Текст книги "Рождение Колосса (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

Перекоп.

6 июля 1726 года.

Душный шатер был раскален полуденным солнцем. Прохладная, даже где-то и аномальная погода сменилась привычной жарой. Привычной для турок. Однако, и русским, если находится на месте, с нормальным подвозом воды, под навесами, вполне можно было пережить и пекло.

Великий визирь Ибрагим-паша, тяжело опираясь на стол, рассматривал подробные карты русских укреплений. Напротив него, то и дело отирая пот со лба платком, сидел молодой французский штабист Шарль Леворан.

Пора было начинать генеральный штурм. Погода, наконец, благоволила османам: затяжные дожди прекратились, уступив место иссушающему степному зною. Ибрагим-паша, как и многие в его окружении, усердно убеждал себя, что русские переносят эту невыносимую жару куда хуже, чем турки или другие южные народы, подчиненные Блистательной Порте.

К тому же, высохшая земля означала возвращение маневренности. Палящее солнце гарантировало полноценную работу кавалерии, главную ставку на которую традиционно делало османское командование, учитывая огромные массы закованных в броню сипахов и легких вспомогательных отрядов.

Со всех концов империи к Перекопу стянулись колоссальные силы – сейчас армия насчитывала свыше ста шестидесяти пяти тысяч человек. Но эта внушительная цифра была обманчива. Турки уже потеряли более восьми тысяч убитыми и ранеными в изматывающих стычках и от бесконечных «комариных укусов» – дерзких рейдов русских стрелков, драгун и казаков.

А если присовокупить к этому санитарные потери – около двадцати тысяч человек, слегших от лихорадки, дизентерии, других болезней – то сухие цифры статистики выглядели отнюдь не героически. С такой математикой войны не выигрывают и в веках не прославляются.

Единственное, что могло сейчас спасти положение, – это немедленное начало масштабных боевых действий. В пороховом дыму генерального сражения можно было спрятать и провалы интендантской службы, и чудовищно ухудшающееся санитарно-гигиеническое состояние османских лагерей. Оспа… она начала распространяться. Пока удалось локализовать очаги, но мало ли…

Так что пора бы и начать активные действия. Тем более, что приходили сведения из Константинополя, что там растет недовольство из-за отсутствия побед. Обвиняют визиря в трусости. Да и султана тоже. Так что нужна победа, необходимо ускорять войну. И сейчас были последние приготовления к сражению.

– О, Великий визирь, я предлагаю ударить вот сюда, по Донской армии, – Шарль Леворан ткнул тонким пальцем в карту, указывая на восток, где русские возвели укрепления с опорой на соленое озеро. – Эти редуты куда слабее тех, что они выстроили на самом Перекопе. И мы скинем их в озеро.

Ибрагим-паша слушал молча. Он намеренно не стал приближать к своей ставке чванливых французских офицеров высших чинов. Вместо этого визирь выбрал молодого штабного офицера, обученного воевать по современным европейским лекалам.

Ибрагим-паша спрашивал у него не совета, а лишь профессионального мнения. Ему было жизненно важно понять логику действий европейцев в подобной ситуации. С младшим чином было меньше препирательств и пустых споров. Старшие же французы имели дурную привычку лезть в каждую мелочь, всем своим видом показывая туркам, что они здесь – не главные. И это начинало насколько раздражать, что того и гляди, а дело дойдет до крови.

В последнее время Великий визирь начал всерьез пересматривать свою политику слепой европеизации Османской империи. По его мнению, далеко не всё, что было создано в Европе, являлось благом. Прямо сейчас он с раздражением наблюдал за тем, как французские советники, по сути, бесполезно пытаются огрызаться своей артиллерией на русские батареи.

Да, опытный французский, хотя уже и не француз, уже принял ислам, Клод Александр де Бонневаль, которого уже отправили в Стамбул налаживать литейное дело, был весьма значительным приобретением для Порты. Но с другой стороны, перед глазами был пример русских: их безымянный самородок-артиллерист выстроил на перешейке смертоносную трехступенчатую оборону.

И пусть она прикрывала лишь самые опасные участки, ее эффективность уже с лихвой доказывала свою состоятельность, перечеркивая европейские догмы. Чего стоят русские гаубицы и воздушные бомбы.

Ибрагим-паша оторвал взгляд от карты и тяжело посмотрел на француза.

– Хорошо. Допустим, мы пойдем на восток, – произнес Великий визирь тоном строгого экзаменатора, проверяющего нерадивого студента. – Но что это нам даст? Мы неизбежно увязнем в боях с Донской русской армией. Да, численно она меньше нашей. Но сможем ли мы в таком случае удержать Южную армию? Что помешает ей сняться с места и ударить нам прямо во фланг?

Француз, если уж быть до конца откровенным, и впрямь вел себя так, словно сдавал строгий экзамен. Он так до конца и не понял, почему из всего блестящего сонма прибывших французских офицеров Великий визирь выбрал для стратегической консультации именно его, скромного штабиста.

Они общались в таком напряженном ритме уже минут двадцать. Командующие корпусами и начальники отдельных родов войск неподвижно стояли по краям просторного зала – ставку главнокомандующего перенесли в наспех сложенный из жженого кирпича дом, сменивший душный шатер. Паши и беи стояли молча, уподобляясь изваяниям. Но каждый внимательно слушал, впитывая, какие решения готовятся и к каким тактическим ходам склоняется Великий визирь. Каждому из них впоследствии будет дано право высказаться.

Но был среди них один нетерпеливый. Точнее сказать, терпения-то у него хватало даже с избытком – иначе в его ремесле было не выжить. В артиллерийском деле спешка никогда не приводит к нужному результату, оборачиваясь лишь разорванными стволами.

Вот только начальник османской артиллерии, патологически берег свое время. Он спал не более четырех часов в сутки, педантично деля этот отдых на две части: два часа днем и два часа ночью. Он изматывал свой организм до крайних пределов, поддерживая в себе жизнь невероятным количеством крепкого кофе и тонизирующими снадобьями, порой откровенно наркотического свойства. Безжалостно сжигал себя изнутри, разрушал собственное здоровье ради одной цели: успеть сделать как можно больше для грядущей победы. Никто в огромном османском войске не трудился с такой одержимостью.

– Мой господин, дозволь мне сказать! – звонко нарушая строгий этикет, установленный Великим визирем, подался вперед Мехлис-паша.

Сколько раз Ибрагим-паша уже тайно расспрашивал инженеров, шпионов, даже одного пленного русского офицера привлекал для дознания, чтобы уяснить: что же такого поистине гениального изобрел его главный артиллерист? Сам визирь до конца не понимал, но видел, что многие восхищаются.

И способны ли эти новшества работать в реальном бою? И всякий раз визирь получал подтверждение правоты этого молодого выскочки. Только благодаря этому Мехлису пока прощалась его дерзость. Любому другому Ибрагим-паша быстро бы напомнил, что перед ним – второй человек в Империи. Тот, в чьем присутствии нельзя не то что говорить без спроса, но даже косо смотреть, дабы в ту же секунду не лишиться головы.

– Я рассчитываю на то, что твои реальные заслуги всё же перевесят твою дерзость. Иначе, так и знай: я лично отрублю тебе голову, если хоть что-то из предложенного тобой окажется ущербным, – холодно процедил визирь, однако властным жестом позволил артиллеристу выйти вперед.

Глаза Мехлиса-паши лихорадочно блеснули.

– Я предлагаю немедленно начать атаку на Донскую армию! – горячо заговорил он. – Одновременно с этим мы выставим мощные заслоны. У нас хватит стволов и людей, чтобы показать русским: мы не настолько слабы и не собираемся оголять свои оборонительные линии перед Перекопом. Иначе они просто не купятся на уловку. А они должны купиться! Такого шанса их командующий не упустит. Он неизбежно пойдет на масштабную вылазку, чтобы прорубить коридор и соединиться по суше – а не только через озеро, как они это делают сейчас, – с армией генерала Матюшкина.

Артиллерист хищно улыбнулся:

– Вот тут мы и ударим по ним из множества стволов. Наша сосредоточенная артиллерия сломит их дух. А еще мы покажем им все новые бомбы, которые успели сделать. Пусть русские трепещут! Пусть поймут, что спрятаться за теми земляными укреплениями, которые они сейчас нарыли, невозможно. Да, у нас пока мало таких снарядов. Но эффект будет таков, что русские в панике затратят колоссальные силы и время на то, чтобы зарыться в землю еще глубже, пытаясь уберечься от нашего огня!

Великий визирь внимательно посмотрел на этого молодого, снедаемого амбициями человека и внезапно поймал себя на мысли, что искренне сожалеет о том, что у него нет такого сына. Мехлис был не просто дерзок. Он мыслил стратегически, государственными категориями, а не только категориями пушкаря, заботящегося лишь о том, чтобы ядро летело далеко и попадало точно в цель.

Заставить русских нервничать. Вынудить их зарываться в землю еще глубже, бессмысленно тратя на это колоссальные ресурсы – прежде всего, физические силы солдат, которые отнюдь не бесконечны. Это был серьезный, зрелый ход в тактическом отношении. Вот только жаль, что времени на то, чтобы эта изматывающая игра сработала в полную силу, у Порты уже не оставалось. Воевать нужно было всерьез и прямо сейчас. Впрочем, если русские изведут себя земляными работами еще несколько ночей, возможно, следующий генеральный штурм окажется куда более удачным. Но пока следовало думать о насущном.

– Мехлис-паша, – торжественно произнес визирь, тяжело поднявшись из-за стола, – теперь я доверяю тебе организовать эту засаду. Спровоцируй русских. Вынуди их пойти на большую вылазку. Поймай их в капкан и разбей. Дай им понять, что они здесь не хозяева. Пусть они боятся! И тогда этот страх в итоге сожрет их изнутри.

Произнеся эти слова, Ибрагим-паша почувствовал мрачное удовлетворение. Еще недавно, глядя на сводки потерь, он сам ловил себя на мысли, что откровенно боится этих упрямых северян. А теперь у него в руках была реальная возможность заставить их трепетать. Это была своеобразная месть за собственный пережитый страх. Для гордого восточного мужчины тот, кто заставил его хоть на мгновение усомниться в себе и испугаться, автоматически становится злейшим врагом на всю оставшуюся жизнь. И Великий визирь не собирался прощать русским свой собственный недавний ужас.

* * *

Едва восток начал наливаться свинцовым светом, предвещая новый день… Ещё не вступило в свои полные права безжалостное южное солнце, ещё не испарилась редкая, спасительная роса на пожухлой степной траве, а в глубоких, недавно вырытых рвах всё ещё клубилась сизая утренняя дымка, как тишину спящего мира безжалостно разорвали тяжелые, раскатистые удары турецкой артиллерии.

Генерал Пётр Петрович Ласси был готов к этому. Он не сомневался, что со дня на день, с часа на час турки бросятся в генеральный штурм. Следили за визирем и другими османскими высшими командирами.

Штаб командующего турецкой армией располагался в относительно высоком – целых три этажа – здании, наспех сложенном из жженого кирпича. Оно резко и даже нелепо выделялось на фоне окружающего военного ландшафта, где основным жилищем вражеских солдат и офицеров служила в лучшем случае парусиновая палатка, а чаще всего – простой дощатый навес над головой. Разумеется, это стратегически важное строение было взято под максимально плотную опеку.

Здание «вели» группы «царёвых» – так в регулярных войсках всё чаще, с уважительной опаской, называли диверсантов и бойцов особых отрядов, действовавших по совершенно иным, секретным регламентам и тактическим уставам. Эти немногочисленные, но смертоносные группы взяли штаб в плотное кольцо оцепления.

У «царёвых» на вооружении была самая современная оптика. Они вели непрерывное наблюдение не только в превосходные зрительные трубы. У одного из командиров, недавно прибывшего в расположение Южной армии – Степана, из числа доверенных «ближников» императора Петра – имелась поразительная новинка. Диковинный оптический прибор, который называли странным словом «бинокля».

Говорили, что таких невероятно удобных сдвоенных труб во всей империи изготовлено пока только пять экземпляров. Один находился лично у Петра Великого, два других – у его самых доверенных лиц. Пётр Петрович Ласси с нетерпением ждал, когда и ему доставят этот бесценный для полководца прибор. Но сегодня отправленному из столицы курьеру, видимо, так и не удалось пробиться сквозь плотное вражеское кольцо оцепления на Перекопе.

Так вот, эти особые группы не просто несли охрану они же вели непрерывное наблюдение за вражескими позициями, объектами. Находясь на передовых редутах, бойцы тщательно следили за тем, кто входит и выходит из здания турецкой ставки на той стороне. Диверсанты постоянно тренировались: на глаз и по приборам брали расстояние до целей, высчитывали упреждение на ветер и отрабатывали прицеливание из новейших ружей, оснащенных невиданными доселе оптическими прицелами.

Эти удивительные приборы собирала молодая и уже прославившая себя на поприще научных изысканий парочка. Адъюнкты Петербургской Академии наук Ломоносов и Виноградов трудились над военной оптикой в свое свободное время. Хотя, откровенно говоря, откуда у них вообще могло взяться это свободное время при их сумасшедшем графике работы и бесконечной учебы? Говорили, что сам государь помог им концептуально подойти к чертежам, чтобы изобрести и прицелы, и ту самую диковинную «биноклю».

Имя Ломоносова, к слову, всё чаще и с глубоким уважением поминали в армейских рядах. Среди солдат ходили упорные слухи, что именно Михаил Васильевич изобрел ту самую пулю особой формы, которая теперь позволяла русским полкам безраздельно доминировать на поле боя, буквально выкашивая ряды противника – если, конечно, враг не преподносил каких-то уж совсем исключительных сюрпризов.

Так что наблюдателям с передовой достаточно было лишь засечь, что в каменном доме на турецкой стороне собрался высший военный совет, куда стянулись наиболее значимые османские военачальники в сопровождении спесивых французских союзников. Одного этого факта хватило, чтобы понять: дело стремительно движется к генеральному штурму.

Да и в целом, турки никогда не умели скрытно готовиться к масштабным действиям. Вся степь гудела от передвижения их огромных масс. Не получилось у османов скрыть и то, что свой первый, массированный удар они собираются нанести на востоке – по позициям Донской армии. Зачем они это делают? Этот серьезный вопрос живо обсуждался на последнем военном совете. Однако ни сам генерал Пётр Петрович Ласси, ни другие военачальники, ни даже фельдмаршал Матюшкин, специально прибывший на это совещание на лодках через гнилое озеро Сиваш, так и не смогли дать логичного ответа.

Тем не менее, русское командование успело провести ряд быстрых, оперативных маневров. Ловушка была готова. Враг должен был умыться кровью за свою отчаянную авантюру.

– Доклад! – зычно вскричал Пётр Петрович, стремительно взбираясь по крутым ступеням на смотровую башню.

Это была старая каменная каланча, доставшаяся в наследство от турок при взятии Перекопа. Русские инженеры надстроили ее деревом сразу на семь метров. Теперь с этой верхотуры в хорошую оптику можно было осматривать практически всё протяжение перекопских оборонительных линий.

Ласси уверенно раздвинул звенья своей тяжелой подзорной трубы голландского производства, которую искренне считал лучшей во всей армии (ведь в государев бинокль ему смотреть еще не доводилось). Взгляд генерала скользнул по степи, за исключением лишь самых дальних западных кордонов.

Однако ему было практически ничего не видно там, на скрытом маревом востоке, где в эту самую минуту принимала на себя страшный удар Донская русская армия, по указу императора уже переименованная в Новороссийскую. Там лишь вспухали густые клубы порохового дыма.

Ласси резко сложил трубу и повернулся к замершим в ожидании адъютантам. Лицо его было жестким:

– Готовьте масштабную вылазку! Такого шанса мы упускать не имеем права. Мы ударим во фланг туркам всей своей силой. Разворачивать порядки линиями, а при малейшей угрозе кавалерии – немедленно перестраиваться в каре! Пусть сейчас же выдвигаются наши лучшие силы. Все те свежие полки, что недавно прибыли, полностью сформированы и умеют быстро маневрировать на поле боя. С Богом, господа!

Пётр Петрович Ласси давил в себе эту жгучую, отравляющую разум ревность. Эмоции были неправильными, совершенно не подобающими его высокому чину, но ничего поделать с собой опытный генерал не мог. Его терзала навязчивая мысль, что всё самое важное и передовое в армии словно бы происходит без его прямого участия.

И даже тот неоспоримый факт, что в конце концов именно он является командующим Южной русской армией, имеющей стратегический приоритет перед армией Донской, не спасал положения. Выходило, что здесь, на южном театре военных действий, где рядом нет государя-императора, Ласси – полновластный главнокомандующий. Но даже это осознание не слишком-то тешило его уязвленное амбициозное самолюбие.

Он отправлял в дело новые полки. Те самые, которые по всем канонам следовало беречь исключительно для правильного линейного боя, где подобным регулярным войскам не должно быть равных ни в дикой Азии, ни уж тем более в просвещенной Европе.

В столице шептались, мол, настоящие, лучшие войска теперь готовят только на новых закрытых полигонах. А разве у Ласси войска хуже? Разве не он весь последний год, остро осознав, насколько ревностно государь относится к своим новым армейским любимчикам, муштровал вверенные ему дивизии до кровавых мозолей? Разве его пехота не умеет наступать ровными, несокрушимыми линиями? Да он лично выделил из числа своих лучших пехотинцев и гренадеров три отборных полка и выучил их атаковать «косым строем»! А ведь этот сложнейший маневр считался просто невообразимым, недостижимым идеалом всей линейной тактики.

Ну да ладно. Своих, лично проверенных ветеранов он пока побережет в резерве. Ласси хищно прищурился. Ему до смерти хотелось посмотреть, как покажут себя в настоящей кровавой бане те хваленые части, что были вымуштрованы молодым Суворовым на столичных полигонах. Или тем дерзким выскочкой, которого так страстно любит фортуна – учитывая, как феноменально прошла зимне-весенняя кампания, в результате которой гордая Швеция фактически превратилась в покорного вассала Российской империи. Вот пусть теперь эти любимчики понюхают турецкого пороха.

* * *

– Ждать! – рявкнул фельдмаршал Матюшкин, жестко одергивая своих порывавшихся в атаку полковников. – Дайте им выйти в атаку. Не трогайте турецкие пушки, пусть они думают, что мы не способны накрыть. После все сделаем.

В нынешней России насчитывалось всего четыре фельдмаршала – разумеется, не считая самого государя, носившего звание генералиссимуса. Примечательно, что из этой четверки высших военачальников трое получили свой фельдмаршальский жезл буквально в течение последнего года, а то и считанных месяцев.

Но Матюшкин, доводящийся императору дальним родственником, искренне считал (и государь это мнение разделял), что он получил вполне серьезный боевой опыт и не зря носит свои эполеты. А уж та новейшая теоретическая – да и практическая – база, в которую его тайно посвятили, делала его полководцем совершенно иной формации. Далеко не каждому генералу в империи было дозволено хотя бы близко прикоснуться к подобным секретным тактическим знаниям.

И именно эти знания диктовали фельдмаршалу непреложное правило: сейчас нельзя даже намеком показывать врагу, какие именно страшные сюрпризы для него уготованы. Никакой преждевременной суеты.

Сквозь утреннюю дымку было видно, как османы, наглея, выдвинули свои тяжелые бронзовые пушки далеко вперед. Турецкие артиллеристы занимали позиции, самоуверенно полагая, что находятся в полной безопасности.

Пятьсот шагов. Для обычного гладкоствольного ружья – дистанция недосягаемая. Но для метких штуцерников, вооруженных нарезными стволами с новыми пулями, это было вполне рабочее расстояние. Да, на такой огромной дистанции не стоит ожидать ювелирных попаданий «в яблочко». Но у русских стрелков была своя, математически выверенная тактика. Если, к примеру, сразу три снайпера брали на мушку одну цель – пушкаря с пальником или разряженного османского офицера, – то эта цель была гарантированно обречена.

Чугунные турецкие ядра тяжело били по русским позициям, вздымая фонтаны сухой земли. Вражеская артиллерия хоть и добивала до передовых линий, но глубоко отрытые траншеи, мощные плетневые фашины и выставленные деревянные щиты надежно спасали пехоту. Инженерные войска потрудились на славу, оборудовав надежные схроны с мощными перекрытиями, словно заранее зная, что враг будет применять навесной огонь.

И даже после долгих десяти минут практически непрерывного обстрела потери на этом участке оказались минимальными. Погибли лишь двое нерадивых рекрутов, которые по глупости позволили себе полюбопытствовать, что же происходит снаружи: высунулись за бруствер и тут же были убиты осколками. Еще с два десятка солдат получили легкие ранения от разлетевшихся камней и щепы.

Фельдмаршал Матюшкин стал откровенно скучать. Он ждал массированного броска турецкой пехоты, но османы почему-то не шли в атаку.

– Ваше высокопревосходительство! Разведка доносит: замечены турки, которые залегают в высокой траве в точности по примеру наших штуцерников! – тяжело дыша, доложил прискакавший вестовой.

Матюшкин внезапно похолодел. Неужели турки переняли русскую передовую науку? Неужели они теперь будут бить его солдат той же тактикой и почти таким же дальнобойным вооружением, на которое делала главную ставку русская армия?

Фельдмаршал не знал того, что у турок, во многом благодаря стараниям французских советников, на всем этом огромном участке появилось от силы полсотни таких стрелков. Остальные, не успев отлить себе нужных пуль да еще и не освоив как следует баллистику стрельбы новыми конусными пулями, собирались работать по русским позициям из нарезных штуцеров старого французского образца. Это оружие заряжалось мучительно долго: у лучших европейских стрелков на это уходило полторы минуты, а у турок процесс и вовсе занимал все две.

Но русские ждали. Ждали, когда у османских командиров наконец лопнет терпение и они поймут, что их слепые артиллерийские обстрелы ни к чему толком не приводят. Когда из порохового дыма густыми цепями выйдет турецкая пехота и начнет штурм. Вот в этот самый момент и должны были начать свою смертоносную работу два полка русских метких стрелков. И всё это – при сокрушительной поддержке собственных батарей, которые по математическим выкладкам должны были накрыть турецкие пушки одновременно с идущей на приступ пехотой.

Матюшкин даже приказал готовить масштабную вылазку: он собирался ударить кавалерией и вывести вперед как минимум три пехотных полка, специально обученных маневренному бою с возможностью стремительно перестраиваться прямо под огнем.

Но тут…

Гулкие, утробные хлопки привлекли особое внимание фельдмаршала. Этот звук разительно отличался от привычного грохота пушек.

Турецкие бомбы полетели по неестественно крутой, высокой траектории – точно так, как это обычно делали русские мортиры.

– Матерь Божья… – только и смог выдохнуть Матюшкин.

Он с ужасом понял замысел врага: черные шары бомб начали разрываться прямо в воздухе, прямо над головами русских солдат, уже изготовившихся к отражению пехотной атаки.

В небе вспыхивали грязные облака, и бомбы щедро сыпали сверху свинцовым дождем картечи, беспощадно накрывая открытые русские позиции. Те, кто всё еще оставался в глубоких укрытиях, имели шанс спастись от этого стального урагана. Но некоторые из турецких снарядов таили в себе иную смерть: они разрывались не картечью, а воспламеняющейся жидкостью. Липкая горючая смесь огненными брызгами окатывала русские траншеи, мгновенно сжигая всё живое.

В рядах русских войск, секунду назад бывших образцом дисциплины, началась паника. Завопили заживо горящие люди. Заметались лошади. Никто здесь не ожидал, что турки умеют воевать так.

Впервые за весь этот победоносный год липкие сомнения и первобытный страх сковали разум и сердце фельдмаршала Матюшкина. Он смотрел на огненный ад, разверзшийся над его позициями, и непоправимо запаздывал с нужными приказами, теряя драгоценные секунды, оплаченные солдатской кровью.