними стенами теперь угрожающе возвышались первая и вторая полосы русской обороны, набитые порохом и свинцом, разными укреплениями, разной артиллерией от ручных мортирок до осадных мортир и гаубиц.

Спустя час под сводчатыми потолками бывших покоев турецкой крепости повис густой табачный дым. Ласси не любил табачный дым. Только узнал, что курение, на самом деле, не полезно, ни сколько не согревает нутро, так и бросил сие пагубное пристрастие. А вот другие офицеры все еще курят. Но в обществе установилось правило, что говорить о зловонных запахах, как и о неприятном табачном дыме – не комильфо, не правильно.

Фельдмаршал обвел всех своим строгим взглядом, как пересчитал детишек на прогулке, кивнул удовлетворенно головой.

– Господа, я получил сообщение от фельдмаршала Матюшкина. Наш план обороны должен переходить в острую фазу, как сказал бы наш государь, – торжественно и сухо произнес Ласси на английском языке.

Штабной толмач тут же звонко продублировал слова ирландца на русском. Несмотря на то, что командующий Южной армией за годы службы вполне сносно изъяснялся по-русски, в моменты крайнего утомления он предпочитал говорить на родном языке. Впрочем, его цепкий, холодный взгляд при этом всегда сверлил переводчика – Ласси подспудно следил за тем, чтобы толмач доносил до собравшихся офицеров не просто слова, но и нужный, жесткий посыл.

– Донская, а ныне переименованная в Азовскую, армия должна будет подойти не позднее чем через две недели, встав с опорой на озеро Сиваш, – Ласси уперся кулаками в разложенную на столе карту, не сводя тяжелого взгляда с главного инженера Южной армии. – Поэтому необходимо уже прямо сейчас, с сегодняшнего дня, проверить все плоты, понтоны и лодки. Мы должны быть готовы помогать друг другу огнем и маневром, а в случае крайней необходимости – обеспечить армии Матюшкина возможность быстрой переправы на полуостров.

Он выдержал паузу, от которой в воздухе, казалось, зазвенело напряжение.

– Я надеюсь, здесь никому не нужно объяснять, насколько нам важно иметь бесперебойную связь и согласовывать наши действия по часам?

Действительно, объяснять это было никому не нужно. У Петра Ласси имелась одна, может, и не самая приятная, но крайне эффективная черта – дотошная педантичность. Он мог повторять одни и те же приказы десятки раз, вколачивая их в головы подчиненных. План предстоящей операции все офицеры, собравшиеся сейчас в крепости, знали от и до. Даже если любого из этих усатых, прошедших не одну кампанию командиров разбудить в предрассветный час и спросить, что должно случиться на втором этапе сражения за Перекоп, он без запинки назовет оба варианта действий, в зависимости от того, откуда именно ударят османы.

– Раз с этим всё ясно, то прошу вас, ротмистр Чирков, доложите, как действуют ваши драгуны, – голос главнокомандующего Ласси стал суше. – И еще. Комиссар Стрельцов, который нынче обретается при государе, с таким жаром выпрашивал у меня дозволение на эту вашу так называемую «охоту». Ну и как? Много ли вы наохотились? Много ли подбили дичи? Честь и совесть не беспокоит ли?

Пётр Петрович позволил себе не свойственную ему пренебрежительную усмешку. Старый европеец не слишком жаловал новомодные, не вписывающиеся в правила линейной тактики выдумки. Ну и эти подлые новые методы войны…

Алексей Иванович Чирков – один из тех отчаянных рубак, кого еще генерал-майор Матюшкин привлекал к личной охране государя императора в тревожном январе тысяча семьсот двадцать пятого года, – ни на секунду не стушевался под тяжелым взглядом главнокомандующего. Он лишь упрямо вскинул подбородок.

Чирков был ярким порождением новой эпохи. Получив по чину личное дворянство, бывший сержант изрядно возгордился. У него откровенно кружилась голова от того, как стремительно он взлетел в ротмистры. Именно таких «выскочек» всегда будет презирать старая родовитая знать, даже если сама она извлекала немалую выгоду из реформ Петра Алексеевича.

Но пока это глухое противостояние старого боярства и новых петровских выдвиженцев оставалось неочевидным. Огромная, почти подавляющая фигура императора надежно закрывала своих птенцов, не позволяя никому усомниться: именно они, проливающие кровь, достойны считаться лучшими людьми империи (наравне с теми же пришлыми немцами). Наступало время, когда любой смышленый мужик мог выслужить шпагу и потомственное дворянство – лишь бы верой и правдой служил государству да был к наукам приспособлен.

Тот же Чирков, к примеру, уже успел окончить недавно созданную офицерскую школу. Теперь он, пусть и плохенько, но владел голландским, совсем примитивно изъяснялся по-французски, а главное – бегло читал и сносно, без грубых ошибок, писал. Этого скудного багажа знаний ему с лихвой хватило, чтобы начать манерничать и нести себя с таким апломбом, который был бы свойственен какому-нибудь потомственному князю или графу.

– В ходе так называемой охоты, господин главнокомандующий, достоверно известно, что мы ликва… ликво… – ротмистр запнулся, мучительно подбирая непривычное иностранное слово.

– Ликвидировали, – усмехаясь в пышные усы, пришел ему на выручку сидевший рядом генерал-майор Зубилин. – Вы, Алексей Иванович, если уж хотите щегольнуть словечками из речей государя, так сперва проговаривайте их про себя. Они вельми сложные.

Чирков густо зарделся, пятна румянца проступили даже на шее. Ему страсть как хотелось казаться умнее, оперируя модными терминами, которые ввел в обиход сам император и которые теперь столичная молодежь старалась ввернуть к месту и не к месту.

Но когда ротмистр справился со смущением и озвучил сухие цифры потерь противника, в штабе повисла изумленная тишина. Цифры оказались поистине внушительными.

Пётр Петрович Ласси прикусил губу и глубоко задумался, барабаня пальцами по столешнице. В его классической картине мира просто не укладывалось в голове, что можно воевать так, как это делает сейчас этот выскочка-ротмистр. А ведь под началом Чиркова находился целый полк – пусть и разбитый на разрозненные стрелковые команды, но насчитывающий восемь сотен отборных бойцов.

Их тактика была пугающе грязной и эффективной. Отряды рассредоточились по всей протяженности оборонительных линий Перекопа. Каждую ночь двойки или тройки таких вот снайперов с нарезными штуцерами, накинув поверх мундиров бесформенные маскировочные балахоны цвета пожухлой степи, скрытно выдвигались на нейтральную полосу.

Они залегали в воронках, лощинах и кустарниках, сливаясь с землей. Они могли лежать часами в холодной грязи, не шевелясь и не разводя огня, ради того, чтобы сделать всего один-два выстрела – выцелить в османских траншеях разодетого, увешанного оружием турецкого офицера и всадить в него тяжелую пулю, после чего бесследно раствориться в сумерках.

Из тех сотен убитых турок, о которых доложил ротмистр, добрая четверть приходилась именно на командный состав. А обезглавить вражескую роту перед штурмом дорогого стоило. Ласси, как прагматичный военачальник, не мог не признать: значимость такой подлой, невидимой «охоты» многократно превосходила результаты десятка красивых линейных залпов.

Ласси так воевать не любил. Более того, эта новая тактика вызывала у него глухое, нутряное отторжение. Ему казалось, что он одобряет нечто запретное, неправильное, откровенно подлое. Пётр Петрович был плоть от плоти старой европейской военной школы, воспитанный в духе рыцарства и «правильной» линейной войны.

В его картине мира противнику нужно было смотреть в лицо, сходиться в честном строевом бою, демонстрируя солдатскую удаль. Враг должен был иметь если не равные шансы, то хотя бы возможность защититься. А хладнокровно, словно в тире, расстреливать ничего не подозревающих людей из новейшего нарезного оружия из-за кустов – это пахло не славной баталией, а банальным убийством.

Ротмистр Чирков стоял навытяжку. Все офицеры в штабе замерли, глядя на главнокомандующего Южной армией и ожидая от него хоть какой-то реакции на этот шокирующий доклад.

Ласси тяжело сглотнул, прокашлялся, словно поперхнувшись собственной слюной, и, отведя взгляд, не слишком решительным, хриплым голосом процедил: – Продолжайте эту работу, ротмистр.

Он отдал этот приказ, потому что память его была острее личных принципов. Пётр Петрович хорошо помнил наставления государя. В личных письмах, которые российский император нередко слал своему командующему, четко и безжалостно проводилась одна мысль: на войне нет ничего важнее самой Победы и результата.

«Ты можешь лгать врагу, можешь опутывать его словесами, применять хоть черта лысого, но главное, чтобы была Победа. Чтобы та воля, которую я имею, всегда воплощалась в результат. И помни, Пётр: победителей не судят. А вот проигравших, даже если они проиграли по всем правилам благородного рыцарства, судить будут по всей строгости. И я, уж поверь, щадить не стану».

Эти слова государя всякий раз впивались в мозг фельдмаршала раскаленной иглой, заставляя забыть о политесе и действовать предельно жестко.

Следом начались другие доклады. Слово взял заместитель комиссара Стрельцова – Никита Федотович Резник. Будучи хитрым, изворотливым карьеристом, он рассудил, что пока прямого начальника нет рядом, наступило идеальное время, чтобы полебезить перед фельдмаршалом и приписать все успехи ведомства лично себе.

Собравшиеся штабные офицеры слушали его вполуха. Резник вещал таким густым, пафосным тоном – словно оду самому себе пел. Обычно с такими театральными завываниями рассказывают сказки на ярмарках. Ирония заключалась в том, что Резник говорил правду, но из-за его манеры никто в штабе ему банально не верил. Не верили ни в то, что горстке диверсантов удалось взорвать в Очакове гигантский склад с боеприпасами, ни в то, что агентура успешно распустила среди османов панические слухи о падении Константинополя. Тем более не верили в озвученные цифры турок, якобы перебитых в суматохе русскими стрелками под стенами очаковской крепости.

– А чего же ты, Никита Федотович, говоришь, что всего тысячу турок побили в тех делах с подрывом склада? – вдруг прервал его Ласси. Главнокомандующий говорил с легким ирландским акцентом, но интонации скопировал мастерски. – Ты уж докладывай мне, что десять тысяч неприятеля убито! Чего его, басурмана, на бумаге-то жалеть?

Штаб грохнул от хохота. Эту шутку, которую Ласси когда-то услышал лично от государя императора, фельдмаршал рассказывал своим подчиненным уже не в первый раз. Поначалу некоторым непонятливым офицерам приходилось даже объяснять ее смысл. Но теперь смеялись все и громко – исключительно потому, что нужно было польстить командующему.

Никита Федотович Резник осекся и посмотрел на смеющегося фельдмаршала с выражением глубочайшей обиды. Он выглядел как ребенок, которого несправедливо выпорол отец: мол, я же к вам со всей душой, с такими новостями, а вы меня при всем штабе на смех поднимаете!

– Довольно, – Ласси резко поднял ладонь, и смех мгновенно оборвался, сменившись звенящей тишиной. Лицо командующего снова стало каменным. – Итак, господа. Радоваться нам еще рано. Сперва турка нужно отбить. Вот к этому мы и будем готовиться. Приводите полки в боевую готовность. Через две седмицы начнем действовать по плану.

Война переходила в ту самую «острую фазу», когда вот-вот и все решится.

* * *

Киев.

3 июля 1726 года.

И всё-таки я был абсолютно прав, когда думал о том, что столица Российской империи находится именно там, где находится император. То есть – я.

Киев еще никогда не видел столь масштабного дипломатического и чиновничьего представительства. Из-за этого образовалась существенная проблема: где прикажете разместить не только моих министров и раздутые штаты ведомств, но еще и целую ораву иностранных послов?

К моему крайнему удивлению, французский посол в России, тот самый Жак де Кампредон, успевший съездить во Францию за новыми инструкциями, по возвращении направился уже не в прохладный Петербург, а прямиком сюда, в Киев. Здесь же объявился и посланник Священной Римской империи, блистательный полководец Евгений Савойский. Впрочем, он был здесь скорее проездом – ему надлежало возглавить австрийскую армию в начавшемся конфликте.

Само собой разумеется, наши драгоценные союзники не спешили по-настоящему вступать в эту войну. Они выжидали. Им нужно было, чтобы произошло хотя бы одно генеральное сражение, чтобы понять, на чьей стороне реальная сила, прежде чем делать окончательные ставки. Я их не торопил. Ничего, будет еще мяч и на нашей половине поля.

Я сидел в своем временно оборудованном кабинете в губернаторском доме и методично работал с бумагами. От Посошкова пришел очередной квартальный отчет. Правда, старик немного поспешил его составить, а личная приписка к документу меня и вовсе расстроила.

«Спешу, Ваше Величество, отчитаться перед Вами, ибо здоровьем стал совсем плох, и может так статься, что больше Вас и не увижу», – вновь перечитал я тоскливые строки Ивана Тихоновича.

Я со вздохом отложил свою диковинную шариковую ручку с золотым пером и идеально подогнанным серебряным шариком, снял очки и устало помассировал виски.

И всё же экономические вопросы Российской империи увлекали меня куда больше, чем война. Впрочем, любая война для меня – это, по сути, и есть концентрированная экономика. Даже эта кровавая заруба с Османской империей. Я твердо рассчитывал, что нам не придется останавливаться на полпути и заключать какой-то ущербный, промежуточный мирный договор, чтобы через пять-десять лет, скопив силы, начинать всё по новой. Эта война была для меня сугубо экономической, и решить проблему Юга требовалось раз и навсегда.

«Предварительные сношения с Венецианской республикой и с Испанией показывают, что они пока не готовы к серьезным торгово-экономическим отношениям. Вместе с тем, они уповают на то, что Россия сможет полноценно выйти в Средиземное море, и вот тогда уже, следует вплотную заниматься всеми этими вопросами», – я пробежался глазами по отрывку из аналитической записки Алексея Петровича Бестужева.

– Ты мне еще поуказывай, когда экономику выстраивать с Южной Европой! – пробормотал я. – Знаю, что спишь и видишь, когда с англичанами замиримся, да с датчанами. Жди… Бестужев.

Именно ему я поручил собрать воедино и проанализировать всю агентурную и дипломатическую информацию по Южной Европе. И не только Бестужева. Нужно было знать, как с одной стороны это направление русской политики станут ругать – Бестужев; или хвалить да нахваливать, как Посошков и Скорняков.

Пришло время обратить пристальное внимание не только на север Европейского континента, но и на южные рынки, оценивая перспективы нашей Империи.

– Не верят, гады, что мы сможем победить настолько убедительно, чтобы открыть Проливы и начать свободно торговать, – мрачно пробурчал я себе под нос.

Во всех аналитических записках, приходивших с юга Европы (и прежде всего из Испании), сквозила откровенная желчь. Тон их писем был таким, словно мы долгие годы были добрыми соседями, а теперь вдрызг рассорились из-за межи, вплоть до готовности объявить войну. Уж не знаю, из-за чего испанцы стали такими несговорчивыми. Может, дело в их фанатичной религии? Католичество там сильно как нигде, и эти гордецы воспринимают наше православие так, будто мы для них – сарацины или иудеи.

– Просрали свою империю, вот и злятся на чужие успехи, – жестко припечатал я, вслух подводя итог испанскому вопросу.

Однако в целом старик Посошков присылал вполне здравые выкладки. Цифры, с которыми я, пожалуй, был готов согласиться. Он утверждал: если мы прорубим «окно» еще и в Южную Европу, то сможем зарабатывать на морской торговле столько, что с лихвой покроем все астрономические расходы на противостояние с Османской империей. Даже если эта война приобретет затяжной, изматывающий характер.

Правда, во всем этом крылось одно грандиозное логическое противоречие. Замкнутый круг. Мы физически не сможем открыть это вожделенное окно в Южную Европу, если увязнем в бесконечной сухопутной войне с османами, и пока Черноморские проливы не станут полностью проходимыми для нашего военного и торгового флота.

У меня бродили мысли о том, чтобы дать возможность такому дряхлому левиафану, как Испания, еще немного продлить свою имперскую агонию. Пусть они и дальше бодаются с молодыми, зубастыми хищниками – прежде всего с Англией. Ну, и с хищником уже вполне заматеревшим, которого сама же Испания на свою голову когда-то и взрастила, – с Нидерландами. В мутной водичке, как известно, жирные караси ловятся куда сподручнее. Если все эти европейские морские державы будут увлеченно грызть друг другу глотки и топить чужие галеоны, тогда слаженный удар со стороны русского океанского флота станет фатальным.

Который, будем честны, пока существует лишь в моем воспаленном воображении да на корабельных верфях. Но! Если грамотно использовать ресурсы Остендской австрийской торговой компании, крупным акционером которой я всё-таки планирую стать, то замахиваться на солидный кусок пирога, связанного с контролем над Мировым океаном, можно будет уже не только в своих влажных фантазиях, но и на реальных морских картах.

Я еще раз с силой потер ноющие виски, когда в дверь кабинета тихо, но отчетливо постучали условным стуком.

Губы сами растянулись в усмешке. Я отлично знал, кто осмелился пожаловать ко мне в столь ранний, предрассветный час. И наверняка мой верный секретарь Макаров – который по привычке не спит, когда бодрствую и работаю я, – уже успел прошипеть этому визитеру, что государю надобно вздремнуть хоть пару часов после бессонной ночи над бумагами. Но того это, естественно, не остановило.

– Ну, входи, герой! – громко сказал я. – Заждался я тебя. Много чего, мой друг, есть тебе сказать.