Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Тут же, как грибы после дождя, появятся новые фанатичные попы Ионы, которые моментально, даже без всяких печатных газет, по «сарафанному радио» доведут эту грязную сплетню до сведения всего русского народа. И тогда полыхнет так, что мало не покажется.

Так что я летел в карете по мощеным улицам Петербурга с одной-единственной целью: в прямом смысле слова снимать с родной дочери своего будущего зятя. И всю дорогу мучительно думал, как мне со всем этим быть и как их наказывать. Вот же тля какая… Как кабеля с суки…

Ну потерпели бы хоть недельки три! Вот отпраздновали бы Пасху, разговелись – и грешили бы себе на здоровье где-нибудь в тишине. Хотя, по здешним строгим меркам, и тогда до венца это было бы совершенно неправильным…

– Там… закрыто, Ваше Императорское Величество, – сглотнув, доложил агент Тайной канцелярии, когда я примчался в трактир «Четыре фрегата».

Этот неприметный человек, доселе старавшийся вообще не попадаться мне на глаза, сейчас выглядел откровенно напуганным. Император перед ним. И еще не ясно, как аукнется тот факт, что он обладает Такой информацией.

– Закрыто? – обманчиво тихим голосом переспросил я, указывая на массивную створку острием трости. И тут же рявкнул так, что эхо ударило в своды коридора: – Ломай!

Агент суетливо рванулся исполнять приказ, наваливаясь тщедушным плечом на дубовые доски, но его тут же грубо оттеснил Степан. Мой верный бугай, больше похожий на медведя, чем на человека, исподлобья окинул взглядом преграду. Он тяжело выдохнул, взял короткий разбег и…

– Бам!

Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Массивная конструкция, жалобно скрипнув, слетела с кованых петель и с грохотом рухнула внутрь покоев, подняв облако пыли. Степан, не удержав равновесия, по инерции завалился прямо на поверженное дверное полотно.

Я стремительно шагнул в полумрак комнаты, с ходу наступив тяжелым сапогом на огромную ладонь распластавшегося на двери Степана. Тот, к его чести, не издал ни звука – даже мускулом на лице не дрогнул, словно ему на руку упал осенний лист, а не обрушился разгневанный самодержец.

– Ах ты, сука! – вырвалось у меня вполне искреннее, совершенно не императорское ругательство.

Не раздумывая ни секунды, я взмахнул тростью и с оттягом огрел тяжелым набалдашником по голой спине того самого «женишка», что в этот момент нависал над моей дочерью. Удар вышел хлестким, сочным.

Надо отдать должное этому вероятному будущему великому полководцу: от весьма чувствительного удара он не заскулил и не скорчился. Более того, он мгновенно сгруппировался и распластался поверх лежащей под ним Лизы, которая смотрела на меня широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

Парень инстинктивно прикрыл свою даму сердца собственным телом – видимо, чтобы разъяренный отец не лицезрел тех выдающихся прелестей юной цесаревны, которые… ну, в общем, настолько выдавались, что не заметить их было решительно невозможно.

– Сгною! – рычал я, нависая над скомканной постелью. – Одного в Охотск в кандалах отправлю, белых медведей пугать! А вторую – в монастырь! В Суздальский! Волосы остригу, чтоб там тебя уму-разуму научили, блудница!

– Батюшка… – дрожащим, но отчаянно-дерзким шепотком вдруг подала голос Лиза, выглядывая из-за плеча своего любовника-саксонца. – А разве есть грех в любви?

– Ах ты, курва рыжая! – я задохнулся от возмущения и решительно обошел кровать сбоку. – Ты о грехе заговорила? Сказать о грехе?

Мне нужно было посмотреть в ее бесстыжие глаза, потому что этот паскудник закрыл ее собой так плотно, что я видел лишь разметавшиеся по подушкам огненные пряди. Остановился. Тяжело выдохнул, чувствуя, как бешеный пульс бьется в висках. Пальцы до побеления сжали трость.

Ну и что мне с этими малолетними паразитами делать? Этим голубкам еще крупно повезло, что я – человек из будущего, и к вопросам секса до замужества отношусь вполне лояльно. Настоящий Петр Великий, конечно, мог позволить себе творить всякие непотребства кому-то. Но вот кому-либо из своей семьи, а уж тем более любимой дочери, вести свободный образ жизни он бы не позволил никогда.

Стер бы в порошок. Да если бы мой предшественник в этом теле прочел те сопливые признательные письма от Бутурлина, здесь бы уже палач работал! (Кстати, а может, дать почитать это занятное чтиво моему будущему зятю, чтоб жизнь медом не казалась?).

Но где-то глубоко внутри предательски забурлили совсем другие чувства. Мне было откровенно жаль Лизу. Любая мысль о том, чтобы наказать ее – даже просто высечь для острастки, – разбивалась о какую-то невидимую, непреодолимую стену. Видимо, память тела брала свое: настоящий Петр Великий действительно до беспамятства любил свою младшенькую.

Я скрипнул зубами и, резко сменив тон с яростного на устало-деловой, процедил:

– Как только Феофан согласится после Пасхи вас венчать – сразу и обвенчаем. Пойдешь под венец раньше старшей сестры, негодяйка. Вы хоть бы своими пустыми головами подумали о том, что ребенок во грехе рождаться не должен!

Я еще раз окинул тяжелым взглядом замершую в шоке влюбленную парочку. Затем ухватил край соскользнувшего на пол одеяла и небрежно швырнул на них, прикрывая срам.

– Одевайтесь, – бросил я, разворачиваясь к выбитой двери. – Жду вас в трактире на низу. И чтоб живо! Как суку из-под кобеля вытягивают. Тьфу, мерзота.

– Да будет, батюшка… Понятно нам уже.

– Вот курва и есть, – сказал я и пошел вниз, в трактир, между прочим на данный момент, считающийся элитным местом в Петербурге.

Глава 14

Петербург.

23 марта 1725 года.

Дубовые ступени узкой лестницы протестующе заскрипели под тяжестью моих солдатских ботфортов. Я стремительно спускался со второго этажа австерии. Пришлось привычно пригнуть голову, чтобы не снести лобом низкую притолоку, и я, наконец, шагнул в главный зал.

Внизу стоял густой, хоть топор вешай, сизый дым от дешевого кнепсера. Глаза моментально начало резать. При моем появлении нестройный гвалт мгновенно оборвался, словно кто-то перерезал невидимую струну. Иностранные шкиперы поперхнулись своим кислым пивом, гвардейские офицеры вскочили, вытянувшись во фрунт так резко, что едва не опрокинули столы. Я, не глядя ни на кого, небрежно махнул рукой – мол, сидите, не на плацу – и тяжело опустился на скрипучую лавку у пышущей жаром изразцовой печи.

Трактирщик, бледный как полотно и обильно потеющий от страха, уже дрожащими руками ставил передо мной пузатый штоф анисовой водки, оловянный кубок и какую-то деревянную миску с закуской.

Я бросил мрачный взгляд на это гастрономическое убожество. Серая, нарубленная будто топором квашеная капуста и кусок вареного мяса, по цвету и запаху напоминающий подошву старого сапога. Воздух в зале откровенно вонял прогорклым жиром, немытыми телами и перегаром.

– Водку убери! Я более не пью! – сказал я нарочито громко, чтобы в трактире услышали все.

Я просто обязан сделать нормальные ресторации. Чтобы на столах лежали чистые скатерти, чтобы подавальщики были вышколены, опрятны и не хамили гостям. Ну ни о чем. Ни какого лица столицы России. А ведь уже во дворце умеют готовить немало таких блюд, которые нигде не сыщешь сейчас. Ту же «сельдь под шубой». Какой-то аналог может быть в Швеции, но точно не такой. Как минимум, тут картофель варенный, распространении которого в Швеции только-только начинается.

А где наши, нормальные русские блюда, которыми не стыдно накормить и своих, и чужестранцев? Где наваристый борщ с мозговой косточкой и чесночными пампушками? Где стерляжья уха, золотистые блинчики с икрой, пышущие жаром расстегаи, правильные сибирские пельмени со сметаной? Заставлю, ей-богу, заставлю этих трактирщиков учиться готовить и подавать еду красиво, а не кидать в миску, словно свиньям в корыто.

– Что встали? Садитесь! – сказал я Морицу и Лизе, когда они буквально через пять минут спустились вниз.

Цесаревна Елизавета, моя любимица, моя искра, выглядела так, будто спасалась от погони по буеракам. Щеки её пылали неестественно густым, лихорадочным багрянцем, грудь под расшитым корсажем вздымалась слишком часто. Из обычно безупречной прически выбились влажные русые пряди, прилипшие к шее. А на нижней губе отчетливо и бесстыдно краснела припухлость от грубого, жадного укуса. Лизетка попыталась встретиться со мной взглядом, но не смогла – тут же опустила глаза в пол, нервно теребя сбившуюся кружевную манжету.

Затем я перевел взгляд на ее спутника. Мориц, прославленный европейский бретер и известный ловелас, держался куда увереннее, но и он явно спасовал, наткнувшись на мои глаза. Французский камзол графа был застегнут криво – пуговица в спешке попала не в ту петлю. Дорогой шейный платок сбился набок, а на темном плече отчетливо белело пятно от пудры, идеально совпадающее с пудрой на растрепанных волосах цесаревны. От них обоих за версту несло тем густым, первобытным запахом поспешной, горячей страсти, который не перебьет ни один парижский парфюм.

– Подойди, – мой голос был обманчиво тих, почти мягок, но от этого тона по спине пробежал первобытный холодок.

Елизавета вздрогнула всем телом и, путаясь в тяжелом подоле, на негнущихся ногах подошла к моему столу. Мориц сделал шаг следом, инстинктивно положив руку на эфес шпаги – скорее рефлекторно, от животного страха, чем из смелости.

Я резко поднялся во весь свой пугающий, двухметровый рост. Тяжелая лавка с грохотом отлетела назад. Я навис над этим европейским хлыщом, как готовая разразиться молниями грозовая туча.

– Ты что же, курляндский кобель, – прошипел я, сверля Морица таким взглядом, от которого, казалось, должен был загореться его криво застегнутый камзол. Мой голос начал набирать страшную, рокочущую силу, заполняя собой всё пространство трактира. – Решил, что в России цесаревны делятся наравне с портовыми девками⁈ Решил, что можно дочь императора по темным углам тискать, как трактирную подавальщицу⁈

– Ваше Величество, я смею уверить… – начал было лепетать Мориц по-французски, стремительно теряя остатки крови в лице.

– Молчать!! – рявкнул я так, что жалобно зазвенела слюда в окнах, а под закопченным потолком дико качнулся подвесной деревянный кораблик.

Я выбросил вперед руку, намертво сгреб Саксонского за грудки, сминая дорогущий шелк вместе с кружевами в один ком, и рывком оторвал его от пола, заставляя беспомощно болтать ногами в воздухе.

– Я из тебя, ловелас недорезанный, лично чучело в Кунсткамеру набью! – проревел я ему прямо в перекошенное от ужаса лицо. – Посмеешь еще раз на аршин к ней подойти – Бастилия тебе раем покажется! В казематах Петропавловской крепости сгниешь, крысами изгрызенный!

Посмотрел на гостей заведения. Все делали вид, что едят. Мда… лишку я дал, поддался эмоциям. Впрочем, слухи поползли бы точно. Вон, про Бутурлина и его связь с Лизой не говорит в Петербурге только ленивый.

– Значит так, будущий зять. Слушай меня внимательно, – я тяжело оперся локтями о грубый дубовый стол, нависая над собеседником. А так получалось, что и над дочерью. – Первый Новгородский полк прибудет в Петербург со дня на день. Примешь командование немедленно и сразу начнешь с ним работать. По всем вопросам обеспечения – порох, мушкеты, провиант – будешь обращаться напрямую к Миниху. И учти: полк должен стать образцово-показательным в кратчайшие сроки. Некоторое новое оружие получишь и дам тебе наставление, как его применять. А затем отправишься на юг, на войну. И там тебя будет ждать либо великая слава, либо вечный позор. Я рассчитываю на то, что ты будешь расти и станешь по-настоящему великим русским полководцем.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и сделал большой глоток приторной сладкой воды. Как же зверски хотелось ледяного, с горчинкой, пива! Но хмель мне сейчас был противопоказан, а ничего более благородного в этом, с позволения сказать, самом именитом трактире Петербурга не нашлось.

– Батюшка, ну как же так⁈ – вскинулась сидевшая рядом Лиза. В ее голосе, к моему удивлению, звучала совершенно искренняя, не наигранная тревога за своего любовника. – Вы же мне еще мужа не дали, а уже его на войну забираете!

– А ты привыкай, Лизок, – жестко отрезал я, обрывая ее причитания. – Твое бабье дело теперь – понести и родить здоровое дитя. А потом, когда муж вернется с победой, так его отблагодарить в спальне, чтобы ему всегда хотелось домой возвращаться. Ну да о такой благодарности вы уже сговорились. Да и ты… порадовала, шалава…

– Я бы просить! – взъярился Мориц.

– Еще раз будет «Я бы просить» и отправишься в Сибирь медведей кормить, скотина этакая! – сказал я, посмотрел строго на Лизу, что бы у той хватило ума промолчать.

Потом вновь перевел тяжелый, немигающий взгляд на Морица. Самонадеянный саксонец заметно напрягся под моим прицелом. – И еще одно. Ты должен принять православие.

– Но… Ваше Величество… – Мориц растерянно заморгал, его природная спесь мигом улетучилась, уступив место панике. – Этого ведь не было в тех условиях, которые вы выдвигали изначально! – воскликнул он с сильным саксонским акцентом.

– Так в тех условиях не было и того, что ты начнешь пользовать мою дочь до венчания! А еще и перечить государю русскому, – рявкнул я, с силой грохнув кружкой по столу так, что вода плеснула через край. – Хочешь, чтобы я прямо сейчас расторг вашу помолвку и отправил тебя куда подальше? Во Францию ты уже не вернешься, там тебя ждут с петлей. Тебе открыты лишь две дороги, Мориц. Первая – к алтарю православного храма. А вторая – в Охотск. В кандалах. Чтобы ты понимал: туда добираются почти год. Вокруг – бескрайняя ледяная пустыня, проход сквозь которую – это всегда смерть от голода, цинги и болезней. Выбирай.

Я резко поднялся из-за стола, машинально пригнув голову и скользнув взглядом по закопченному потолку – как бы не приложиться макушкой о низкие своды трактирного зала, – и, не прощаясь, направился к выходу.

Странно, но пока я шел к дверям, моя ярость куда-то испарилась. Хватило лишь увидеть перепуганную, но такую родную Лизу, услышать ее звонкий голос. А ведь надо было ее выпороть! Для острастки, чтоб неповадно было блудить. Да нет, пожалуй, все-таки выпорю. Вот вернусь в Зимний дворец, поставлю эту великовозрастную дуреху в классическую позу «собирания картошки», задеру юбки на голову – да пройдусь розгами по розовой заднице, раз уж она у нее так горит!

Я брезгливо отшвырнул от себя скомканный шелк камзола. Мориц пошатнулся, едва удержавшись на ногах. Я же, не обращая на него больше никакого внимания, развернулся к застывшему у стойки хозяину австерии.

– А ну, Ганс, садись-ка! – властно потребовал я, тяжело опускаясь обратно на скрипучую лавку.

Я намеренно перешел на его родной немецкий язык. Пусть проникнется образованностью русского императора. Да и не он один.

– Ты как хочешь можешь называть эту конюшню. Можешь звать ее свинарником, можешь – австерией. Можешь даже считать лучшим заведением русской столицы. Но если оно не будет действительно лучшим, причем не только в России, но и во всей Европе, то какая мне от тебя польза? – сказал я.

Трактирщик судорожно сглотнул. Лицо его оставалось бледным, но он попытался взять себя в руки и сохранить хоть остатки профессиональной гордости.

В это же время Мориц недоуменно крутил головой, видимо стараясь найти что-то, что могло бы мне не понравиться. Обычное заведение. И, да – лучшее в Петербурге. Но мне нужно было, чтобы мы не повторяли европейский якобы шик, которого в таких заведениях, как я ни смотрел, найти не мог. Был шанс задать моду на рестораны, русские…

Ни подачи нет нормальной, ни культуры перемены блюд. Ни, собственно, самих блюд, вышколенных половых, интерьера.

– А что вашему императорскому величеству было не угодно? – осторожно, тщательно подбирая слова, спросил через некоторое время трактирщик. – Если позволите, то мы уже скоро подадим запеченную рульку с французскими травами. Мясо тает во рту…

Я усмехнулся.

– Рулька, может, и вкусная. Но жирная. Я такое не ем, мне здоровье дорого. Другие, может, и оценят, и выйдет она у тебя на славу. Но не одной рулькой ты людей кормить здесь должен. И не только в куске мяса дело! Как подаются блюда? В какой посуде? Как красиво это уложено на тарелку? Какая культура застолья в твоем заведении?

Ганс хлопал глазами, явно не понимая, зачем в кабаке наводить красоту на тарелках. Я постучал костяшками пальцев по дубовому столу, привлекая его внимание.

– Слушай мой приказ. Приходи ко мне в Зимний дворец через три дня, сразу после обеда. Я тебе обстоятельно, по пунктам расскажу, какую ресторацию я хочу видеть в Петербурге. Более того – я дам тебе на нее денег из казны. Построишь всё заново, обустроишь по моему слову. И будем в доле.

Я откинулся назад и зычно рассмеялся, глядя на вытянувшееся лицо немца.

– Видал дело? Сам император с трактирщиком Гансом в долю вошел!

Смех оборвался так же резко, как и начался. Я взял со стола двузубую железную вилку, покрутил в руках и брезгливо ковырнул кусок серого вареного мяса в деревянной миске. Притрагиваться к этому убожеству я не собирался.

– Воды мне принеси. Простой колодезной воды, – приказал я.

Выпив ледяную воду в несколько крупных глотков, я смыл с языка тошнотворный привкус кабацкого дыма. Затем резко поднялся, шагнул к Лизетте и Морицу, ухватил обоих чуть ли не за шкирки, словно нашкодивших щенков, и поволок к выходу. Пора ехать в Зимний. Впереди долгий, тяжелый разговор.

– Но тятенька… – было воспротивилась такой неприглядной картиной Лиза.

– Оба смолкли, и бегом в карету, коты мартовские, вашу маму…

Снова выпал снег, в конце марта, мы мчались по нерасчищенным столичным дорогам. И пока сани тряслись по заснеженным улицам Петербурга, а напуганная дочь и бледный саксонец жались по углам возка, у меня в голове крутилась странная, но очень четкая мысль.

Сам я отказался от тяжелой пищи. Я не могу и не хочу есть все эти сложные блюда, залитые жирными соусами, многослойные салаты с тяжелыми заправками, обильно зажаренное в масле мясо. Моя главная цель – прожить как можно дольше, сохранить тело крепким, а разум ясным на десятилетия вперед. Я слишком нужен этой стране, чтобы умереть от заворота кишок или остановки сердца из-за обжорства.

Но при этом внутри горело острое желание всех удивить, накормить. Я хочу создать такую русскую кухню, накормить людей такой невероятной едой, чтобы даже самый спесивый гурман из Франции – признанной кулинарной столицы мира – приехал сюда и напрочь забыл дорогу обратно в свой Париж.

Еда – это ведь не просто способ набить желудок. Для мыслящих людей это витрина государства. Это лицо народа, яркая характеристика нации. Если Петербург станет привлекательным по этому признаку, если по всей Европе пойдут слухи о наших ресторациях, роскошных подачах и вкусах, то иностранные мастера, инженеры, дипломаты и торговцы будут приезжать к нам куда охотнее. Мы будем брать их через желудок, через комфорт и эстетику, которых они никак не ожидают встретить в «дикой Московии».

* * *

Петербург. Императорская мастерская.

25 марта 1725 года

Запах металла, свежей древесной стружки и откровенного пота ударил в нос, едва я переступил порог. Вот за пот получат! Для кого тут механизмы подачи теплой воды я придумываю? Для себя! Так и есть, на самом деле, как и канализации. Но это не значит, что рабочие в мастерских будут чумазыми и вонючими.

– Ваше Императорское Величество! – звонко отрапортовал стоявший у чертежного стола человек. – Будет ли вам угодно заслушать доклад…

Это был Абрам Петрович Ганнибал. Вытянувшись во фрунт, мой темнокожий крестник преданно ел меня глазами. Да, сегодня по графику было время его аудиенции. Ганнибал должен был представить мне развернутый план развития русской промышленности и усовершенствования заводских станков.

Я молча кивнул, подошел к столу и взял в руки пухлую стопку исписанных листов. Начал читать. И с каждой перевернутой страницей мое раздражение росло. Я был крайне недоволен тем, что видел. Складывалось стойкое ощущение, что я читаю не серьезный инженерный расчет для отсталой страны восемнадцатого века, а какой-то бульварный фантастический рассказ о далеком будущем.

«Мечтатель хренов», – мрачно подумал я, вчитываясь в витиеватые строки Абрама Петровича. В его прожектах всё работало само собой, детали идеально подходили друг к другу, а квалифицированные кадры, видимо, материализовывались прямо из воздуха. Для полного комплекта этому докладу не хватало только описания внедрения цифровых технологий да графика полетов крепостных крестьян в космос, на экскурсию и постоянно место жительство на озелененном Марсе!

Я с раздражением бросил стопку бумаг обратно на стол и исподлобья посмотрел на замершего в ожидании Ганнибала. Разнос обещал быть жестоким.

– Ты вот… Да дурь там все! Сколь угодно мечтай летать, жопа все равно к земле потянет, – почти кричал я. – Переделай и чтобы все было реальным, с развитием уже того, что есть. Подсказываю! Па-ро-вы-е машины! Ближайшее будущее за ними. Понял?

– Да, ваше величество, – сказал мечтатель.

– Не заставляй меня думать, что я ошибся в тебе, Ганнибал, – сказал я.

– Я исправлюсь, Ваше величество.

– Должен быть план, Абрашка, по которому ты должен наметить шаги, свои действия. Вот тогда и толк будет, – сказал я.

А вот в остальном… Нет, полет инженерной мысли, безусловно, должен поощряться. Но когда вместо того, чтобы всерьез думать о паровых двигателях, мне на рассмотрение приносят чудовищно затратную и архаичную систему каскадных искусственных озер, вода из которых должна крутить приводы заводских станков – тут уж извольте. Подобные прожекты я резал, режу и буду резать нещадно.

Так что говорили мы после с Абрамом Петровичем долго и тяжело. Я битый час вдалбливал ему в голову, что к чему. Упирал на то, что англичане уже дышат нам в затылок, что паровая машина – это не заморская игрушка, а кровеносная система будущей промышленности, и она еще скажет свое веское слово на мировой арене. В конце концов я просто потребовал, чтобы мне верили на слово.

И все это время Мориц откровенно скучал и не понимал, почему я его приволок с собой в мастерскую. Думал, наверное, польско-французский кобель, что я так просто не даю ему карпеть над Лизой. Толика истины тут была. Я хоте еще, чтобы он увидел новое оружие, оценил первым, так как в его полку, кроме роты Почетного караула, появятся штуцеры.

Всё-таки быть императором – чертовски удобно. Этот статус решает массу проблем, связанных с недоверием. Достаточно одного тяжелого взгляда или жестко озвученного приказа. Сказал «будет так» – и вы хоть в лепешку расшибитесь, но сделайте. А не сделаете – докажете свою полную никчемность. Я-то, в отличие от них, абсолютно точно знаю, как должно быть.

И, как я посмотрю, этот метод диктатуры прогресса работает отлично. Там, где без моего нажима многие давно бы опустили руки и перестали копать в нужном направлении, уверяя, что «сие невозможно», теперь стискивают зубы, работают до седьмого пота – и ведь делают!

– Стреляй, Абрам Петрович! – требовательно скомандовал я.

Стрельбище мы оборудовали прямо здесь, на дальней окраине Зимнего сада. Для этих целей возвели длинную, высокую и невероятно толстую бревенчатую стену в два наката – пулеуловитель, перед которым предполагалось испытывать любые новые изделия, извергающие из себя свинец и пламя.

Дежурный офицер роты Почетного караула, выполняя мой строгий приказ, заранее расставил по периметру оцепление. Солдаты прочесали каждый куст, чтобы, не приведи Господь, поблизости не оказалось ни случайного человечка, ни дворовой зверюшки, ни карликов, которые обитают в этих краях. Меры предосторожности при испытании нового оружия должны соблюдаться неукоснительно.

А потом…

– Бах!

Сухой, хлесткий раскат выстрела ударил по ушам, эхом отскочив от деревянной стены. Тяжелый нарезной штуцер дернулся, выплюнув сноп огня, и фигуру стрелявшего темнокожего военного чиновника мгновенно заволокло густым, едким белым дымом от сгоревшего черного пороха.

– Есть попадание! – радостно, даже как-то по-мальчишески восторженно завопил Андрей Нартов, стоявший по правую руку от меня.

За его плечом возвышался огромный, раздавшийся в плечах, казавшийся в последнее время еще более откормленным Ломоносов. Лица обоих инженеров светились неподдельным, щенячьим счастьем творцов, чье детище только что доказало свою смертоносную эффективность.

– Чего застыл, Абрам Петрович⁈ Перезаряжай! – рявкнул я, разгоняя дым рукой, и обернулся к замершей делегации инженеров императорской мастерской. – И вы все – берите штуцера! Начинайте стрелять и перезаряжать! Живо!

Тут же я перешел на немецкий язык:

– А ты, Мориц, смотри и на ус мотай. Вот оно – твое оружие победы. Сумеешь правильно применить, так всех степняков побьешь.

В ушах противно звенело. Я вдруг поймал себя на мысли, насколько же сильно я успел отвыкнуть от оружейного грохота в такой близи. От этого первобытного понимания того, что прямо сейчас, по твоему решению и движению твоего указательного пальца, в сторону врагов отправляются свинцовые подарки смерти.

Сквозь звон в ушах я внимательно следил за тем, как суетятся у бруствера мои «испытатели», загоняя новые пули в стволы. Я прикинул в уме: в принципе, то, что они сейчас показывают – это и есть усредненный темп перезарядки в боевых условиях.

С одной стороны, ни Нартов, ни Ломоносов, ни сам Ганнибал не были простыми линейными солдатами, которых сержанты будут муштровать на скорость зарядки долго и упорно, вбивая рефлексы палками, пока все действия не отточат до бездумного автоматизма. Но, с другой стороны, эти высоколобые мужи прекрасно, до последнего винтика понимали весь механизм работы штуцера. И это глубинное понимание процесса с лихвой компенсировало их некоторую физическую медлительность и неловкость.

Грохот стоял непрерывный. Вскоре каждый из присутствующих сделал не менее пяти выстрелов. Я сверился с брегетом: на всю серию ушло чуть больше полутора минут. Отличный результат для нарезного ствола.

– Всё, достаточно! – громко скомандовал я сквозь пороховой чад, дублируя приказ поднятой вверх ладонью.

Сквозь звон в ушах я услышал, как Ломоносов недовольно буркнул что-то нечленораздельное, но, судя по интонации, весьма матерщинное. Этому огромному детине, в котором вдруг взыграло уязвленное детство, попросту не дали выстрелить лишний раз, да и заряжено его ружье, по его мнению, было хуже остальных.

– Господин Ганнибал, проведите анализ стрельб и доложите мне, – повелел я, властным жестом забирая у насупившегося Ломоносова тяжелую, еще пахнущую пороховой гарью заряженную винтовку. – Стой! Дай-ка и я выстрелю разок.

Я привычно вскинул оружие, прикладывая приклад к плечу. Чуть склонил голову, намереваясь прижаться щекой к гладкому дереву ложи, чтобы поймать мушку на срез прицела… и тут же замер, осененный внезапной и очень неприятной мыслью.

Стоп. Если это нарезное оружие, бьющее на огромное расстояние, то для точного выстрела стрелок обязан тщательно выцеливать мишень. А значит – плотно прижимать лицо к прикладу. Но ведь замок-то кремневый!

При спуске курок высекает искру, на полке вспыхивает затравочный порох, давая форс пламени прямо перед лицом стрелка. При обычной, неприцельной пальбе из гладкоствола это полбеды. Но здесь… Здесь нужно срочно что-то думать. Какой-то отвод пороховых газов, или хотя бы защитный щиток из тонкого металла вокруг полки. Иначе сжигаемый заряд будет методично бить стрелку прямо в правый висок или выжигать глаза.

А как научить солдат стрелять метко, если каждый выстрел сопровождается инстинктивным страхом ослепнуть? Никак. Никакая муштра не заставит человека не жмуриться, когда у него перед самым зрачком взрывается порох.

Нет, теоретически стрелять можно и так, но риск огромен. Я бы, например, не хотел рисковать ни своими глазами, ни жизнями своих верных людей. Если не ослепнешь при первом выстреле, так зрение точно выбьет при десятом. Нужно дорабатывать конструкцию.

Результатов пришлось ждать не меньше получаса. Мишени стояли далеко. Всё это время мы не теряли праздно. Я крутил в пальцах отлитую свинцовую пулю новой формы, горячо обсуждая с Нартовым, как наладить ее массовое производство и насколько реально организовать литье прямо в полевых условиях. Ломоносов, быстро забыв свои обиды, то и дело вклинивался в разговор, сыпля химическими терминами и предлагая свои варианты сплавов.

– Что скажешь, Мориц? – спросил я своего будущего зятя.

– Такое осмыслить нужно, ваше величество. Но… ежели подойти на конях, сделать стрельбы с трех сотен шагов… скочить в седла… Так можно бить не только степняка, любого. Три сотни таких драгун полки разбивать станут, – думал в нужном направлении он.

– Подумаешь, все опишешь, придешь ко мне с соображениями и записями, как использовать такое преимущество в бою. Там и обсудим, – сказал я.

Такой принцип работы я и стараюсь вводить. Сперва пусть над проблемой подумают сами, чтобы мои слова, мысли, приказы, ложились на благодатную, удобренную почву. И толк будет. Уж куда больше, если я станут только навязывать свое видение. Да и было бы оно исключительным. А так… Знаю по верхам, да из будущего. А нынче и реалии другие и люди мыслят иначе.

Наконец принесли пробитые мишени. Результат превзошел даже мои ожидания. Оказалось, что мы уверенно клали пули на триста пятьдесят шагов, при этом свинец навылет пробивал толстенную сосновую доску – в моем времени ее бы классифицировали как «сотку».

А это означало одно: на таком расстоянии заряд легко пробьет любой суконный мундир и амуницию. Враг будет гарантированно убит или тяжело ранен. И это на дистанции свыше трехсот метров! Стрелять еще дальше здесь, на полигоне Зимнего сада, было просто физически невозможно – иначе пришлось бы выцеливать случайных прохожих на другом берегу Невы, развлекаясь в стиле съехавшего с катушек снайпера.

Я повернулся к своему крестнику. Лицо мое окаменело.

– Значит так, Абрам Петрович. Слушай мою волю. Отправляешься самолично в Тулу. И очень быстро. Организуешь там изготовление подобных пуль и новых штуцеров. В строжайшем, абсолютно секретном порядке!

Ганнибал вытянулся по струнке, пожирая меня преданными глазами.

– Никто, кроме самих мастеров, не должен даже догадываться, что это такое. Возьмешь с каждого подписку о неразглашении. Припугнешь хорошенько – чтоб до икоты боялись проболтаться! Я отряжу с тобой двух-трех цепных псов из Тайной канцелярии – пусть негласно следят за порядком и настроениями. Задача: через два месяца у меня должен быть полностью укомплектованный отряд. Минимум две сотни стрелков с таким оружием. Если не хватает мощностей произвести столько стволов – расширяй производство, мобилизуй всех. Я даю тебе чрезвычайные полномочия. Действуй, Абрам Петрович. От того, как ты сейчас сработаешь, зависит исход всех наших предстоящих войн. Понял меня?