Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

А что они предоставили по факту? По сути, это была жалкая подачка: с десяток старых тяжелых пушек и всего лишь два батальона второсортных пехотинцев. Даже не настоящих янычар, а обычного пушечного мяса для охраны орудий! Это только хан думает, что янычары придут. Нет, свою гвардию султан Ахмед сюда не пришлет.

Крымская армия была обречена на заклание.

Так что Асланбей никого не предавал. Он лишь спасал свой народ и делал мощный задел на будущее. Он рассчитывал, что русские генералы останутся благодарными за эту бесценную информацию. И в том случае, если – или вернее, когда – русские полки ворвутся в Крым, снеся османские пушки Перекопа, именно древний род Асланбея, с ним самим во главе, должен будет взять власть в свои руки. Может, он и не станет полноправным ханом, но фактическим главой нового, лояльного России Крыма – непременно.

Асланбей сунул руку за пазуху своего богатого халата и вытащил плотный, перевязанный тесьмой свиток.

– Вот. Документ составлен сразу на русском языке, чтобы ваши генералы не тратили время на толмачей, – тихо, но твердо сказал бей, протягивая бумаги. – Здесь расписано всё: точная численность войск, направления главных ударов, имена двенадцати главных командиров и подробное описание того, какие именно конные соединения будут использованы на каждом фланге. Всё, о чем ты спрашивал.

Алексис, не проронив ни слова, цепко ухватил свиток. Он мгновенно спрятал бесценные бумаги в глубокий внутренний карман, кивнул бею на прощание, тут же с силой ударил своего коня пятками по бокам и сорвался с места.

Грек гнал лошадь прочь, подальше от гомонящего лагеря Перекопа. Он растворялся в сгущающихся сумерках, уходя в бескрайнее, поросшее ковылем Дикое поле.

Он выполнил свою самоубийственную работу. И теперь тот хладнокровный русский офицер разведки, который подрядил грека сделать невозможное, должен был дождаться его на условленном месте. Ждать оставалось недолго – перевалочный пункт находился буквально в трех днях бешеной скачки от места формирования обреченного татарского войска. Колесо большой истории начало свой неумолимый оборот.

От автора:

Скучали по космическим приключениям? Новая история от Евгения Капба: далекие планеты, таинственные пришельцы, сражения с роботами! Русский Легион идет на войну! /reader/534114

Глава 16

Петербург.

8 апреля 1725 года.

Сводили счеты с казной. Или, говоря проще, подбивали бабки.

Цифры в пухлых гроссбухах плыли перед глазами, сливаясь в сплошные чернильные линии. Петербург еще сковывал лед, навигация на Балтике не открылась, поэтому тяжелые сундуки с деньгами из Англии и частично из Голландии пришлось принимать в Риге.

Я не стал рисковать: отправил навстречу две полнокровные драгунские роты. Триста клинков и мушкетов – надежный аргумент, чтобы ценнейший груз без потерь добрался до столицы.

Как бы то ни было, лорд Кардиган расщедрился – прислал больше миллиона. Сумма колоссальная, способная провернуть не одно государственное колесо, но у англичан любая монета имеет две стороны.

Вместе с серебром прибыл и пухлый пакет с «пожеланиями», больше похожими на ультиматум. Касались они британских внутриполитических интриг: меня настоятельно просили официально заявить, что Корона Российская будет вести дела исключительно с определенным представителем их парламента.

Кажется, это был их главный оппозиционер. Имя его вылетело у меня из головы – где-то в ворохе бумаг лежит письмо, надо будет перечитать на свежую голову, – но куда больше меня зацепило их второе условие. Англичане просили монопольное право на добычу золота на нашей территории.

Услышав это, Иван Тимофеевич Посошков, сидевший по ту сторону массивного дубового стола, едва не поперхнулся.

– Ну как же так можно, Ваше Величество⁈ – он вскочил, опираясь сухими кулаками о столешницу. В его голосе звенела неподдельная боль за державу. – Ведь деньги таким образом рекой потекут в Англию! Золотые жилы, что найдены в Сибири, еще неизвестно сколь богаты. А ну как вычерпают всё до дна? Не рудами едиными богата Россия, и богатеть должна по иным статьям, а не отдавая недра иноземцам!

Я посмотрел на него тяжело, исподлобья. Настроение прыгало. Мне пришлось уже выпить успокоительного. Сильное раздражение в последние две недели, как какой экзорцист, призывало Гнев. Не высыпался, сидел у кровати дочери. Еще и Маша не пишет…

В одну секунду мне хотелось откинуть голову на спинку кресла и отчаянно, по-бабьи расплакаться, а в следующую – дико рассмеяться прямо в напряженное лицо Посошкова. Какое-то безумное раздвоение личности.

Я знал причины. Да, прежде всего это усталость. Липкая, вытягивающая жилы усталость. Но не только. Запустился маховик войны. Уже отправились полки на исходные позиции. Уже, на скорую руку, что и вспомнить-то нечего, была сыграна свадьба Лизы и Морица.

– Нет! – категорически я им отвечал. – Гуляния будут только после возвращения Морица из похода.

– Папа! – настаивала тогда Лиза.

Но я был не преклонен. Да какие гуляния и пьянки, когда на волоске жизнь дочки? А еще…

– Брюхатой не была бы, так и гуляли, – привел я сомнительный аргумент.

Ах, да! Еще же причина моих эмоциональных качелей: Лиза понесла. И точно от Морица. А нет, от Бориса Августовича. Так теперь этого новоиспеченного правславного зовут. Так что куча радости, ворох горестей и напряженного ожидания с упованием на Бога и лекарства. И груз ответственности за державу. Война… она раздражала. Не хотел я воевать, но сдавать территории, людей, терять международный авторитет и лицо не желал куда как больше.

– Ваше величество, с вами все хорошо? – забеспокоился Посошков.

Тут же дернулся ко мне Корней. Поплыло перед глазами.

– Мне лучше. Продолжаем работать! – сказал я, приходя в норму.

Уже вторую ночь подряд я сидел у постели Наташи, не в силах заставить себя выйти из ее душной, пропахшей лекарствами спальни. Моя дочь горела в лихорадке. Когда она впадала в тяжелое забытье, мне, в моем отчаянном отцовском безумии, казалось, что только мой неотрывный взгляд не дает ей шагнуть за грань. Что я лично держу ее здесь, на земле. Врачи шептались по углам, пряча глаза, и твердили одно: у нее сейчас пиковый криз. Если не угаснет за эти несколько дней, то болезнь отступит. Вот я и не отпускал. Сидел рядом, слушая ее хриплое, прерывистое дыхание.

А днем, когда неумолимый маховик государственных дел все же вырывал меня из спальни, сиделкой у нее оставалась… мать.

Да. Я разрешил Катьке приехать. Несмотря на всё, что было. В конце концов, ее предательство по отношению ко мне – это наши личные счеты, и еще в некоторой степени государственные, за которые она уже поплатилась ссылкой и опалой.

Живет она там, в Стрельне, судя по донесениям тайной канцелярии, весьма недурно, ни в чем не нуждаясь. Даже увлеклась кем-то из слуг… Ее уровень. Счастья с лакеем!

Но запретить матери держать за руку умирающую дочь? Тем более сейчас, когда шепотки за спиной уже советуют мне готовить траурные одежды и прощаться с Наташей… Нет, на такую жестокость у меня не хватило сил.

Я моргнул, прогоняя наваждение, сфокусировал взгляд на взволнованном Посошкове и криво усмехнулся.

– Ты говоришь так, Иван Тимофеевич, словно они уже завтра нароют наше золото, погрузят его в кареты и укажут нам кукиш, уехав в свой Лондон.

– А разве ж не так? Англичанин своего не упустит! – горячился Посошков, быстро выбросив из головы, что только что я чуть не потерял сознание.

– Не упустит англичанин. Приедут и станут добывать золота больше, чем мы способны наладить добычу, – согласился я, барабаня пальцами по столешнице. – Только для того, чтобы это золото увезти, им надо сначала вгрызться в мерзлую землю. Потом построить дороги. Наладить охрану. Пройти с тяжелыми, набитыми сундуками больше половины России, через тайгу, болота и лихих людей, и как-то умудриться погрузить это на корабли. Куда они денутся из Сибири с такими богатствами?

Я подался вперед, чеканя каждое слово:

– Чтобы выжить там и закрепиться, им придется строить поселения. Придется нанимать наших людей, кормить их, обучать. А потом они врастут в эту землю так, что никуда уже не денутся. Станут русскими людьми, пусть и с английскими фамилиями. Будет там английское поселение? Ничего страшного. Они всё равно на нашей территории, под нашей юрисдикцией и законами. И в конечном итоге, они станут нашей силой. Запомни главное, Иван Тимофеевич… – я тяжело вздохнул, чувствуя, как снова наваливается свинцовая усталость. – У нас земли – не объять. Золота – не счесть. У нас людей не хватает. Вот в чем наша главная бедность.

Я помнил историю с Сан-Франциско. Золотая лихорадка сделала этот город. Золото закончилось, или почти закончилось, а немалая часть людей так и осталась жить там, осваивая окрестности. Вот и у нас может быть так. В Миассе, на Урале. Ну а насчет того, что золота много вывезут, так часть еще успеют прогулять и потратить в империи. А потом привезут в десять раз больше людей. Активных, готовых к свершениям, предприимчивых.

Сказав все это, ну кроме только что факта с Сан-Франциско, я отвернулся от министра и вновь с головой ушел в бумаги.

Финансовое состояние империи. Сводки, столбцы цифр, графики. Посошков потрудился на славу: расчеты были дотошными, скрупулезными, и оттого парадоксально радовали глаз, даже несмотря на то, что именно они описывали.

А описывали они кровь грядущей войны. Той самой войны, которая вот-вот должна была полыхнуть на наших границах. Мы уже не просто готовились к ней – маховик был запущен, войска снимались с зимних квартир, и мы прямо сейчас стягивали разрозненные полки в единый, закованный в сталь ударный кулак. А кулак этот требовал еды, пороха, свинца, фуража и подвод.

Пока всем обеспечены. Но это пока. Через полтора месяца войны, а она может затянутся и нам даже нужно ее затянуть, поставки в армию должны быть полноценной рекой.

Я провел пальцем по шершавой бумаге, останавливаясь на итоговой сумме.

– Есть такое старое выражение, Иван Тимофеевич… – не поднимая взгляда от цифр, задумчиво произнес я. – Для того чтобы успешно вести войну, нужны только три вещи. Назовешь их?

Я посмотрел на своего умницу-министра. Посошков нахмурил кустистые брови, его губы беззвучно зашевелились, подсчитывая самое необходимое.

– Ваше Величество, ну как же… – начал он обстоятельно. – Деньги точно нужны, без них никуда. Люди нужны, солдаты, чтобы ружья держать. Ну и офицеры справные, чтобы этих солдат в бой вести, а не на убой…

– Нет, господин Посошков. Министр ты мой экономики, – я горько усмехнулся и откинулся в кресле. – Для войны нужны всего три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги.

Я потер переносицу, пытаясь вспомнить, кому из деятелей прошлого – или будущего – принадлежала эта блестящая, циничная в своей правоте фраза. Вроде бы так любил поговаривать Наполеон? Или тот тучный британец с сигарой, Черчилль, которому потомки вечно приписывали всю мудрость мира? А может, и кто-то другой задолго до них. Неважно. Раз уж я здесь, пусть история запомнит, что эти слова произнес русский император.

– Вот что мы сделаем, – я хлопнул ладонью по столу так, что звякнула чернильница. – Из того миллиона, что прислал лорд Кардиган, немедленно забей в расходную смету триста тысяч. Мы отправим их запорожцам и голодным на серебро гайдукам Подолья. Еще и оружия сколько старого им отдать.

Посошков вытянул шею, не веря своим ушам. Триста тысяч!

– Да не выпячивай ты так шею. Сам не доволен. Это же десяток заводов. Но нужно… А условие простое, – жестко продолжил я. – Кто из сечевиков захочет поучаствовать в большом набеге на Буджакскую орду – тем мы щедро платим авансом. Плюс, на все взятые ими трофеи корона свою руку не накладывает. Всё, что добудут в Диком поле – их законная добыча. Нам нужно связать татар кровью, чтобы они даже не смотрели в сторону наших границ.

– Как будет угодно Вашему Величеству… – Посошков поджал губы, всем своим видом выражая крайний скепсис. – Но как бы не вышло конфуза. Деньги-то в Сечь уйдут огромные, а действий со стороны запорожцев мы можем и не дождаться. Пропьют или обманут.

– Ты только, Иван Тимофеевич, не превращайся в того сказочного дракона, что над златом чахнет. Ну, или в Кощея, если по-нашему, – примирительно, но твердо поучал я престарелого министра. – Запомни: деньги должны быть инструментом, средством для развития и защиты державы, а не самоцелью. В сундуке они мертвы. Работать они начинают только тогда, когда мы их тратим с умом.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь быстрым скрипом гусиного пера.

Я перевел взгляд в угол комнаты, за отдельный небольшой стол. Там, склонив головы над гроссбухами, сидели трое молодых парней. Я сам приказал Посошкову взять себе учеников – толковых ребят с горящими глазами. Своего рода «внучат», которым старик должен был передавать опыт, рассказывать былины реального финансового мира и, главное, растолковывать мои личные записки по экономике. Те самые мысли и схемы, которые я набрасывал почти каждый день, пытаясь перетащить в этот век законы макроэкономики будущего.

Мой взгляд зацепился за одного из них.

Что-то в этом парне было не так. Вроде сидит тихо, пишет старательно. Но в его глазах… в них было слишком много понимания. Я спинным мозгом почувствовал этот острый, цепкий взгляд, когда рассуждал про запорожцев и инфляцию. Обычный писарь слушает императора с благоговейным ужасом.

А этот мальчишка слушал так, словно в уме уже просчитывал логистику доставки серебра на Днепр. В нем пульсировало разумение того уровня, которого у простого секретаря быть не должно. Ну и рыбак рыбака чует издалека. По каким признакам? Да много их из тех, что объяснить можно, как цепкий взгляд. А еще больше, чего понять не получается, но это не значит, что подсознание не определяет их.

– Кто таков? – внезапно спросил я, оборвав тишину и указывая на парня пальцем.

Тот вскочил как ошпаренный. Пергамент скользнул на пол. Глаза мальчишки расширились от испуга, он вытянулся в струну. Было видно, как под сукном форменных панталон мелко дрожат колени, но голос прозвучал на удивление звонко и четко:

– Аким, сын Матвея, Ваше Императорское Величество! Ученик господина Посошкова!

Я смерил его тяжелым, оценивающим взглядом. Страх – это нормально. А вот то, что голос не сорвался – признак породы или крепких нервов.

– Ну, Аким, сын Матвея… – я чуть подался вперед, опираясь локтями о стол, и хищно усмехнулся. – Раз ты ученик министра финансов, ответь мне прямо. Как ты думаешь, хватит ли тех денег, что мы сейчас закладываем на выдачу нашей армии?

Аким сглотнул, но взгляд не отвел. В его глазах, помимо юношеского испуга, отчетливо горел азарт.

– Сколько ни давай, государь, денег на армию, всё едино не хватит, – неожиданно дерзко, почти с вызовом заявил паренек.

В кабинете повисла звенящая тишина. Посошков побледнел и втянул голову в плечи, ожидая, что я сейчас же прикажу выпороть наглеца.

– Да? – я искренне удивился, вскинув брови. – Вот так прямо и не хватит? И как же нам, по-твоему, быть?

Аким набрал в грудь воздуха, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду.

– То, что Ваше Величество ввело обязательные накладные документы – это дело архиверное, – быстро заговорил он, активно жестикулируя. – Только гладко оно пойдет не сразу. В армии путаться начнут с непривычки. Интенданты, как пить дать, станут недодавать полкам, списывая на усушку да утруску, а многое оседая в своих карманах. Накладные начнут подделывать, печати липовые ставить… В армии всегда так. Потому казне нужны резервы, не только денежные, но и товарные! Министерству надобно прямо сейчас озадачиться закупками дополнительного провианта и амуниции. Того, что в амбарах долго лежать может и не портиться!

Я с интересом слушал эту тираду, разглядывая раскрасневшееся лицо парня. Затем повернулся и несильно, по-дружески пихнул кулаком в плечо обомлевшего старика Посошкова.

– Где ж ты такого разумника откопал? – с улыбкой спросил я.

– Да… как-то сам ко мне прибился, государь, – сбиваясь, испуганно залепетал Посошков, вытирая платочком испарину со лба.

– Я тебя, Иван Тимофеевич, не спрашиваю «как». Я спрашиваю – где? Может там еще такие лежат на продажу.

– На Нижегородской ярмарке, государь. Я ведь учеников по твоему строгому наущению искал везде, где только можно было. А этот пострел на торговых рядах только-только появился. Так он, шельма, за день умудрялся скупить товар в одном месте, перебежать ряды, продать в другом, и по три-четыре рубля в день чистой прибыли в карман класть! И ведь с пустых рук начинал! Ну… это пока местные торговые люди его не приметили да бока не намяли изрядно, чтоб чужой хлеб не перебивал.

Я снова перевел взгляд на Акима и только сейчас в неверном свете свечей заметил огромный, уже начавший желтеть синяк на пол-лица.

– Ну, то, что помяли его крепко, я вижу. Аж глаз весь затек, – я хмыкнул, качая головой. – Покажешь его моим либ-медикам, пусть мазями разотрут.

– То, ваше величество, уже тут, в Петербурге. Такое же удумал сотворить. Но в столице быстрее поняли, что за гусь такой. А я вот забрал его у господина Миниха.

Я удовлетворенно кивнул, чувствуя, как внутри разгорается теплое чувство охотника, нашедшего редчайший трофей. Наверное, именно так, в грязи и суете базарных площадей, и рождаются настоящие самородки. Умудриться за один световой день заработать на ярмарке такие, по сути, огромные деньжищи для простолюдина, да еще начав торговлю с абсолютного нуля – это не удача. Это чистейший, хищный коммерческий талант.

Передо мной стоял неограненный алмаз. Если эту породу правильно обтесать, если вбить в эту светлую голову государственное мышление вместо базарной смекалки, то через несколько лет Россия получит невероятно умного, прозорливого и жесткого министра финансов.

– Значит так, Иван Тимофеевич, – решительно произнес я. – Акима этого на сегодня оставишь со мной. Я сам у него экзамен приму на сообразительность и цифру. Если всё гладко выйдет – вместе его учить станем.

Я посмотрел на Посошкова, вдруг остро осознав, как он стар. Лицо в глубоких морщинах, дрожащие пальцы с выступающими синими венами.

– Ты ведь не вечный, старик. И я не вечный. Уж прости за прямоту, Иван Тимофеевич, но все мы под Богом ходим, – голос мой стал тише, но жестче. – А Россия должна жить вечно. Нам нужны мужи, которые будут двигать эту махину вперед и после того, как мы ляжем в землю. Понимаешь?

Старик медленно, с достоинством кивнул.

Отпустив их, я снова остался один на один с бумагами. Мысли крутились вокруг снабжения. Я не мог в точности вспомнить, как именно происходило финансирование прежних военных кампаний при Петре. Из глубин памяти моего реципиента – прежнего владельца этого тела – я выуживал лишь обрывки. Настоящий Петр Алексеевич этой скучной бухгалтерией почти не занимался. Да, если он лично находил какие-то мелочи, недочеты или явное воровство, то лютовал страшно: мог и дубинкой интенданта до полусмерти забить, и на дыбу отправить.

Но по большей части… Взять хотя бы те же недавние Персидские походы. Все финансирование, закупки и снабжение проходили за спиной императора, в мутной воде ведомственных канцелярий. И к гадалке ходить не надо, чтобы понять: масштаб воровства и приписок там был просто катастрофическим.

Эту гнилую систему нужно было ломать через колено.

Я хотел, я был обязан упорядочить систему снабжения армии. Выстроить логистику и финансирование так, чтобы казенные деньги шли ритмично, а порой и авансом. Государство должно закупать продовольствие и порох выгодно, крупным оптом, а не бегать в панике по всей России, пытаясь реквизировать у крестьян последнюю телегу с фуражом, а потом годами мариновать купцов, заставляя их ждать, пока казна расплатится по долгам.

Мой план был прост и жесток в своей эффективности.

Уже сейчас, немедленно, в Харькове, Сумах, Изюме, Туле и даже в пограничных Черкассах должны закладываться серьезные, капитальные «магазины». Это должны быть не просто амбары, а настоящие универсальные военные хабы, защищенные склады. В них уже сегодня должно свозиться всё: вооружение, сменные стволы, тысячи пудов пороха, свинец, подковы, запасные лошади, и, конечно же, горы провианта и фуража. Война придет, и армия не должна остановиться ни на день из-за того, что какому-то полку не подвезли сухарей.

Начинать столь масштабную логистическую операцию по весне – дело не просто трудное, а самоубийственно затратное. Дороги раскисли, превратившись в бездонные реки чавкающей грязи, телеги вязли по самые оси, лошади рвали жилы. Интенданты в один голос выли, умоляя перенести начало поставок. Но если начинать работу так, как они предлагали – по сухим дорогам, не раньше середины лета, – то я точно знал: мы опоздаем. Война не будет ждать, пока просохнут русские тракты.

Тем более, что появилась еще одна колоссальная, прежде невиданная статья расходов. А именно – полевая медицина.

Я своей императорской волей объявил мобилизацию всем медикам, лекарям и костоправам, которые только нашлись в России – их и десятка-то на всю огромную страну едва набиралось, – чтобы они приняли посильное участие в подготовке армии. По моему прямому приказу уже были отпечатаны жесткие, написанные рубленым языком брошюры по организации санитарно-гигиенического состояния полков. Для восемнадцатого века – вещь немыслимая. Заставлять солдат кипятить воду, рыть отхожие места вдалеке от лагеря, регулярно стирать белье в щелоке… Командиры смотрели на эти правила как на блажь полоумного.

Именно поэтому я потребовал, чтобы этот устав донесли до каждого полкового командира под его личную роспись и полковую печать. Чтобы потом, когда начнется кампания, я мог с полным правом спросить – и спросить страшно – за то, почему в отдельно взятом соединении люди мрут от дизентерии до того, как увидят врага. Я угрожал в указах такими карами, вплоть до расстрела перед строем и лишения дворянства, что, надеюсь, господа офицеры проникнутся.

Впрочем, Общее собрание командиров должно было еще состояться в Москве, перед самым началом операции, которую я в своих документах условно окрестил «Крымский гамбит». Вот там, глядя им прямо в глаза, я лично разжую все меры, которые необходимо соблюдать при длительных маршах и организации лазаретов.

– Как только Кардиган вернется, – я снова переключил внимание на Посошкова, чей лоб уже блестел от пота, – немедленно, в тот же день начинайте с ним работать по организации Государственного банка. Хватит хранить золото по сундукам, пора заставить его работать на экономику.

Я тяжело поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшую спину.

– И не забывай главное, Иван Тимофеевич. Твое министерство должно принять самое активное участие в посевной. Армию мало вооружить, ее надо кормить. Закупайте плуги. Везде, на любых мануфактурах, где они просто лежат нераспроданным мертвым грузом – всё должно быть скуплено казной и роздано крестьянам в счет будущих податей. Все косы, все серпы, железные молотилки… Всё это на тебе. Завали страну железом, чтобы осенью она завалила нас хлебом.

Я давал эти распоряжения, а сам прекрасно понимал, что вешаю на плечи старого Посошкова неподъемный груз. Он не обладал той жесткой, бульдожьей хваткой и исключительными организаторскими способностями, которые требовались сейчас. Он был, скорее, гениальным теоретиком. Экономистом от Бога, родившимся слишком рано. Но мне приходилось использовать его на износ, бросать в самое пекло просто потому, что остальные мои вельможи вообще не понимали, о чем идет речь, когда дело касалось сложных финансов. Для них казна была просто большим кошельком: есть деньги – гуляем, нет – собираем налоги.

В том же, что лорд Кардиган в ближайшее время вернется, я не сомневался. То, что больше миллиона рублей серебром вчера благополучно прибыло в Ригу, красноречиво говорило о том, что вербовка в Англии сворачивается. Осталось только дождаться полноценного открытия морской навигации, когда зафрахтованные суда начнут привозить в Россию тысячи жадных до наживы британцев и голландцев.

Они поедут сюда, ослепленные жаждой богатства, чтобы участвовать в том, что я про себя называл «Русской золотой лихорадкой». Мы отправим их на Урал, куда-нибудь в Миасс. Пусть мерзнут, пусть роют землю, пусть намывают золото. Да, кто-то из них сказочно разбогатеет и уедет обратно в свой Лондон щеголять мехами. Плевать. России прямо сейчас, как воздух, нужны были живые деньги для индустриального рывка. А значит, львиная доля, тяжелый государственный налог с каждого грамма намытого старателями золота будет оседать в нашей казне. Иностранные руки сами вытащат для нас из земли фундамент новой Империи.

Все ресурсы: свои ли, или чужие, но я обязан использовать.