Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Я отпустил бледного, загруженного сверх всякой меры Посошкова. Устало потер воспаленные, режущие от недосыпа глаза. Мысль о том, чтобы пойти в свои покои и просто рухнуть на кровать, казалась невероятно соблазнительной. Но ноги, словно обладая собственной волей, понесли меня в совершенно другом направлении. По гулким, слабо освещенным коридорам дворца – в соседнее крыло. Туда, где за тяжелыми дверями в душной лихорадке металась моя дочь Наталья.

В полумраке коридора, прямо у входа в ее покои, от стены отделилась знакомая, богато одетая фигура.

– Ваше Императорское Величество… – низко, почти касаясь пола напудренным париком, поклонился мне Меншиков.

Он дежурил здесь, как побитый пес под дверью хозяина.

– Алексашка, сегодня я тебя не приму, – глухо, надтреснутым от усталости голосом бросил я, не сбавляя шага. – Мы с тобой всё уже обговорили. Езжай и занимайся тем поручением, что я тебе дал.

Потом посмотрел на Василия Суворова.

– Почему посторонние у моих покоев? – строго спросил я.

– Так ваше величество, ваше дозволение было у Александра Даниловича, – сказал растерянно майор.

– Уже нет, – отрезал я. – Все вопросы мы решили.

– Государь, мин херц, дозволь быть рядом с тобой на войне! Да лучше пусть меня в бою убьют за тебя, чем позор такой! – выкрикнул Меншиков.

Я прошел мимо, даже не взглянув на него, но краем глаза заметил, как поникли его плечи. Алексашка старался. Боже, как же он отчаянно старался вернуть мое расположение! В минуты минутного малодушия и смертельной усталости я даже подумывал простить его окончательно. Его таланты были неоспоримы. Но нет… И служба его главная – это сотворить по истине чудо на Востоке.

Знаю я Меншикова, он сейчас так мотивирован, что лишь ему подвластно будет сделать невозможное и вернуть Россию в повестку международных отношений на Дальнем, и не совсем «дальнем» Востоке. Вот пусть голодным и отправляется. Все слова сказаны, добавить нечего.

С тех пор как я натравил его на проворовавшихся чиновников, он рыл землю носом. При его непосредственном участии за последний месяц были вскрыты такие многоуровневые коррупционные схемы, о которых я даже не подозревал. Десятки казнокрадов уже лишились своих постов и выплачивали колоссальные штрафы, пополняя тощую казну.

В этом была злая, циничная ирония. Величайший вор всея Руси лучше всех на свете знал, где именно другие воры прячут деньги. И сейчас этот цепной пес рвал чужие глотки, чтобы снова заслужить право стоять по правую руку от трона. Но условие было объявлено.

Глядя на поникшего Алексашку, я думал совсем о другом. Перед моим мысленным взором расстилалась карта империи, уходящая далеко за Урал. Я отчетливо видел и понимал: если Россия в самое ближайшее время не встанет твердой, окованной железом ногой в Средней Азии, если не начнет играть первую скрипку в запутанных делах Востока, играя на кровавых противоречиях империи Цин и Джунгарского ханства – то и богатейшего Амура нам не видать как собственных ушей. Ни в этом десятилетии, ни через века. Геополитика не терпит пустоты.

И все же я обернулся. Нет, не я, а тот Петр, который сильно хотел простить друга. Я поддался в этот раз порыву.

Я перевел тяжелый взгляд на Меншикова.

– Иди с глаз моих, Саша, – глухо, но с металлом в голосе произнес я. – Но запомни: к осени я жду от тебя окончательного плана и первых результатов по Хиве. Мы должны жестоко отомстить за князя Бековича-Черкасского и всех тех наших людей, кто был подло обманут и вырезан в хивинском походе. Восток подобного не прощает, и никто нас там уважать не будет, пока мы, прежде всего, не смоем этот позор кровью. Выполняй.

Взяв себя в руки, отмахнулся от старого соратника, словно от назойливой мухи, и толкнул дубовую дверь.

Полумрак спальни Натальи Петровны встретил меня запахом жженого воска, сухих трав и той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в комнатах тяжелобольных.

Здесь собрались все. Наверное, кощунственно и неправильно так говорить, но эта страшная болезнь, поставившая мою дочь на край могилы, пошла на пользу нашей разрушенной семье. Милая, добрая, всеми любимая Наташа словно магнитом сплотила нас вокруг своей постели.

Из кресла у изголовья плавно поднялась женщина в темном платье. Лицо ее осунулось, под глазами залегли глубокие тени.

– Ваше Императорское Величество… Я безмерно благодарна вам за то, что вы дали мне возможность быть рядом с дочерью в эти дни, – тихо, со строгим придворным поклоном произнесла Екатерина Алексеевна. Всё еще пока моя жена перед Богом и людьми, но давно чужая мне женщина.

Я поморщился, словно от зубной боли.

– Катя, избавь меня от этих высокопарных слов. По крайней мере, здесь. Да, ты мне больше не жена, – голос мой прозвучал устало, но мягко. – Но от этого ты не перестала быть матерью для Наташи. И твое место, конечно же, рядом с ней. Никак иначе. Сядь.

Я обвел комнату взглядом и нахмурился, заметив в дальнем углу мальчишку. Мой внук, будущий Петр II, переминался с ноги на ногу, теребя кружевной манжет. Прямо сейчас он должен был грызть гранит науки, ну или, судя по времени, скакать в манеже – по расписанию у него значилась верховая езда.

– А ты почему здесь отсиживаешься? – строго спросил я, шагнув к нему.

– Так, Ваше Величество… дедушка… – забормотал Петр, испуганно вжимая голову в плечи. – Было дело… я попробовал просто…

Он запнулся, не зная, как оправдаться за прогул. И тут со стороны кровати раздался тихий шорох. Наташа, бледная, почти прозрачная, слабо улыбнулась, приподнимаясь на подушках.

– Ваше Императорское Высочество, – ее голосок прозвучал слабо, но в этой ангельской чистоте звенела сталь, – как говорит наш батюшка: стране нужен Великий правитель. Так что ступайте в манеж, сударь. И учитесь величию.

Она едва заметно повела тонкой рукой. Сказала – и Петра словно ветром сдуло. Он поклонился и пулей вылетел за дверь.

Я замер, пораженный. Это какое же колоссальное влияние сейчас имеет моя болезненная, хрупкая дочь на всю Россию? Ведь она, пусть наверняка о том и не догадывается, может свить веревки из сурового самодержца. Одним своим ласковым словом она способна вертеть мною как угодно. А значит, через меня – и всей империей.

Сглотнув подступивший к горлу комок, я резко развернулся и ухватил за рукав камзола стоявшего поодаль лейб-медика Блюментроста. Отволок его в сторону, подальше от кровати.

– Как она? – прошипел я ему в самое лицо, вглядываясь в бегающие глаза доктора.

– Ваше Величество… – заблеял Блюментрост, вытирая лысину платком. – Я боюсь давать точные прогнозы. Я уже докладывал как-то на прошлой неделе, что принцесса выздоравливает, а потом случился криз… Но сейчас… сейчас ей и вправду сильно лучше. Жар спал.

Я схватил его за грудки, смяв дорогой шелк камзола.

– Жить будет? – напирал я, чувствуя, как бьется жилка на виске.

– Да, Ваше Величество! Вне всяких сомнений! – выпалил доктор, сжимаясь от страха. – Кризис миновал!

Я медленно разжал пальцы и выдохнул. Сердце пропустило удар и забилось ровно.

– Ну, тогда и ты поживешь, – мрачно пошутил я, одергивая его измятый воротник. Блюментрост нервно сглотнул. – Еще… измазывайте ее тертым хреном. Он должен выводить всякие нечистоты и хворь с тела.

– Так уже, ваше величество. Пробовали все, даже такое невежество, – сказал доктор.

– И правильно… Но все, чем в предь удумаешь лечить дочь мою, со мной согласовать. А теперь к делам. Доклад мне по вакцинации отчего в срок не предъявил! Где он?

– Так я же здесь, Ваше Величество, при больной неотлучно… – попытался оправдаться медик.

– А доклад должен быть у меня на столе! – отрезал я, возвращаясь в привычное русло жесткого администратора. – И не просто отписка. Я жду твои подробные соображения о том, как использовать куриные яйца для выращивания и добычи вакцины. Я тебе схему расписал? Расписал. Думай, как это в лаборатории воплотить!

Блюментрост заморгал. Идея инкубации вирусов в куриных эмбрионах для него, лекаря восемнадцатого века, звучала как колдовство или откровенный бред, но спорить с императором было себе дороже.

– Будет исполнено, Ваше Величество, – обреченно вздохнул он.

– Ищи себе мудрых помощников, Лаврентий, – уже спокойнее сказал я. – Нанимай смышленых студентов, передавай им часть своих рутинных обязанностей. Вот и вся тайна того, как успевать исполнять волю мою и при этом спать по ночам.

Я оставил озадаченного медика переваривать азы делегирования полномочий и на цыпочках подошел ближе к кровати. Опустился на край постели, взял в свои большие, мозолистые ладони маленькую горячую ручку дочери.

– Что там, батюшка? – шепотом спросила Наташа, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде плескалась робкая надежда. – Медик сказал, что я буду жить?

Я наклонился и поцеловал ее в бледный лоб, чувствуя, как отпускает, растворяется свинцовая тяжесть последних недель.

– Еще как будешь, милая, – радостно, почти мальчишеским тоном заявил я. – Еще как будешь!

* * *

Петербург.

10 апреля 1725 года.

Дела военные, постоянные сводки о перемещении полков и расчеты снабжения тянули на себя всё мое внимание. Но разум диктовал иное. Я сидел за массивным столом, заваленным картами, и заставлял себя переключиться на другое дело. Возможно, сейчас оно было куда важнее любой кампании. Приближалась посевная. И от того, как мы к ней подготовимся, зависело, будет ли империя голодать следующей зимой.

На краю стола высилась стопка еженедельных докладов от губернаторов. Всех, кроме только особо дальних, сибирских. Я ввел это правило недавно: каждый наместник обязан был лично отчитываться, что конкретно сделано во вверенной ему губернии за прошедшие семь дней, и какой реальный эффект это принесло.

Разумеется, я понимал издержки. Содержание огромного штата курьеров, скачущих по разбитым трактам из концов империи в столицу, влетало казне в копеечку. Возможно, для самой эффективности управления это пока приносило больше суеты, чем пользы. Но эта мера, как минимум, заставляла неповоротливых бояр шевелиться или хотя бы развивала их фантазию.

И фантазия их порой била ключом. Читая очередную отписку, полную канцелярского елея и пустых фраз о «неустанном бдении», я с раздражением брал перо и размашисто выводил резолюцию прямо поверх текста: «Еще раз пришлешь подобную чушь – поедешь губернаторствовать на Сахалин». Впрочем, тут же зачеркивал.

Сахалин я в официальных бумагах не упоминал. Кажется, наши славные мореплаватели его еще толком не открыли и на карты не нанесли, не поймут. Я исправлял: «…в Охотск». Одно это слово, отдающее морозом, каторгой и цингой, напрочь отбивало у любого вельможи охоту врать мне или игнорировать мои прямые требования.

А Охотск, если бы я туда, действительно ссылал всех нерадивых, стал бы самым густонаселенным городом России.

Да, это ручной режим управления. Худший из возможных сценариев, в корне неправильная организация государственной машины. Но сейчас мне нужно было учинить эту встряску, чтобы своими глазами увидеть компетенцию тех, кто сидит на местах по всей России. И картина вырисовывалась предельно ясная. В голове уже лежал готовый список тех, кого нужно гнать в шею при первой возможности, кто лишь просиживает штаны на своем месте, имитируя бурную деятельность.

Нужно только понять, кого на их место направить. Заменить одни «штаны», другими, но пожиже – это пусть на самое дно.

Я всерьез думал учредить Министерство сельского хозяйства. Но быстро понял, что сажать в кресло некого. Предложи я этот пост кому-то из знатных родов или даже тем ловким выскочкам, что сделали карьеру лично при мне – никто бы не согласился. В их понимании это было кровным оскорблением.

Они готовы были пойти на плаху, интриговать, рисковать состоянием, лишь бы их честь не была попрана назначением на должность «главного по навозу». Поразительное лицемерие. Ведь не в крепостные же я их зову. Вся их сытая жизнь строится на сельском хозяйстве. И далеко не всегда приказчики тянут на себе всю работу: многие помещики весьма деятельно вникают в дела, торгуются за зерно и развивают собственные поместья. Но называться министром? Ни за что.

Нет, я бы мог заставить, напомнить, что они – все мои холопы. Но нужен же человек дела, который дышать станет проблемами и решать их, а не пить горькую, жалея себя, что назначен говноначальником.

В итоге функции этого нерожденного министерства пришлось взвалить на себя.

Я поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Канцлер Остерман сидел поодаль, приготовив бумагу.

– Писать не нужно… на то есть у меня. А ты, Андрей Иванович, слушай и думай, – скомандовал я, глядя в окно на серые улицы. – Каждое губернаторство повинно немедленно начать создавать крепкие крестьянские хозяйства. Подробный образец и регламент коих будет передан каждому из губернаторов.

Остерман кивнул, его перо сухо заскрипело по бумаге. Теперь его задача как канцлера Российской империи – взять эту заплывшую жиром губернаторскую братию за жабры и начать с ними работать вплотную.

Но бумагам в России верят мало. Нужен был человек, который будет бить по рукам на местах. Своего рода «око государево». Таким ревизором я назначил Артемия Волынского. Человек молодой, невероятно перспективный, жесткий и хваткий. Он должен был разъезжать по губерниям и лично проверять, как исполняются указы.

Я не питал иллюзий. Волынский и сам был вор. Но перед назначением мы смотрели друг другу прямо в глаза, и разговор был предельно откровенным. Уговор строился на простой математике: какую сумму казнокрадства он выявит и сможет доказать у других, с той и получит свою законную долю в карман.

Цинично? Да. Но других рычагов, чтобы мотивировать людей на поиск чужой недостачи, у меня попросту не было. В этой стране простые слова о долге давно не действуют, к прямым угрозам все привыкли. Менять будем. И уже появляются люди, которые служат за совесть. Но их мало.

Между тем, каждый чиновник готов рискнуть головой ради того, чтобы получить чуть больше выгоды. Значит, я буду использовать их алчность как рабочий инструмент.

– С каждой губернии повинны мне предоставить в следующем году не менее двадцати пудов отменной картофелины. И размером она должна быть не меньше, чем вот этот кулак.

Я сжал правую руку и тяжело опустил ее на столешницу.

– А ежели подобного нероду не будет, то виновный губернатор повинен лично явиться в столицу, дабы этот самый кулак выбил ему зубы. Записали?

Петр Скорняк, сидевший во главе стола со своей писарской командой, замер. Его перо остановилось на полпути к чернильнице. Он поднял голову и бросил на меня короткий, удивленный взгляд.

Я лишь усмехнулся. Да, тон вышел совсем не канцелярский. Но именной указ императора вполне может звучать и так. Это закон нужно формулировать сухо, задавая строгий тон юридическому языку и всему делопроизводству империи, а прямой приказ должен в первую очередь пугать и заставлять шевелиться.

– Пиши дальше, – скомандовал я, прохаживаясь вдоль длинного стола. – Весь навоз, прочие отходы жизнедеятельности – как животных, так и человеческие – собирать. Птичники расчищать под метелку. Всё это добро разбавлять водой да соломой и щедро поливать поля, прежде чем посадить что-либо.

Конечно, крестьяне и без моего монаршего ведома знают, что землю нужно удобрять. Но когда до меня дошли доклады, что далеко не во всех уездах мужики регулярно пользуются даже такими простыми природными средствами, я понял – нужен пинок сверху.

Еще три недели назад, в прошлом обращении к губернаторам, я жестко потребовал начать сбор печной золы и навоза к посевной. Если теперь выйдет еще один прямой указ, есть шанс, что урожайность мы всё-таки поднимем.

– Выходит, Ваше Величество, что мы сильно выиграем в торговле картофелем? – раздался голос сбоку.

Иван Посошков шагнул из тени к свету канделябров. Я держал его при себе почти постоянно, таскал за собой повсюду. Вникая в мои решения, слушая мои объяснения, он должен был понять логику государственного управления. Если мы хотим форсировать создание Государственного банка и построить настоящую финансовую систему, а не жить в условиях хаотичного оборота медной и серебряной монеты, Посошков обязан видеть все процессы изнутри.

– Да, Иван, ты ухватил суть, – я остановился и посмотрел на него. – Губернаторам ничего не останется, кроме как присылать людей сюда, в Петербург, чтобы закупать у казны картошку на посев. Мы снимем с этого отличные деньги. Главная задача сейчас в другом. Голландские торговцы должны привести нам три полных корабля этого овоща. Нужно провернуть всё так, чтобы они не прознали про наш внутренний спрос и продали груз мне по старой цене. А если начнут ломить цену – пускай разворачивают паруса и плывут обратно. Обойдемся.

Я отвернулся от Посошкова и подошел к огромной карте империи, висевшей на стене.

Сельское хозяйство для России сейчас было куда важнее любой мануфактуры или металлургического завода. У нас огромные, бескрайние просторы. Если в моем прошлом, в начале двадцатого века, империя будет задыхаться от перенаселения и крестьянского малоземелья, то сейчас проблема была ровно обратной.

Нам критически не хватало людей. Огромные территории, формально числящиеся за короной, пустовали. Взять то же Поволжье: земли там отличные, чернозем, но стоит отъехать от крупных рек на пятьдесят верст вглубь степи – и всё, пустота. Ни одного двора. Мы не осваиваем то, что уже имеем.

Я снова повернулся к писарям. Скорняк уже обмакнул перо в чернила, готовый фиксировать каждое слово.

– Пиши дальше. Посему повелеваю: губернаторы, под строгим надзором генерал-губернаторов, обязаны вести точный погодный отчет о том, сколько новых дополнительных земель они освоили и пустили под плуг. Казенных, державных крестьян в их распоряжении для этого достаточно. Если же людей или тяглового скота не имеется – незамедлительно сообщать в столицу.

Я выдержал короткую паузу, глядя на сутулые спины писарей.

– Невыполненные работы по посевной будут приравниваться к государственной измене и казнокрадству. Точка. Давай на подпись.

Я подошел вплотную к огромной настенной карте империи. Палец медленно скользнул по извилистой синей вене Волги, спускаясь ниже, туда, где раскинулись бескрайние, пустые степи.

– Мало людей у нас, – глухо произнес я, скорее обращаясь к самому себе, но в тишине кабинета голос прозвучал весомо. – Крайне мало.

Я резко обернулся к Остерману.

– Нам нужна государственная программа привлечения колонистов. Думайте, Андрей Иванович, как заманивать сюда французских гугенотов, бегущих от притеснений, или английских католиков. Да мне плевать, кто они и какому богу молятся! Нам нужно срочно осваивать Поволжье и идти дальше, в Дикое поле. Земля там тяжелая, спрессованная веками, но если ее поднять и начать обрабатывать – она окажется плодородной донельзя.

Я снова зашагал по кабинету, отмеряя шагами расстояние от окна до дверей. Писари во главе со Скорняком сидели тихо, ожидая продолжения.

– Далее. Пишем указ в Тулу, – я остановился и посмотрел на Петра. – Демидов предварительные указания уже получил, в Нижний Новгород курьер ушел вчера. Но пиши слово в слово: в Москве надлежит незамедлительно организовать казенный склад. Там должен быть постоянный запас добрых железных плугов, кос и всего необходимого инвентаря для посевной.

Скорняк заскрипел пером. Я смотрел на его согнутую спину и прекрасно понимал: с нашей нынешней непролазной грязью на дорогах, отвратительной коммуникацией и еще более скверной логистикой успеть к этой весне не выйдет.

Создать сеть крупных государственных складов, откуда губернаторы могли бы брать инвентарь в аренду с условием возмещения поломок, за пару месяцев невозможно. Но я должен был заложить фундамент прямо сейчас. Поднять вековую целину нижнего Поволжья деревянной сохой – это утопия. Эту землю не вскрыть без тяжелого отвального плуга и упряжки из двух мощных волов.

Пока я закладывал лишь самый мизерный базис. Но вникать в это я собирался жестко и постоянно. Губернаторы, которых я посажу на места, еще застонут от моих требований. Но всем своим административным ресурсом я выдавлю из них ту дремучую темноту, которая не дала стране вовремя сделать рывок. Мы возьмем лучшее от Колумбова обмена. Внедрим культуры, которые дадут урожай даже тогда, когда рожь и пшеница сгниют на корню.

– Отдельным письмом в типографию, – я подошел к столу и оперся на него кулаками. – В следующей газете подробно расписать выгоду картофеля. Прямо указать: гнать спирт из земляных яблок выходит в разы дешевле. Упомянуть, что сертифицированные медные перегонные кубы можно приобрести у казны, а тем, кто гонит из картофеля, будет снижен процент на продажу алкоголя.

Картошку пускать на спирт не так жалко. А вот перегонять зерно я запрещу категорически. Как минимум на ближайшие пару лет. Сводки из Тайной канцелярии лежали в ящике моего стола: империя пила изрядно. Ввел я моду, твою мать. Но полбеды… если пили пшеничную, то зерна на хлеб не хватало.

Так что этот алкоголизм, пусть и не сравнимый по масштабам с тем, что в покинутом мной будущем, но все равно напрямую бил по продовольственной безопасности. Лучшая пшеница, вместо того чтобы идти на хлеб, уходила на производство посредственного хлебного вина, пока крестьяне недоедали.

Продуктивность нашего сельскохозяйственного труда оставалась пугающе низкой. Урожайность «сам-четыре» – когда на одно посеянное зерно собирали четыре – считалась здесь вполне приемлемой, а то и хорошей.

Я не мог понять, как страна вообще выживает при такой отдаче от земли. Далеко не везде дошли даже до элементарного трехполья. На северах и в Сибири до сих пор жгли леса под пашню, занимаясь варварским подсечно-огневым земледелием.

И главным инструментом империи всё еще оставалась деревянная соха. Жалкая палка, которая лишь царапала верхний слой, не переворачивая пласты земли, истощая почву год за годом.

– Пиши, Скорняк, – голос мой стал жестким, стальным. – Я хочу видеть чертежи новых плугов к концу недели. Хватит ковырять землю щепками.

Да о чем тут вообще говорить, если обычная литовка – та самая коса, которой я сам в юности махал на сенокосе, – только-только начала приживаться в России. Ее завез Петр, но даже его неукротимого напора не хватило, чтобы вбить в головы очевидное: один мужик с правильной косой в руках способен заменить в поле десяток баб с серпами.

А ведь коса – это не просто железка на длинном древке. Это сено. Много сена. Это реальная возможность держать зимой крупный рогатый скот, не пуская его под нож по осени от бескормицы. Это скорость уборки урожая. В нашем климате, где счет идет на дни, скорость решает всё. Если мешкать с жатвой, может ударить град, могут зарядить затяжные осенние дожди, и тогда хлеб просто сгниет на корню.

Но главное – это люди. Вернее, женщины. Сейчас большая толика тяжести полевых работ ложится на их плечи. Я, вернее мой реципиент, видел это своими глазами: с раннего рассвета до позднего заката они стоят в поле, согнувшись в три погибели, методично срезая стебли.

Этот рабский, монотонный труд выкашивает здоровье подчистую. К сорока годам русская крестьянка превращается в сгорбленную, высохшую старуху с сорванной спиной. И о каком демографическом взрыве может идти речь? Да, рожают, но сами бабы кволые и детишки часто такие рождаются, не выживают. А мне люди нужны!

Для меня, человека из другого времени, это было не просто дикостью – это был личный вызов. Если я действительно хочу сделать для этой страны что-то хорошее, нужно начинать с базы. С того, чтобы женщины перестали калечить себя из-за отсутствия нормального инструмента.

Работы предстоял непочатый край. Не будь этой проклятой войны, я бы половину армейских кузниц и мануфактур немедленно перевел на штамповку сельскохозяйственного инвентаря. Но пока приходилось выкраивать ресурсы по крохам. Я уже отдал распоряжение о закладке нового завода под Петербургом. Да и петрозаводские мощности пора было расширять, переводя часть производственных линий на мирные нужды.

– Пожалуй, на сегодня всё, – устало произнес я, отбрасывая перо на стол и массируя виски.

Солнце за окном еще не начало клониться к закату – едва перевалило за полдень. Но я был на ногах с пяти утра, и проделанного объема работы с лихвой хватило бы на неделю спокойной канцелярской жизни. Если бы на этом обязанности государя и отца заканчивались, я бы счел этот день почти выходным.

Но расписание было забито до позднего вечера. Буквально через полчаса мне предстоит выдержать семейный совет – на повестке дня стояла организация свадьбы Анны. А после этого, уже за закрытыми дверями кабинета, я буду заслушивать тайный доклад Феофана Прокоповича. Нужно четко понимать, как идет подготовка к его избранию на патриарший престол, кто мутит воду среди духовенства и какие ниточки нужно дернуть. Дел хватало. Государь не имеет права останавливаться ни на минуту.

И всё же, сквозь всю эту бесконечную государственную рутину пробивалась одна простая, совершенно человеческая мысль. Я поймал себя на том, что смотрю в пустоту, желая, чтобы одна конкретная женщина сейчас находилась здесь, в этом кабинете.

Как там моя Машка?

Ее последнее письмо пришло из Флоренции. Она писала с восторгом, прозрачно намекая, что скупила целую партию полотен итальянских мастеров пятнадцатого и шестнадцатого веков. Будет крайне любопытно взглянуть, какие именно шедевры она привезет в наши стылые северные широты. Из Италии ее маршрут лежал в Мадрид, а оттуда – прямиком в Амстердам. Куракин, Борис Иванович, уже должен был получить указания и он во Франции найдет то, что я непременно хочу видеть в Русском музее.

Я подошел к окну, глядя на вымощенный камнем двор. В ответном письме я приказал Маше не задерживаться. Пусть оставляет вместо себя поверенных, нанимает агентов, делает что угодно, но возвращается в Петербург как можно быстрее.

Я не стал прятаться за протокольными фразами. Так прямо и написал: я скучаю.

И я, действительно, скучаю, хотя казалось дел столько, что и времени подумать о личной жизни нет.