Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Толпа завороженно слушала свидетелей чуда.

Самый бойкий из приведенных мужиков – кряжистый, с обветренным лицом – вдруг запнулся. Он бросил на меня затравленный, полный сомнения взгляд, молчаливо спрашивая: дозволено ли говорить всю правду? Ту, от которой кровь стынет в жилах?

– Говори как есть! Ничего не утаивай! – жестко потребовал я, так, чтобы слышала вся площадь.

Мужик сглотнул, повернулся к толпе и заговорил громко, с надрывом:

– Нас туда заперли и заставили за больными ходить! Мы гной за ними убирали, язвы их смрадные омывали! Мы тела их почерневшие своими голыми руками в телеги грузили да в известь сбрасывали! И из всех нас, кто там был, из дюжины человек, прибрался только один! Остальные, да, маялись животом, слабость чувствовали, горели но живы остались! Все до единого живы! И язв не было. А у кого и случились, то небольшие, как и оспе ветряной.

– Да как же так⁈ – выкрикнул всё тот же горластый мужик из толпы, видимо, поняв, что царь дозволяет задавать вопросы. – Всем же ведомо: кто хоть рядом с оспой чумной постоял, кто вздохнул один воздух с зараженным – тот непременно сам сгниет!

Я мысленно усмехнулся. Любопытство этого крикуна работало на меня лучше сотни проповедей. Он стал идеальным резонатором для моего спектакля, который сейчас разворачивался на глазах у петербуржцев. К слову, зевак больше не прибавлялось – я позаботился об этом заранее.

Район был уже плотно оцеплен гвардейскими пикетами. Дополнительные полки перекрывали улицы, стягивая кольцо. Еще немного, и здесь яблоку негде будет упасть от блестящих штыков. А поодаль, в свинцовых водах канала, огибающего Петропавловскую крепость, уже маячили лодки с вооруженными солдатами. Мышь не проскочит.

Люди верили. Самым железобетонным аргументом, сломавшим их сопротивление, стали не медицинские факты, которые они всё равно не понимали, а то, что и я, и мои подопытные крестились размашисто, истово, не корчась и не шипя от «бесовской ломки».

А еще – страх. Сейчас толпу пожирал липкий, первобытный ужас. Люди судорожно меняли ориентиры. Секунду назад они готовы были рвать на куски «царя-Антихриста», а теперь их взгляды тяжелели, наливаясь кровью, но смотрели они уже в другую сторону. Я видел, как десятки злобных глаз буравят попа Иону. А тот стоял на телеге ни жив ни мертв, уже плотно зажатый в клещи переодетыми гвардейцами.

Виноватый был найден.

Гнев, клокотавший внутри меня, требовал жестокого, средневекового, нечеловеческого финала. И я, человек двадцать первого века, чье сознание сплавилось с душой деспота, принял это решение.

– Так вот они перед вами! – мой голос хлестнул по толпе, как удар плети. Я ткнул пальцем в сторону Ионы и сжавшегося епископа. – Вот истинно рогатые, что смутили умы ваши! Вот те, кто жаждал крови вашей!

Я шагнул еще ближе, нависая над толпой.

– Примите же сами решение, люди! Верноподданные ли вы империи моей⁈ Верны ли вы мне, Помазаннику Божьему, спасенному самой Пресвятой Богородицей⁈ Мне, истинному православному, что хмельное пить бросил, что даже на ассамблеях своих больше над верой латинянской не насмехается, пусть и ложной⁈ Мне, которому Господь Бог открыл истину и даровал спасение для всей Руси⁈

Я выдержал театральную паузу, позволяя каждому слову впечататься в их мозги.

– Так покарайте тех, кто вас смутил! Кто вел вас на плаху! Кто жаждал, чтобы я самолично рубил вам головы топором за бунт ваш! Решайте сами, что с ними делать! – бросил я и замолчал.

Над площадью повисло тяжелое, вязкое молчание. Толпа еще не была готова перешагнуть черту. Ей нужен был детонатор.

Я едва заметно скосил глаза на Корнея и, почти не разжимая губ, бросил короткий приказ:

– В толпу. Заводи их. Кричи, чтобы рвали попов на куски, а передо мной – на колени и каяться. Выполнять.

Корней коротко, жестко кивнул. Он махнул Степану, одному из самых свирепых своих бойцов, и они вдвоем, словно тени, скользнули в гущу людей. На них никто не обратил внимания – все тысячи глаз были намертво прикованы ко мне, застывшему в ожидании.

– Разорвать рогатых!! – вдруг дико, исступленно взревел из центра толпы голос Корнея. – Крови нашей захотелось, гниды⁈ Детишек наших кровь испить возжелали на распятиях⁈

– Смерть им! Во имя Господа нашего!! – тут же подхватил бас Степана.

Я едва заметно, буквально на миллиметр, дважды кивнул головой. Это был условный сигнал для всех моих тайных агентов, растворенных в людском море.

И тут началось. Десятки глоток одновременно ударили со всех сторон:

– Покарать смутьянов!! – Ряженые они! Не рукоположенные! Бесы в рясах! – На народную погибель нас вели!! Рви их, братцы!!

Толпа, получив индульгенцию от самого царя и заведенная криками агентов, взорвалась. Слепая ярость, помноженная на животный страх перед государевым гневом, сорвала все тормоза. Людская масса, ревя, как раненый зверь, хлынула к телеге.

Конечно, в этой обезумевшей массе были люди, которые прекрасно знали в лицо и Иону, и Ростовского владыку. Но их одинокие, испуганные выкрики о том, что это действительно рукоположенные священники, мгновенно утонули в грозном, смертельном реве толпы, опьяненной собственной безнаказанностью и царским прощением.

Толпа – это страшная, безликая сила. И сейчас этот многоглавый зверь, получив команду «фас», желая любой ценой покаяться перед государем и просто выжить, осознав, как жестоко его обманули, рванулся вперед. Я поспешно отступил – нет, отскочил в сторону, укрываясь за глухой, монолитной стеной подоспевших гвардейцев, чтобы не попасть под безжалостный каток народного гнева.

Попа Иону и епископа Ростовского растерзали. Разорвали в клочья, почти в буквальном смысле этого слова. Их с воем смели с телеги, затоптали, вбили в весеннюю грязь. Я слышал треск рвущейся ткани, глухой хруст ломаемых костей и влажные, чавкающие удары, которые тонули в первобытном реве. Им не дали даже шанса на предсмертную молитву.

Суд свершился. И этот суд был кровавым, быстрым и показательным.

Я отвернулся от того жуткого месива, что осталось лежать у телеги, и сделал знак рукой стоявшему всё это время позади меня человеку.

Смертоносная вишенка на торте дождалась своего часа.

– Твой выход, Феофан Прокопович, – жестко, с металлом в голосе скомандовал я, глядя в умные, проницательные глаза будущего русского Патриарха. – Иди. Как пастырь людей православных, как их второй отец после меня, успокой паству свою. Остуди их гнев.

Архиепископ понятливо, с глубоким почтением склонил голову, готовясь шагнуть к измазанной кровью толпе.

– А потом, – я удержал его за рукав рясы, заставив посмотреть мне прямо в глаза, – как истинный христианин, прямо здесь, на этой площади, устрой молебен. За упокой душ тех оболганных рогатым нечестивцем людей, что по слабости своей сегодня едва не пали в геенну огненную.

Я выдержал ледяную паузу и добавил:

– И да не забудь в молитве своей упомянуть меня. Во здравие мое. Громко. Чтобы слышал каждый. И что патриарху на Руси быть!

Глава 7

Петербург.

13 марта 1725 года.

Гвардейцы, ощетинившись штыками, начали жестко оттеснять тяжело дышащую, одуревшую от собственной жестокости толпу.

Я стоял неподвижно и смотрел в сторону растерзанных смутьянов. Там, в весенней грязи, вперемешку с обломками досок от телеги, лежало то, что еще десять минут назад было епископом Ростовским и попом Ионой. Кровавое, бесформенное месиво из разорванных ряс и плоти. Я ждал. Ждал, что где-то внутри, на задворках сознания человека из другого века, шевельнется хотя бы тень сострадания. Жалость. Христианская богобоязненность или обычная человеческая тошнота от вида растерзанных тел.

Я честно простоял так секунд двадцать, словно монумент, не подавая ни единого признака бурной внутренней работы. Но нет. Ничего не екнуло. Ни одна мышца на моем лице не дрогнула. Внутри царил абсолютный, вымороженный холод целесообразности.

– За что боролись, на то и напоролись, – ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес я. И, резко развернувшись на каблуках, зашагал прочь от места самосуда, в сторону ожидавших карет.

Всё было сделано безупречно. Да, со стороны могло показаться, что это было безумием – Государю Императору в одиночку выходить к разъяренной массе, где в любой момент из-под полы мог сверкнуть нож или грохнуть выстрел. Но безопасность – это не сидение в золотой клетке. Безопасность – это умение читать шахматную доску на десять ходов вперед.

Я знал, куда иду. Всё происходящее на площади было чистой стихией. Организованность толпы только-только намечалась, она была рыхлой, истеричной. Никто – ни зачинщики, ни паства – не мыслили категориями высшего государственного террора. Никто из них даже в самом кошмарном сне не предполагал, что я возьму и лично приеду сюда. Будь они уверены, что мое Императорское Величество почтит их своим присутствием, они бы расставили стрелков на крышах. Нагнали бы боевиков с тесаками в первые ряды.

Но их планы посыпались еще до начала. Иуда дрогнул. Федор Лопухин, осознав, во что ввязывается, запаниковал и метнулся за защитой к своей высокородной родственнице – моей бывшей жене. Приполз просить укрытия, обещая сдать всех с потрохами в обмен на жизнь. Надо отдать Евдокии должное: может, в чем-то она и была недалекой, но тут сориентировалась хватко. Защищая клан, она отправила людей не к Антону Девиеру, главе Тайной канцелярии – инородцу она не доверяла, – а прямиком к Михаилу Михайловичу Голицыну. Расчет понятен: раз уж сдаваться, то только представителю древнего рода Гедиминовичей, аристократу до мозга костей.

Впрочем, система сработала. Боевиков Федора Лопухина в толпе оказались жалкие единицы. Да, сюда успел притащить своих людей Степан Лопухин, которого Девиер не успел взять сразу, а был он убит после того, как отдал приказ своим людям. Но это были крохи. А господа церковники… Епископ и его цепной пес Иона могли быть невероятно сильны в богословской риторике. Они могли воспламенять умы. Но они оказались абсолютными профанами в анатомии бунта. Они не понимали, как работает толпа. Не понимали, что стихией нельзя управлять с помощью молитв – ее можно только направить чужой кровью.

Я остановился на мгновение и оглянулся на свою свиту, застывшую в некотором оцепенении.

– Ну, чего стали? – бросил я, раздраженно поправив тяжелый рукав кафтана. – Следуем за мной. Работа только начинается.

Они вздрогнули, выходя из транса. И вот тут я увидел то, ради чего, в том числе, затевался весь этот смертельный спектакль. Это была еще одна, скрытая причина моего выхода к толпе. Я смотрел в глаза своих людей. В глаза каждого гвардейца почетного караула. В глаза генерал-лейтенанта Матюшкина. Даже старый лис Миних, этот каменный пруссак, казавшийся монолитной стеной, человеком без нервов и эмоций, – даже он сейчас смотрел на меня с суеверным, почти религиозным благоговением.

Они видели во мне не просто монарха по праву рождения. Они увидели живое божество. Хозяина жизни и смерти. Пусть теперь служат. И не только за страх, но за совесть и за честь принадлежать к свите такого Императора.

Не возгордиться бы, оставаться нужно с холодным рассудком. Но такое благоговение пьянит, отрывает от реальности, заставляет верить в свою исключительность. А это шаг к ошибкам, ибо нет нужды все действия тщательным образом исследовать и анализировать. Ведь у небожителя нет неправильных ходов.

Мы быстро двинулись к каретам. Гвардейцы вмиг выстроили плотный коридор, отсекая нас от зевак. Кольцо оцепления из ощетинившихся сталью солдат сдерживало тех, кто еще полчаса назад мог стать ядром кровавого русского бунта. Под сапогами хлюпала грязная вода каналов, но поступь моей свиты теперь была чеканной.

У карет, черневших лаковыми боками на фоне серого неба, состоялось короткое, жесткое, словно выстрел, совещание. Я не стал тратить время на расшаркивания.

– Ваши действия? – я вперил тяжелый взгляд в Девиера, требуя от главы Тайной канцелярии немедленных, конкретных решений. Оправдания меня не интересовали.

Антон Мануилович подобрался. Его лицо, бледное от напряжения, оставалось сосредоточенным.

– Ваше Величество, – Девиер говорил быстро, рубя фразы, – сейчас первоочередная угроза – политическая. Нужно немедленно добиться того, чтобы Святейший Синод и прочие высшие иерархи не обвинили вас в убийстве духовного лица. Если мы промедлим, они вывернут всё так, будто это Вы самолично, своими руками убили епископа Ростовского. Они назовут это мученичеством и объявят, что Государь делает очередной шаг по уничтожению Русской Православной Церкви.

Он был чертовски прав. Мертвые фанатики гораздо опаснее живых, если позволить им стать святыми. Поэтому нужно отречение их, чтобы иные иерархи осудили действия епископа Ростовского.

– Решение, господин глава Тайной канцелярии⁈ – грозно прорычал я, нависая над Девиером. Мой голос лязгнул металлом. Оправдания меня не интересовали, мне нужен был политический выход.

Антон Мануилович не дрогнул. Он выдержал мой тяжелый взгляд и отчеканил:

– Предлагаю собрать срочное заседание Святейшего Синода, Ваше Величество. Немедленно.

– Принимается, – коротко бросил я и резко перевел взгляд на стоящего по левую руку Павла Ягужинского, генерал-прокурора, государево «Око». – Тебе, Павел Иванович, задача иная. Составить все нужные бумаги. Дать правовую оценку, как все это соотносится с законами. Обосновать всё происходящее на площади как попытку государственного бунта. Никакого мученичества! Написать черным по белому: сами люди, простой православный люд, заслышав нелепые, богохульные и глупые обвинения против Помазанника Божьего, воспылали праведным гневом и растерзали смутьянов.

Ягужинский впился в меня взглядом, ловя каждое слово.

– И чтобы всё это немедленно ушло в печать! В газеты! – продолжал я давить. – Чтобы уже завтра к полудню по всему Петербургу читали про мой героизм, про выход к толпе и про то, как Государь милостиво помолился за упокой убиенных глупцов. А теперь о тех, кто просто стоял и ушами хлопал. Всех, кто присутствовал здесь, кто слушал этих рогатых ряженых, вместе с их семьями, чадами, домочадцами и челядью – в кандалы. И в Сибирь. Прямо завтра с обозами Меншикова и армейскими полками. Чтобы другим неповадно было даже тень сомнения в Государе иметь.

Ягужинский часто закивал, всем своим видом показывая, что алгоритм действий усвоен намертво.

– Не стой на месте! – рявкнул я так, что стоящие рядом гвардейцы инстинктивно вжали головы в плечи. – Задание получил – мигом исполнять!

Для пущей грозности я с силой, от плеча, ударил своей тяжелой тростью по каменной брусчатке. Гулкий, сухой стук дерева о камень прозвучал как выстрел. Ягужинского ветром сдуло.

Я обвел тяжелым взглядом оставшуюся свиту. Эти люди жадно пожирали меня глазами. Я кожей чувствовал их адреналин. Они были наэлектризованы моим триумфом и сейчас, как верные псы, до одури жаждали получить от меня хоть какое-нибудь указание, назначение, боевую задачу.

– Слушайте внимательно, – я понизил голос, и офицеры тут же подались вперед. – Пусть прямо сейчас в столичных трактирах и кабаках появятся ваши люди. Переодетые, подставные зеваки – кто угодно. Пусть во всю глотку кричат за мое здравие и славят Государя. Выкатите от моего имени несколько бочек с пивом и крепким медом. Но не упиваться! Выставить ровно столько, чтобы слухи пошли, мол, Государь на радостях милость проявил и угощает. Ну, а кто не успеет насладиться такой халявой – тому не суждено.

На слове «халява» офицеры понятливо ухмыльнулись. Это словечко здесь, в моем окружении, прижилось быстро и уже неоднократно использовалось не только мной, но и моими приближенными. В этом времени оно еще не носило оттенка воровского жаргона. «Халявой» – точнее, польской cholewa(голенище сапога) – называли то место, где предприимчивый человек носил с собой ложку. Чтобы при первой же возможности на пиру достать ее из сапога и начать есть за чужой счет. Типичная шляхетская забава, прекрасно описывающая суть бесплатного угощения.

Я отвернулся от агентов канцелярии и ткнул пальцем в грудь командиру гвардии.

– Всех епископов, всех владык, которые уже прибыли в столицу на Синод, срочно взять и привезти ко мне в кабинет. И это задание не для Тайной канцелярии, – я жестко посмотрел на Девиера, – а для тебя, генерал Матюшкин. Используй гвардию. Пусть святые отцы увидят армейские штыки у своих дверей.

Я отвернулся, поставил ногу на кованую ступеньку кареты и на секунду замер. Быстрый мысленный прогон ситуации. Все ли пешки расставлены? Все ли приказы отданы? Да. Маховик государственной машины запущен на полную мощность.

Я нырнул в нутро громоздкой, богато отделанной, но жутко неудобной конструкции. Дверца с глухим стуком захлопнулась, отрезая меня от уличного шума. Кучер тут же хлестнул лошадей.

Уже через минуту меня нещадно трясло и подбрасывало чуть ли не до потолка на неровной, выложенной булыжником мостовой. Рессоры в этом времени оставляли желать лучшего. Да, их еще не было, хотя и вроде бы как «изобретены» в моей мастерской. Нужно ускорить процессы, чтобы установили на мои выезды.

Напротив меня, вжавшись в бархатное сиденье, сидел мой кабинет-секретарь, молодой, но перспективный, Петр Скорняк. Даже в таких невыносимых условиях, несмотря на то, что его нещадно кидало из стороны в сторону, он был в полной боевой готовности. В одной руке он балансировал раскрытой походной конторкой, в другой – судорожно сжимал хрупкий графитовый карандаш. Как в такой болтанке можно было выводить ровные буквы, я не представлял. Но это была не моя забота. Его работа – фиксировать волю Императора.

Я уперся руками в колени, стабилизируя тело при очередном толчке кареты, и посмотрел на бледное лицо секретаря.

– Пиши манифест для всех русских православных людей! – потребовал я, перекрывая грохот деревянных колес по камню. – Заглавие крупно. Пиши: «МЫ, САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ…»

Под непрерывную, выматывающую душу тряску кареты я начал диктовать манифест. Воззвание к народу.

В рубленых, жестких фразах, облекая мысль в максимально религиозную, тяжеловесную форму, я пытался объяснить темной крестьянской России, почему вакцинация – это не печать Антихриста, а щит Господень.

– Пиши! – бросал я слова сквозь грохот колес, глядя, как кабинет-секретарь судорожно ловит ритм качки. – «И яко же пастырь добрый печется о стаде своем, тако и Мы, волею Всевышнего поставленные, даруем народу нашему защиту от поветрия смертного…»

Конечно, сейчас это были лишь грубые наброски. Каркас. Едва мы прибудем во дворец, я отдам эти листы на вычитку Феофану Прокоповичу – будущему русскому Патриарху. Вот уж кто мастер сплетать политику с богословием. Я прикажу ему вшить в этот текст как можно больше цитат из Священного Писания, густо пересыпать его псалмами и ветхозаветными пророчествами. Феофан сделает так, что слова манифеста обретут поистине сакральное, божественное звучание. Каждая строчка должна бить набатом по сознанию паствы.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Вечная, проклятая беда России на протяжении всех веков заключалась в одном: власть фатально не умела разговаривать с народом. Не умела и не хотела доносить истинную суть своих, зачастую действительно благих деяний.

Государи, министры, генсеки – все они делали великие, полезные вещи, ломали хребет стране ради ее же спасения, но никогда не трудились объяснить мужику, зачем всё это нужно. Какой итог будет у этого закона? Ради чего льется пот и кровь? Власть молчала, требуя слепого повиновения. А в образовавшийся информационный вакуум тут же вливался яд. Расползались дикие слухи, досужие сплетни, мракобесие. Как сегодня, когда недобитый поп Иона с телеги вещал, что царь собирается сделать всех рабами Сатаны.

Я решил эту парадигму сломать. Информационную войну нужно выигрывать до того, как прогремят первые выстрелы бунта. Именно поэтому мысль о пользе новой медицины должна быть вколочена в головы не просто указом Сената. Она должна сойти сверху за двумя подписями: Императора Всероссийского и Патриарха всех людей христианского вероисповедания греческого обряда. Меч и Крест. Государство и Вера. Против такого тандема не попрет ни один деревенский староста.

Церковь получит от меня пряник. Большой, сладкий, исторический пряник. Я восстановлю Патриаршество, отмененное реальным Петром Первым. Но это будет мой Патриарх. В Феофане Прокоповиче я видел идеального, стопроцентного сподвижника. Человека блестящего ума, для которого интересы Российской Империи стояли на порядок выше религиозных догм. С таким Патриархом церковь станет не конкурентом за власть, а мощнейшим министерством пропаганды.

Карета подскочила на ухабе, секретарь тихо охнул, едва не выронив конторку.

– Не отвлекаться, – холодно процедил я, открывая глаза. – Записывай дальше. Отдельной строкой. Для Синода.

Голова работала предельно ясно. Вспышка ярости, охватившая меня на площади, уже сошла на нет, оставив после себя ледяной расчет. Но для своих подданных мне придется и дальше играть роль разгневанного самодержца. На фоне этой «импульсивности» я выбью из Синода решение, которое перевернет всю внутреннюю политику страны.

Всё. Я больше не хочу играть в игры с религиозным расколом. Это самоубийственно для нации. Я заставлю их признать: тот, кто крестится двумя перстами и молится на старые иконы – такой же истинно русский, православный человек! Государству плевать, как ты складываешь пальцы, если ты исправно платишь подати, честно служишь в армии и не бунтуешь против трона.

Да, где-то в глубине души меня царапала мысль: а что, если фанатичные старообрядцы, получив легализацию, попытаются захватить идеологическую власть в русской церкви? Их вера крепка, они сплочены, у них огромные капиталы. Но на этот страх у меня был готов асимметричный ответ. Мы ударим их же оружием. Мы сделаем то, что в свое время спасло католическую церковь от полного краха во время Реформации.

Мы создадим свой «Орден Иезуитов».

Я не буду называть его так, конечно. Это будет тайная, элитная, интеллектуальная православная организация. Опричнина духа. Боевой орден просветителей в рясах. Они не будут замаливать грехи в лесных скитах. Их задачей станет жесткое просвещение народа и, в первую очередь, самой церковной среды.

Большинство сельских попов сейчас – это полуграмотные, почти что мужики, едва умеющие читать Псалтырь по слогам. «Орден» будет их вычищать, обучать, контролировать. И тогда Патриарх со своей новой армией интеллектуалов станет мне величайшей опорой в тех реформах, которые я собираюсь обрушить на империю.

Я отвернулся к окну, за которым мелькали серые фасады петербургских зданий.

История, которую я помнил из прошлой жизни, подсказывала, что реальный Феофан Прокопович пережил Петра Великого на добрый десяток лет. Здесь, в этой ветке реальности, я запру его в золотой клетке лучших европейских медиков. Я буду следить за его здоровьем так, как не следят за наследником престола. Он обязан дожить хотя бы до конца 1730-х годов. Дать мне еще лет пятнадцать форы.

Этого времени нам хватит за глаза. Хватит, чтобы провернуть грандиозную реформу церкви. Не для того, чтобы устроить новый раскол или столкнуть лбами фанатиков разных обрядов. Напротив. Мы унифицируем церковь. Мы закроем кровоточащую рану раскола и превратим веру в стальной обруч, который намертво стянет Российскую Империю.

– Ваше Величество… – робко подал голос секретарь, прерывая мои мысли. – Я записал. Что дальше?

Я усмехнулся.

– Дальше, брат, мы будем ломать Синод об колено.

Прошло ровно два часа. И вот теперь передо мной в кабинете, выстроившись черной, тяжело дышащей стеной, предстали высшие православные иерархи империи.