Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Крымский хан почтительно склонил голову, соглашаясь с каждым словом сюзерена. Однако за этой маской покорности в голове Менгли билась совершенно иная мысль.

Ему было плевать на хитросплетения европейской политики, на Габсбургов и печатные станки Султана. Для Менгли этот поход был вопросом физического выживания. После грядущей, неизбежной резни, которую он собирался устроить оппозиционным беям в Крыму, ему будет необходимо бросить обозленному народу кусок жирного мяса.

Молодой хан прекрасно понимал психологию своих подданных: ничто так не сплачивает раздираемую противоречиями орду, как образ внешнего врага и пьянящий запах чужой крови. Крымские татары тосковали по былым, славным временам великих набегов, когда золото Московии текло в Бахчисарай рекой.

Менгли рисовал в воображении грандиозную картину: тысячи всадников, закрывающих горизонт. Пыль до небес. Зарево пожаров над русскими степями. Неудержимая лавина, которая сметет пограничные заставы. Это должен быть не просто набег – это должна быть демонстрация абсолютной, первобытной мощи. И добыча должна быть такой колоссальной, чтобы скрипели телеги, чтобы невольничьи рынки Кафы захлебнулись от живого товара. Увидев горы серебра и толпы пленников, ни один мурза больше не посмеет усомниться в праве Менгли на престол. Триумфатору прощают всё.

– Это великое благословение небес, что наши мысли текут в одном русле, о Повелитель, – голос хана стал жестче, обретая деловую хватку.

– Значит, мы можем перейти к деталям, – Султан остановился напротив Менгли, глядя на него сверху вниз.

– Да, – Менгли поднял глаза. Настал момент истины. – Но чтобы этот удар был сокрушительным, одной лишь конницы мало. Чем ты сможешь поддержать мою саблю ты, Падишах? Дашь ли ты мне артиллерию? Пошлешь ли своих янычар? Мне нужны стрелки из огненного оружия. Ты ведь знаешь, у меня их почти нет, а бросать легкую кавалерию на русские подлые и трусливые земляные укрепления – значит умыться кровью без толку.

Губы Султана тронула холодная, снисходительная усмешка. В этот момент Падишах поймал себя на мысли, до чего же легко читается этот молодой вассал. Менгли был для него как страница из тех самых первых книг, что начали печатать в константинопольских типографиях – с крупным, кричащим, разборчивым шрифтом, без скрытых смыслов и полутонов. Страх за свою власть и алчность светились в глазах хана ярче, чем солнце над Босфором.

Султан выдержал паузу, наслаждаясь своей властью над человеком, сидящим перед ним. Он взвешивал на невидимых весах риск спровоцировать полномасштабную войну и необходимость унизить Петра.

– Официально, – Султан выделил это слово, чеканя слоги, – Османская империя не сделает ни единого выстрела. Тень моего бунчука не должна упасть на этот поход. В случае протестов русских послов, я отвечу, что не властен над дикими обычаями степняков.

Менгли напрягся, готовясь к отказу, но Султан поднял руку с зажатыми в ней четками.

– Однако… несколько полков отборных стрелков, переодетых в платье твоих нукеров, пойдут с тобой. Я также дам тебе легкую полевую артиллерию и мастеров-пушкарей. Ровно столько, чтобы ты мог разнести в щепки их деревянные остроги и деревянно-земляные укрепления пограничной черты. Но не вздумай ввязываться в правильную осаду больших каменных крепостей, Менгли. Твоя задача – посеять хаос, сжечь землю и уйти с добычей, оставив русских в ужасе от их собственной беззащитности. Ну а на Перекопе, если русские пойдут за тобой, уже и мои янычары их бить станут.

Султан отвернулся к окну, за которым над Босфором собирались тяжелые, свинцовые тучи. Сведения из Петербурга, перехваченные шпионами визиря, теперь полностью складывались в единую мозаику со словами крымского хана. Бешеный царь Петр не собирался умирать. Он ковал свою империю топором и кровью, становясь пугающе деятельным. И эту активность нужно было утопить в крови русских южных окраин как можно скорее.

В Константинополь ручьями стекались донесения шпионов. И то, что ложилось на стол Великого визиря, а затем попадало в руки Султана, заставляло владыку полумира мрачнеть.

Информация, просочившаяся сквозь кордоны, кричала об одном: грядущая военная реформа в России носит чудовищный, беспрецедентный масштаб. Московиты готовились к большой крови. Агенты доносили с дрожью в голосе, что русские полки на своих учениях сжигают столько первосортного пороха и выливают столько свинца, что даже богатейшая казна Османской империи сочла бы подобное безумным расточительством. Небо над северными полигонами было черным от гари, земля дрожала от залпов невиданного количества новых пушек. Зачем царю Петру сжигать горы золота в тренировочном огне, если он не готовится обрушить этот огонь на врага?

Да, это пока происходит у Петербурга. Но все говорило о том, что деньги, что русский царь забрал у своего друга Меншикова пойдут на подготовку и других гарнизонов, полков.

Султан понимал: ждать нельзя. Смертоносную машину, которую выковывал безумный царь-плотник, нужно сломать еще до того, как она выкатится за пределы своих границ.

Удар должен быть стремительным, разящим. Ударом под дых, от которого перехватывает дыхание.

Султан жаждал не просто военной победы – он хотел растоптать русскую гордость. Он хотел, чтобы по ночам Петр снова просыпался в холодном поту, задыхаясь от того самого липкого, животного страха, который сковал его тогда, в Прутском походе, когда русская армия оказалась в глухом османском кольце.

И главное – этот разгром должен был стать зрелищем для Вены. Габсбурги, наблюдая за горящими русскими степями, должны были содрогнуться от слабости своего потенциального союзника. И тогда надменные австрийцы либо выставят Петербургу такие кабальные, унизительные условия союза, что гордость не позволит русским их принять, либо и вовсе брезгливо отвернутся от Петра.

А после… После того, как крымскотатарская орда, тайно усиленная османским свинцом и сталью, сделает свое кровавое дело, Диван подведет итоги. И тогда можно будет обратить взор на восток, развернув знамена для удара по русским интересам на Кавказе.

Мысли Султана невольно скользнули к каспийским берегам. Эта заноза саднила все сильнее. Свирепый русский медведь уже по локоть запустил когти в Каспий, превращая его, по сути, в свое внутреннее озеро. Персия, древний и естественный враг Османов, рушилась на глазах. Персы веками служили удобным буфером, противовесом в геополитической игре трех империй, но теперь они терпели крах за крахом.

Слабость шаха означала лишь одно: русские полезут дальше. Они непременно попытаются взять под свое крыло христианские народы Кавказа – тех же армян, которые спят и видят православного царя-освободителя. И вот это превратится уже не просто в угрозу, а в удавку на шее Османской империи.

Тяжелый вздох Султана прервал тишину. Повинуясь его властному жесту, безмолвные евнухи мгновенно раскатали на низком столике огромную, детальную карту Северного Причерноморья и Дикого поля. Запахло старой кожей и сургучом.

– Итак, – голос Падишаха зазвучал сухо и по-военному чеканно. Его унизанный перстнями палец опустился на пергамент, придавив нарисованную крепость. – Первым этапом Великого набега станет Бахмут.

Менгли Герай подался вперед, впиваясь взглядом в изгибы рек на карте.

– Это будет удобно для нас обоих, – продолжал Султан, ведя пальцем линию к побережью. – В ближайшие недели я скрытно усилю гарнизон Азова своими лучшими частями. И как только твоя орда выйдет в поле, оттуда, словно разящее копье, в сторону Бахмута выдвинется большой османский отряд тебе на помощь. Артиллерия пойдет с ними. Немного, но поддержит тебя. И не нужно прибеднятся. Я знаю, что у тебя, хан, если два полка стрельцов своих.

Палец Султана скользнул выше по карте, вглубь чужих территорий.

– Ну а дальше… Дальше нужно выбрать правильную цель. Это может быть Харьков, или иной крупный узел их обороны. Но слушай меня внимательно, Менгли: на Киев я бы не шел.

Султан поднял глаза на вассала, и в них блеснул холодный стратегический расчет.

– Слишком большой город. Слишком много войск может быть там укрыто за толстыми стенами. И дороги к нему, к нашему несчастью, стали слишком хороши. Русские успеют перебросить подкрепления с севера и зажмут тебя в тиски позиционной обороны. Для твоей маневренной, легкой конницы встать лагерем под каменными стенами и ждать удара в спину – это верная смерть. Ты увязнешь там, и они перебьют твое войско по частям. Бей туда, где они не успеют сомкнуть строй.

Менгли слушал Падишаха с затаенным дыханием, всем своим видом выражая глубочайшее почтение. Он ритмично, покладисто кивал, делая вид, что жадно впитывает мудрость великого полководца и полностью разделяет его замысел.

Но за этим фасадом покорности скрывалась холодная, циничная усмешка степняка.

Бахмут? О, да. Бахмут безусловно напрашивался как великолепная стартовая цель. Сожжение этой крепости станет громким сигналом, ударом в гонг, который разбудит всю Степь. Но вот дальше… Дальше их с Султаном пути расходились.

Брать Харьков? Штурмовать европейские редуты, теряя тысячи всадников под картечным огнем из-за чужих геополитических амбиций? Ни за что. Менгли не собирался ломать зубы своей орды о каменные твердыни. Его конница создана не для осад, а для стремительного, всепоглощающего террора.

В голове молодого хана уже горела другая карта – карта незащищенных слобод, богатых русских сел и процветающих деревень. Он планировал пройтись по южным уездам Московии гигантским, кровавым серпом. Не осаждать города, а растечься сотнями неуловимых чамбулов по округе. Выжечь всё дотла.

Собрать такой колоссальный, невиданный со времен предков ясырь – десятки тысяч живых душ, – который заставит невольничьи рынки Кафы ломиться от живого товара. Звон золота, стоны пленников, табуны угнанных коней – вот что вдохнет жизнь в чахнущую экономику Крымского юрта. Вот что докажет его беям, что на трон взошел истинный потомок Чингисхана, вернувший славные времена.

Такова была истинная цель Менгли Герая. И сейчас, склонившись над картой вместе с Султаном, он отчетливо понимал: их планы совпадали лишь на первых верстах этого кровавого пути. Но озвучивать это под слепящим солнцем дворца Топкапы было смерти подобно.

Глава 11

Петербург. Императорская механическая мастерская.

21 марта 1725 года.

Как там любители картежных игр говорят? «Знал бы прикуп – жил бы в Сочи»? В прошлой жизни я в Сочи не жил, хотя вполне презентабельная четырёхкомнатная квартира в этом курортном городе у меня имелась. Был наездами, на разных форумах, сходках сильных мира сего.

И прикупа я никогда не знал, а в карты если и играл, то исключительно по нужде. В моей бывшей профессии, когда вращаешься в высоких кругах, порой легче сесть за ломберный стол и проиграть тысяч пятьдесят долларов, чем отказаться и по факту лишиться куда большего.

Но это я к чему? Успокаиваю себя, что решения не могу найти, что знаний и видения проблемы не хватает.

– Пуля должна в ствол проходить свободно! Словно бы падать туда! И заточена она должна быть конусом! И стреляет такое ружье далеко и точно! – я почти кричал, в сердцах крутя в руках тяжелый нарезной мушкет.

Ну как так выходило-то⁈ Помнится, был я в Крыму на исторической реконструкции осады Севастополя времен Крымской войны. Так там реконструкторы заряжали примерно такие же ружья – ну да, конструктивно чуть более поздние, но ведь тоже дульнозарядные, а не мосинки с затвором! – и умудрялись поражать ростовые мишени на расстоянии до пятисот метров! Или чуть ближе – на максимуме, который способен выхватить человеческий глаз, не вооруженный оптикой.

И заряжали они их точно не так, как мне только что продемонстрировали эти олухи! Больше минуты оружейник тупо забивал свинцовую пулю внутрь ствола специальным молотком. Этот омерзительный скрежет свинца по металлу резал мне серпом по одному месту: я физически ощущал, как прямо сейчас варварски разрушаются внутренние нарезы ствола. И пусть эти нарезы теперь делаются на новых водяных станках Якова Батищева, что уже не является таким адски трудоемким ручным занятием, как раньше, – стволы всё равно выходят дьявольски дорогими!

– Государь, но сие просто не-воз-мож-но, – упрямо гнул свое Андрей Константинович Нартов, буквально по слогам вдалбливая мне свою правду.

Я и сам умом понимал логику оружейника. Если пуля меньше калибра ствола, чтобы спокойно туда проваливаться, она не врежется в нарезы. Пороховые газы просто обогнут ее, и нормального выстрела не выйдет. Так, плевок, опасный при этом для жизни стрелка. Поэтому они и вбивают пулю в притирку, молотком и такой-то матерью.

Но я же своими глазами видел в будущем, что это работает! Вот вернуться бы туда хоть на миг, да повертеть в руках ту самую пулю! Что же в ней такого было хитрого? Как так получалось, что с одной стороны она легко проскальзывала в дуло под тяжестью шомпола, а с другой – плотно сцеплялась с нарезами, летела дьявольски точно и била намного дальше, чем из любого гладкоствола с огромным зарядом пороха?

Думай, голова, думай!

Впрочем, почему я один должен ломать голову?

– А ну, все сюда! – рявкнул я. И тут же перевел взгляд в угол цеха: – Ломоносов, твою мать! Оставь в покое станок Батищева, разломаешь своими ручищами! Иди сюда лучше!

Я подозвал к большому верстаку всех: и именитых мастеровых, и подмастерьев, и сопливых учеников. Народ плотно сгрудился вокруг стола. Терлись плечами друг с другом. В просторном амбаре, который сейчас выполнял роль цеха, становилось откровенно тесно. Нужно расширяться.

И, пожалуй, строиться надо уже не здесь. Экспериментальный завод не должен стоять под боком у Зимнего дворца. Резиденция императора будет расти, шириться. Надо крепко подумать, где заложить новые цеха. Чтобы и добираться было недалеко, и чтобы в будущем заводские трубы не коптили мне дворцовые окна. Мало ли… Лет через двадцать здесь могут появиться уже нормальные паровые машины, которые станут основой для приводов новых промышленных станков, а сажи от них будет – будь здоров.

– Слушайте меня внимательно! Кому в голову придет, как сие сотворить, и оно на деле получится – тому сто рублей из личной казны даю! А коли учеником был, то сразу в мастеровые переведу! Думайте! – звонко объявил я.

Повисла тишина. И тут я, то ли от растерянности, то ли от хронического недосыпа, вдруг осознал, что главного-то не сказал. Технического задания не дал! О чем им думать-то? Стоит государь, мушкетом нарезным крутит оружие, а что сделать надо – не объяснил.

Я откашлялся и заговорил уже предметно:

– Считайте, что я знаю это наверняка. Никаких сомнений нет. Пуля, вылитая конусом, должна входить внутрь ствола совершенно свободно, без молотка. Заряжаться так же легко, как обычная гладкоствольная фузея. Но при этом бить она должна как из лучшего нарезного штуцера – сильно, далеко и точно! Всё. Думайте. И главное, накрепко запомните: это возможно! По сему и решение есть. И оно простое.

Сказал – и сам стал напряженно думать. Точнее, пытался не придумать, а «вспомнить». Бывает же такое состояние, особенно от дикой усталости: не можешь вспомнить то, что знал всегда. Имя любимого актера, например. Сидишь, мучаешься, вот оно вертится на языке, уже открываешь рот, чтобы произнести – а в голове пустота.

То же самое происходило сейчас со мной. Решение крутилось где-то на задворках памяти, но никак не хотело оформляться в мысль. Какая-то хитрая пуля… Может, мне стоило тем самым деревянным молотком для зарядки винтовок себе по башке вмазать? Вдруг тогда путные мысли на место встанут? Я ведь уже приказывал отлить конусную пулю, похожую на ту, из Крыма, мы её напильниками доводили, а она всё равно либо в ствол не лезет, либо нарезы не цепляет…

– Ежели сие доподлинно возможно, так пущай у неё зад от порохового газу расширяется! – вдруг раздался густой, уверенный бас. – Выемку там сзади сделать. И тогда она в стволе раскроется, как тот цветок, аккурат в канавки упадёт, по нарезам раскрутится да полетит! С Божьей помощью.

Этот голос прозвучал с такой небрежной очевидностью, словно взрослый человек объяснял несмышленому ребёнку, что вода мокрая, а козявки из носа – невкусные.

– Кхм! Кха-кха! – громко и желчно закашлялся Нартов.

Было очевидно, что Андрея Константиновича распирает вовсе не от чахотки. Главный механик был в бешенстве от того, что его без году неделя ученик, этот здоровенный помор Михайло Ломоносов, нагло влез в разговор государя с мастерами и вставил свои пять копеек.

– Что, Андрей Константинович, опять твой подопечный поперед батьки в пекло лезет? – с усмешкой спросил я.

– Ваше императорское величество! – взмолился Нартов, багровея. – Сил моих нет! Ведь с другими мастеровыми прям дерется! Плечом оттолкнет и лезет к станкам, всё ему надо потрогать, по-своему сделать! Я уж его и розгами воспитывал… Вот, хотел просить милости твоей: отправь ты его куда подальше от греха. Не ровен час, пришибу я этого медведя!

– Ты, Андрей Константинович, много о себе не мни, – осадил я его, мгновенно посерьезнев. – А ну-ка, расспроси толково, что удумал этот юноша с пулями. Да сделайте форму для литья в точности так, как он предлагает. С пустотой в донце! И если всё сладится… Если пуля полетит как надо, так я и ему сто рублей пожалую, и тебе пять сотен отсыплю! Да перед всем двором похвалю обоих: тебя – как мудрого наставника, его – как сметливого ученика.

Я обвел тяжелым взглядом притихший цех.

– Но – учи его! Он единственный из вас всех сейчас подсказал путную мысль. И чутьё моё подсказывает, что абсолютно правильной дорогой он идёт.

Я отошёл в сторонку, присел на какой-то пустой деревянный ящик и попытался отключиться от внешних раздражителей цеха. В голове снова и снова звучали слова Ломоносова, сказанные так буднично, словно это не технический прорыв, а азбучная истина.

– Нет, ну он гений, – пробормотал я себе под нос, мысленно прокручивая идею с расширяющейся юбкой и полым донцем свинцовой пули. – А ведь всё так просто! И это должно сработать. Проще некуда! И почему никто раньше до этого не догадался?

Мысль заработала с лихорадочной скоростью.

– Пуля должна быть удлинённой! Раза в три длиннее, чем нынешняя круглая! – крикнул я мастеровым, не вставая со своего ящика. – Вот такая, конусная, как мы уже пытались отлить, только внутри – полая!

А ведь получится. Как пить дать, мы на верном пути. И теперь нужно прямо сейчас, не дожидаясь окончания всех испытаний и точной подгонки этой новой пули, закладывать производство нарезных стволов.

Как можно больше стволов! Если штуцер начнет заряжаться с той же частотой, что и гладкоствольная фузея… Если для этого больше не понадобятся киянки, трёхэтажный мат и удары прикладом о землю, чтобы пропихнуть свинец поглубже… Если конусная форма за счет аэродинамики пробьет сопротивление воздуха, и пуля полетит вдвое дальше… Да это же будет просто революция на поле боя! Настоящая мясорубка для тех, кто останется со старыми ружьями.

А вообще… стыдно. Стыдно мне, человеку из будущего, который в прошлой жизни повидал немало современного оружия, который стрелял и убивал. Я-то прекрасно знаю устройство унитарного патрона с металлической гильзой – в моем времени его схему знает даже школьник, ни разу не державший в руках автомат.

А вот конструкцию этой промежуточной, гениальной в своей простоте пули – забыл напрочь. Но для унитарного патрона время здесь категорически не созрело: нет ни химии для капсюлей, ни станков для точной штамповки гильз. Эволюцию нужно проходить постепенно. Дать армии сейчас хотя бы этот малый козырь, нарастить производственные мощности, а уж потом замахиваться на большее.

Если у нас не будет крепкой базы, достаточного числа заводов, способных на равных тягаться с промышленностью Англии или Франции, то любые чертежи из будущего останутся лишь бумагой. Даже когда «изобретем» унитарный патрон, все равно, не стану его внедрять, если не увижу, что мы способны делать больше и лучше любых конкурентов на мировой арене. Нет? Пусть лежит новинка до поры.

Но конусную пулю я внедрю во что бы то ни стало. К ней большой производственной базы не нужно. Все равно запланировал, чтобы в полку была мастерская. Создадим походные верстаки, пусть подгоняют пули новые. Огромное преимущество перед врагом получим, местами, так и определяющее.

Да и артиллерию пора потихоньку модернизировать. Там я хотя бы помню, в какую сторону копать. Гулял я как-то в прошлой жизни по питерскому Музею артиллерии. Слушал экскурсовода про знаменитые «шуваловские единороги» – гаубицы с овальным каналом ствола для лучшего разлета картечи. Не вижу ничего архисложного в том, чтобы повторить их конструкцию уже сейчас. Но пока приходится решать задачи по одной: к сожалению, у меня тут нет целой сети научно-исследовательских институтов или сталинских «шарашек», которые могли бы параллельно заниматься всем и сразу.

Честно говоря, я долго сомневался: а стоит ли вообще начинать жесткое прогрессорство именно в сфере убийства? Гонка вооружений – штука подлая. Стоит тебе придумать большую пушку, как сосед посмотрит на неё и тут же отольет ещё большую. И этот вечный процесс, когда суровые взрослые дяди азартно меряются калибрами (и не удивлюсь, если некоторые любители гигантских пушек просто таким образом сублимируют свои комплексы), гонку эту уже не остановить никогда.

Оружие неизбежно будет становиться всё круче, всё смертоноснее, всё скорострельнее… И этот маховик запускаю сейчас я.

В этой гонке вооружений даже не так важно, кто именно первым изобретёт новшество. Куда важнее – кто сможет производить его в промышленных масштабах. И не менее важно, чтобы те, кто получит это оружие, точно знали, как его применять.

С тактикой-то у меня проблем нет. Использование стрелкового рассыпного строя для меня куда понятнее и логичнее самоубийственной линейной тактики, когда солдаты прут друг на друга плотными рядами под барабанный бой. В этом я бы опередил военную мысль всего мира. Ну если оружие соответствующее будет. Пока же, конечно, линия более чем оправдана.

А вот с производством… тут я сильно сомневаюсь. Мы могли бы выиграть одну громкую баталию, готовясь к ней целый год и используя наше дальнобойное оружие. Но, встретившись с врагом через пару лет, мы бы гарантированно получили в ответ точно такие же штуцеры, только массовые, и оказались бы не готовы к их применению уже против нас.

– Нартов, подойди ко мне! – властно позвал я.

Скоро Андрей Константинович стоял передо мной, почтительно склонив голову. Я огляделся, чтобы никого рядом не было, удостоверился, что шум от работающего цеха не даст моим словам разнестись по большому помещению, сказал:

– Ты должен уяснить: Михайло Ломоносов, как я чую, государству много пользы принесёт. Учи его на совесть. Терпения наберись, но учи. И прислушивайся к тому, что он говорит. Видишь, какой глаз у него ватерпасный, какое чутьё? С ходу разрубил узел, над которым я бы ещё долго голову ломал. Да и ты мне вовремя ничего не подсказал, а он, гляди-ка, выдал готовое решение.

– Ох, буйный нрав у него, ваше величество, – одновременно и жаловался, и оправдывался Нартов. – Он же нужды сроду не знал, из зажиточных поморов будет. А там, на Северах, иные с таким серебром живут, что не всякий столичный дворянин похвастает. Вот он и гоношится! Что ни скажу ему – сперва огрызнётся, отчитает меня, ну а я тоже за словом в карман не лезу…

Каковым, собственно, Ломоносов в иной истории и остался. Кажется, ещё при жизни этого выдающегося учёного о нём ходило множество баек, где он представал человеком, который легко ломает носы академикам и кабацким задирам. Мол, оттого и фамилия такая.

– Михайло! А ну, поди сюда! – выслушав мастера, вкрадчиво позвал я ученика.

Тот подошёл, сияя лицом, как начищенный медный пятак. Явно предвкушал, что государь продолжит осыпать его милостями за то, что изобрёл он эдакое, что оказалось не по силам прочим умам.

– Ближе, Михаил Васильевич, ближе, – мягко сказал я, улыбаясь.

Назвал по имени-отчеству – верный знак высочайшего расположения! Юноша довольно шагнул ко мне, расправив широченные плечи.

– Хрясь!

Тяжёлый набалдашник моей трости с размаху опустился на спину, скользнув ниже, по пятой точке будущего светила российской науки.

– Бам!

Следом прилетел жесткий удар по плечу – я старался не сломать ему кость, но вложился так, чтобы синяк остался знатный, на полруки. А затем резко шагнул вперёд и с левой впечатал кулак ему прямо в скулу, под глаз.

– Ах ты сучонок поморский! – рявкнул я, нависая над пошатнувшимся, но устоявшим на ногах и теперь тяжело дышащим Ломоносовым. – Наставник в цеху для тебя – и царь, и бог, и папка с мамкой в одном лице! А ты смеешь с ним препираться⁈ Сперва науку постигни, ту, которую Андрей Константинович уже знает! Книги умные почитай, да приди ко мне лично экзамен сдать! А уж потом гонор свой показывать будешь!

Ломоносов сжал пудовые кулаки, исподлобья сверля меня потемневшим, тяжелым взглядом.

– Что зыркаешь? – я угрожающе прищурился. – Привык там у себя всем сдачи давать? Ну давай, попробуй. Может, императора побуцкаешь?

– Как можно, ваше императорское величество… – глухо прогудел он.

Причём таким виноватым тоном, что мне вдруг стало его жалко. А ведь в этом здоровяке, несмотря на его пудовые кулаки, ещё очень много детского осталось.

– Не можно… иначе и на колу окажешься. Дурня выбивай из себя, а ученого рости! – сказал я, потом обратился к Нартову. – Спуску не давать. Но и почем зря не мордовать.

Эта сцена привлекла всеобщее внимание. Гул работающих людей сменился почти тишиной.

– Это не только тебе! – повысил я голос, обращаясь уже ко всем присутствующим в цеху. – Всем слушать и внимать наставникам вашим! Учиться постоянно и неусыпно! Кто учиться не станет, тот поедет лес валить в Сибирь или вернётся в крепостные. Так что – всем учиться! И для каждого смышленого мастерового у меня место и награда найдётся, но неучей рядом с собой терпеть не стану!

Сказав это, я круто развернулся и направился в Зимний дворец.

Сегодня так и не пришлось поработать руками. Хотя, признаться честно, в прошлой жизни в роли обычного рабочего я бывал крайне мало. Разве что во время инспекций стоял возле станков да лично высчитывал: с одной стороны, какова реальная мощность производственного оборудования, а с другой – сколько оно гонит брака. Наглядно, так сказать «в поле» работал, на производственном «нуле». В целом, кинематику устройств я понимаю.

Но изобрести самому что-то ключевое, прорывное, особенно оперируя лишь здешними примитивными механизмами – не смогу точно. Скопировать, что знал и видел? Сложно. Самостоятельно не осилю, но сформулировать принцип и дать техническое задание готов. А это уже больше, чем половина дела.

Есть некоторые соображения по ткацкому станку с челноком-самолётом. В своё время я читал довольно много исторических книг по становлению мануфактурного производства и промышленной революции, прежде всего в Англии и Бельгии.

Кое-что в памяти отложилось. Ещё знал бы химию получше… Вот, давеча обдумывал, как в местное мыло добавить каких-нибудь эфирных масел и красителей, чтобы оно выглядело презентабельно и можно было бы наладить его нормальный экспорт. А то сейчас приходится натирать руки каким-то тёмно-серым куском вонючего мыльного вещества – просто жуть.

Но дела не ждут. Члены Государственного совета уже ожидали меня в малом зале. И сегодня у нас очень острые вопросы на повестке.

От автора:

Вчера он штурмовал укрепы на ЛБС. Сегодня – окоп 1941-го, «Наган» в руке и немецкие танки впереди. Выжить мало. Надо ломать историю.

/reader/589165