Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Потом я повернулся к Морицу и хищно улыбнулся.

– Понимаешь, зять, ни дать, ни взять, что ты из России в ближайшие лет пять точно ни куда не уедешь, если только не на боевом коне и на войну? А удрать вздумаешь, или еще что… Не нужно. Ибо знаю больше тысячи способов особо болезненных смертей. А так, тут, в почете будешь и в Европе о тебе заговорят.

Я, конечно, нагнал такого ледяного ужасу, что у любого бы поджилки затряслись. Жаль только, на темной коже знаменитого арапа Петра Великого было совершенно невозможно разобрать, побледнел он или раскраснелся.

Впрочем, выполнит мою волю и он и Мориц, вон как горят у обоих глаза. Никуда им, по сути, деваться с подводной лодки моей империи. Они должен понимать вес этого поручения.

Пока что в умных глазах Ганнибала читалась некоторая растерянность – он рвался немедленно приступить к делу, но еще прикидывал в уме, за какие рычаги дергать в первую очередь. Зато здесь, в столичной мастерской, лидерство уверенно перехватил Нартов. А толковый мастер Яков Батищев уже успел отгородить себе угол, забрал четверых смышленых учеников, одного литейщика и теперь обособленно трудился над усовершенствованным станком, предназначенным как раз для массовой нарезки стволов. Маховик технологической революции начал раскручиваться.

В эти сугубо инженерные дебри я старался не лезть – не имел ни малейшего понятия, как именно там всё должно быть устроено. Зато Яков Батищев, играючи собрав первый опытный станок, клятвенно убедил меня, что непременно сделает и второй – на базе первого, но уже существенно доработанный и улучшенный. Кашляет он только как-то слишком болезненно. Нужнро к врачу срочно.

Я повернулся к стоявшему рядом Нартову.

– Так, Андрей Константинович, – веско произнес я. – На этом твоя работа по самой пуле закончена. Всю документацию, расчеты и чертежи отдашь господину Ганнибалу. Дальше – уже его задача: налаживать массовое производство, мотаться по всем заводам и смотреть, где сподручнее и быстрее можно будет клепать то, что ты изобрел. А мы с тобой чем дальше заниматься будем?

Нартов заметно оживился, в его глазах вспыхнул фанатичный блеск истинного творца:

– Ваше Императорское Величество! А дозвольте мне сделать многозарядную станину? Круговую! Чтобы она вертелась и непрерывно стреляла!

При этих словах в моем воображении тут же всплыл тот самый громоздкий, неповоротливый монстр. Знаменитая «скорострельная батарея», она же картечница Нартова.

Андрей Константинович был человеком безусловно хорошим, безмерно талантливым, опытным, а местами – так и вовсе гениальным. Но, видит Бог, в истории техники есть такие изобретения, о которых лучше бы навсегда забыть, чтобы не портить общую картину величия их создателя. Эта бандура была именно таким тупиком.

– Нет, Андрей Константинович, – я покачал головой, остужая его пыл. – Этим мы заниматься не будем. Мы подумаем с тобой кое о чем другом. Это тоже будет многозарядное оружие, но… Приходи ко мне с Ломоносовым сегодня после одиннадцати вечера. Попробую подкинуть вам такую задачку, чтобы занять ваши светлые умы на месяц вперед, а то и больше.

Отпустив инженеров, я остался один на один со своими мыслями. Задумчиво потер подбородок. А возможно ли вообще в этих технологических реалиях, не имея унитарного патрона, изобрести рабочий револьвер или хотя бы вменяемое многозарядное ружье? Или все же придется остановиться на идее картечницы?

Но, разумеется, не того несуразного латунного дикобраза, которого Нартов изобрел в реальной истории, а чего-то куда более компактного и удобоваримого. Например, систему с уже готовыми, заранее упакованными пороховыми зарядами… Тут надо крепко думать.

Я тяжело вздохнул. И поймал себя на одной очень тревожной мысли.

Еще каких-то пару недель назад я горел идеями промышленной революции, постоянно думал о том, как внедрять новые станки и развивать экономику. Мыслил механическими сеялками, молотилками, севооборотом.

А сейчас? Сейчас все мои мысли отчего-то неуклонно, словно намагниченная стрелка компаса, сворачивают к войне.

Что это? То самое пресловутое чутье, доверять которому я давно привык? Интуиция правителя? Если мой внутренний голос так настойчиво вопит о надвигающейся буре, я предпочитаю не отмахиваться от него, а как следует проверить, откуда дует этот кровавый ветер. И подготовиться.

Но я заставлю себя и об экономике не забывать.

От автора:

Послевоенный 1946-й. Преступность захлестнула город, а милиция теряет людей.

Бывший жулик по прозвищу Кочерга внезапно становится единственным шансом милиции навести порядок. Ведь внутри него попаданец – оперативник из нашего времени, который слишком хорошо знает, как ловить убийц и бандитов.

/reader/590724

Глава 15

Петербург.

25 марта 1725 года.

В комнате пахло камфорой, воском и безысходностью. Я сидел у кровати своей дочери Наташи. В моей огромной, огрубевшей ладони лежала ее хрупкая, почти прозрачная кисть – рука истинной, тонкой красавицы, которая сейчас буквально таяла на глазах.

К горлу подкатывал удушливый ком. На глаза наворачивались злые, бессильные слезы. Светила медицины лишь прятали глаза и разводили руками. Даже старик Блюментрост, прагматик до мозга костей, который крайне редко апеллировал к высшим силам, сегодня утром опустил голову и глухо произнес: «Теперь всё в руках Божьих, Ваше Величество».

Сука… и ведь он был свидетелем моего исцеления, мог бы дать больше надежды.

Наташа смотрела на меня. В ее огромных, лихорадочно блестящих глазах плескалась бездонная печаль, но, несмотря на боль, девочка из последних сил пыталась мне улыбаться. Эта слабая, вымученная улыбка резала по сердцу больнее любого ножа.

– Батюшка… – ее голос шелестел, как сухой лист. Она чуть сжала мои пальцы. – Да вы не горюйте так. Всё в руках Божьих…

– И ты туда же? – чуть было не выругался я.

– Простите, – прошелестел болезненный голосок дочки. – Но все будет хорошо, батюшка. Правда-правда.

Я стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Дожил. Я, всесильный император, человек из будущего, знающий ход истории, сижу здесь и раскисаю, позволяя умирающему ребенку успокаивать меня. Сижу и лью слезы, вместо того чтобы перевернуть этот мир вверх дном, но найти хоть какое-то средство для ее спасения!

«Бог дал – Бог взял» – эта покорная, фаталистичная философия намертво въелась в умы здешних людей, словно ржавчина в железо. Я не был противником религии, отнюдь. Но меня до дрожи бесила эта покорная готовность сложить руки перед лицом смерти. В моей голове доминировала совсем другая поговорка: «На Бога надейся, а сам не плошай». И плошать я не собирался.

– В три раза… нет, в пять раз увеличить настойку из хлебной плесени! – хрипло, но непререкаемо скомандовал я.

Стоявший у изголовья кровати лейб-медик Блюментрост нервно сглотнул и мелко закивал, не смея поднять на меня глаз.

– Давать ей рассол от соленых огурцов! При этом поить… много, очень много воды давать! Заваривать шиповник крутым кипятком, щедро подмешивать толченую гвоздику… – я шагнул вплотную к эскулапу, нависнув над ним темной глыбой, и прошипел так тихо, чтобы слышал только он: – Блюментрост… Сука. Если она умрет…

Я замолчал, но в наступившей звенящей тишине комнаты, кажется, все присутствующие отчетливо услышали, как скрипнули мои стиснутые зубы. Блюментрост побледнел так, что стал сливаться с накрахмаленным воротником своего камзола.

Головой я понимал: это неправильно, нерационально и даже как-то глупо – угрожать медику. Он не бог. Впрочем, сейчас вообще никто из врачей не мог с точностью сказать, что именно происходит с моей дочерью.

Казалось бы, проклятая корь, едва не утащившая девочку в могилу чуть ранее, уже отступила. Давно сошла сыпь, мы даже успели купировать первое, тяжелейшее воспаление легких. Две недели назад Наташа радовалась жизни, начала нормально есть, на ее впалых щечках снова заиграл румянец, и она даже стала понемногу набирать вес. А теперь хворь настигла ее снова. Лихорадка, тяжелый, булькающий кашель – все симптомы указывали на рецидив. Очередное воспаление легких.

Единственное, что спасало меня от полного отчаяния – это надежда. Саму корь мы победили, вирус отступил. А нынешнее состояние – лишь последствия. Ослабленный болезнью детский организм где-то схватил сквозняк, продуло, и патогенные процессы запустились по старым, еще не зажившим следам. Но если это обычная бактериальная пневмония, шансы есть. Ее мы побороть можем. Главное – вытянуть.

Я тяжело поднялся со стула, чувствуя, как затекли мышцы.

– Я пойду, милая, – мягко сказал я, выпуская горячую ручку дочери, уступая дорогу и освобождая место у постели другой Наташе. – Мне нужно работать. Но к ночи я приду к тебе.

– И расскажешь мне сказку?

– Самую интересную в мире, любимая, – вымученно улыбнулся я.

– Я буду ждать, тятенька, – почти задорно сказала дочка, поливая мою душу ласковым елеем.

Моя внучка, Наталья Алексеевна, осторожно присела на край кровати. В последнее время эти две девочки – моя младшая дочь и внучка (которая парадоксальным образом была чуть старше своей тетки) – крепко сдружились.

– Береги ее, Наташа, – сказал я, обращаясь к внучке Наталье.

– Хорошо, батюшка, – откликнулась Наталья дочь.

Все, даже Блюментрост улыбнулись. Вот такой настрой правильный. Всем смертям назло, мы будем жить.

Вообще, младшую Наташу во дворце любили все. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Елизавета носилась со своей младшей сестренкой, как веселая сорока, то и дело норовя научить ее каким-нибудь девичьим шалостям и секретам. Я даже опасался. Рыжая бестия еще чему… И так, сучка, все грани перешла. Не был бы мне нужен Мориц, то…

Анна же, напротив, вела себя с Наташей почти как строгая мать: всегда серьезная, говорила с ней исключительно наставительным тоном, хотя по ее глазам было видно, насколько сильно она привязана к малышке. Аннушка будет хорошей мамой. Дай Бог ей детишек. Но адекватных, не таких, скажем так, «особенных», как Петр III в иной реальности.

Один лишь Петруша, вроде бы как, не проявлял к больной тетке особого сочувствия. Впрочем, этот надутый подросток в последнее время только и делал, что пыжился, всем своим видом пытаясь показать, что он будущий император и стоит выше всех этих «бабских» дел, слез и разговоров. Вот только все это на показ. Детские глаза Наследника сдавали его тревогу и беспокойство за тетку. Которая впрочем была младше племянника.

Я вышел из покоев. Тяжелая дубовая дверь глухо захлопнулась за спиной, отсекая запахи болезни, лекарств и удушливой тревоги.

Я остановился посреди коридора и прислонился спиной к холодной стене. Крепко зажмурился. Сделал медленный, глубокий вдох. Задержал дыхание. Выдохнул. Нужно было унять внутреннюю дрожь. Затолкать первобытный отцовский страх в самый дальний угол сознания и запереть его там на тяжелый засов. Империя не ждет. Можно было бы днями сидеть у постели дочери, но тогда я подведу миллионы своих подданных. Да и чем помогу делу? Выздоровеет… обязательно.

Перестроившись на абсолютно новый, холодный и расчетливый лад, я расправил плечи и твердым шагом направился в свои мастерские. Сегодня мы испытываем усовершенствованный, ну или скорее доведенный до ума прядильный станок.

Я собираюсь волей своей заставить генерал-губернаторов, чтобы хотя бы одна фабрика на основе таких станков была организована и продана желающему промышленнику.

Я хотел попробовать действовать по тому самому принципу, по которому в будущем стремительно развивалась Япония в эпоху так называемой реставрации Мэйдзи. Разумеется, слепо копировать чужой опыт я не собирался: всё это нужно было переложить на мой собственный взгляд и адаптировать под суровую русскую специфику. У нас своя система мотивации, порой и «пендель» нужен.

А там, в Японии, правительство поступило гениально и просто. Государство за свой счет, конечно же, не без помощи нанятых европейских инженеров, в кратчайшие сроки строило передовые фабрики, верфи и заводы. А затем, когда производство было отлажено, эти предприятия просто передавались в руки местным крупным феодалам и торговцам. Именно из этой государственной инициативы позже выросли промышленные гиганты – могущественные дзайбацу вроде концерна «Mitsubishi» и многих других.

Так планировал поступить и я. Государство возьмет на себя главные риски: создаст предприятия совершенно нового типа, основанные не на рабском ручном труде, а на строгих принципах глубокой механизации. Завезет станки, обучит первых мастеров. А потом я начну эти казенные заводы распродавать. Или даже, как говорится, отдавать «в добрые руки» наиболее сметливым купцам на условиях концессии – лишь бы машины не простаивали и шла стабильная прибыль.

Схема виделась мне следующей. Первоначально, пока завод остается казенным, управляющий делит прибыль с государством по строго определенному принципу: напополам или с иным расчетом, в зависимости от стратегической важности товара.

А затем, накопив капитал, управляющий получает право выкупить предприятие целиком. И вот тогда – пожалуйста, пользуйся! Зарабатывай себе миллионы, строй дворцы, но главное – давай стране дешевый и качественный товар, плати налог. Насыщай внутренний рынок. Это и есть настоящий, здоровый капитализм. Всем же выгодно.

Да, конечно же, зная психологию нашего человека, я понимал: без поощрения тщеславия, с учетом нашей сословной специфики, дело не обойдется. Нашему купчине мало просто заработать гору золота, ему нужно, чтобы его уважали.

Поэтому я введу особое, престижное звание – «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Еще и расширю своеобразный «купеческий табель о рангах». Введу и систему наград.

Но главное – быть «поставщиком». И это будет не просто красивая вывеска с двуглавым орлом на лавке. Этот статус даст промышленнику беспрецедентную привилегию: право личной записи на аудиенцию к императору, минуя бесконечные бюрократические препоны министерств. Ради такого доступа к первому лицу они будут землю грызть. А если ввести такое поощрение, как «чай с государем»? Мне-то что? Интересно посмотреть на людей. А им? В очередь выстроятся.

Но нужно было идти еще дальше – прорубить новые пути по социальной лестнице. У нас как заведено? Путь в дворянство лежит только через кровь на полях сражений или через десятилетия высиживания штанов в канцеляриях по Табели о рангах.

Эту монополию пора ломать. К примеру: выкупил какой-нибудь смышленый торговец из податного сословия два или три таких механизированных заводика, наладил суконное или чугунолитейное производство – так почему бы не пожаловать ему за это сперва личное, а продолжил свои дела хорошо вести, так и потомственное дворянство? Он приносит государству пользы больше, чем иной гвардейский поручик.

Да, разумеется, нельзя пускать в высший свет лапотников, не умеющих связать двух слов. Нужно будет устроить своего рода «экзамен на дворянство» – чтобы у соискателя было светское образование, знание языков, приличные манеры, чтобы его дети учились в гимназиях. Но сам принцип должен быть незыблем: социальные лифты должны быть широко открыты в области экономики.

Я был почти уверен, что стоит только первым, самым рисковым промышленникам сказочно разбогатеть на таком производстве – а это неминуемо, сам прослежу и людей в помощь пошлю, чтобы дела наладили – как за ними тут же подтянутся остальные. Сработает обыкновенная жадность.

Это в той же Англии внедрять механические ткацкие и прядильные станки было сложно: там вспыхивали бунты луддитов, потому что без работы оставались тысячи ручных ткачей и прях. Там рынок был уже поделен. А у нас здесь – непаханое поле в области товарного производства. Огромная, голодная до качественных вещей страна!

Конечно, оставался главный тормоз – покупательская способность и крепостничество во всех его будущих негативных проявлениях. Если у меня получится хотя бы частично ослабить мертвую хватку крепостничества… Как минимум – провести реформы по образцу тех, что делал Киселев для государственных крестьян, или ввести жесткие инвентарные правила в помещичьих хозяйствах, чтобы освободить рабочие руки для городов…

Вот тогда, я уверен, свои собственные Саввы Морозовы и Рябушинские появятся у нас куда быстрее, чем в моей прошлой реальности. И важнейшим шагом к этому станет немедленное ослабление гнета в отношении старообрядцев. У них есть колоссальные скрытые капиталы, железная дисциплина и трудовая этика. Нужно просто дать им выйти из тени.

Всё упирается в одно слово: Экономика. Можно сколько угодно бряцать оружием и отправлять армии в походы, но империя побеждает не штыком, а рублем. Если у нас будет сверхмощная экономика, то будет получаться абсолютно всё, в том числе и самые тяжелые войны.

Не захотим проливать кровь своих людей – так найдутся сотни тысяч наемников за границей. Было бы чем им платить! Найдутся огромные деньги на быстрое освоение пустующих земель в Сибири, найдутся миллионы на подкуп министров и целых правительств в соседних державах.

Экономика – это базис. Она безжалостно движет всеми остальными сферами жизни людей: культурой, общественным устройством, и даже духовной сферой. Ну а о том, что она диктует внешнюю политику, и говорить не приходится.

* * *

Крымское ханство. Перекоп.

5 апреля 1725 год.

Перекоп гудел, словно растревоженный гигантский улей. Бескрайняя степь перед крепостными валами была усеяна тысячами костров и пестрых шатров. В рядах превеликого войска полустепного народа царило хищное оживление, предвкушение крови и богатой добычи: смех, гортанные крики, ржание боевых коней и звон затачиваемой стали сливались в единый грозный гул.

Хан Менгли-Гирей стоял на верхней галерее каменной башни Ор-Капы и смотрел на это бушующее море людей. Он жадно вдыхал запах дыма и жареного мяса, мысленно хваля сам себя. Он оказался прав. Он выбрал единственно верную стратегию и всё сделал по уму – так, как и подобает истинному владыке.

Захоти прямо сейчас его давние оппоненты из числа строптивых беев поднять вопрос о смене власти и призвании на трон другого хана – они бы захлебнулись в собственной крови. Народ жаждал войны, и хан дал им ее. Крымская молодежь хочет славы и прикоснуться к величию предков. Старики хотят больше рабов, а то в последнее время бывало, что и землю некому обрабатывать.

Давно, очень давно не собиралось такого грандиозного набега на русские земли. А то, что в этот раз османский султан поддержал Крым тяжелой артиллерией и отрядами своих отборных стрелков-янычар, вселяло в хана железную уверенность. Да и не только его. Один слух, что турки поддерживают уже привлек многих воинов, приведших свои отряды.

Мощь пушек и ружей сломит любую оборону. Вот теперь-то точно можно будет заставить русского царя, как и двадцать пять лет тому назад, склонить голову и вновь платить дань Крымскому ханству.

Великая эпоха возвращается.

Менгли-Гирей медленно обернулся. В полумраке галереи, в одной из башен крепости Перекоп, на расшитых подушках, почтительно замерев, сидел его калга – наследник и первый помощник.

– Ну что, Селямет? – голос хана звучал бархатно, с легкой, снисходительной хрипотцой. – Всё ли правильно я сделал?

Брат Крымского хана всегда отличался прямым нравом. Он часто отвечал честно и откровенно, без придворной лести, из-за чего Менгли порой подумывал, что в скором времени Селямет лишится своего высокого положения. Но сегодня всё было иначе. Это всеобщее ликование тысяч воинов, этот пьянящий запах грядущей большой драки – честной в понимании степного народа – подействовали даже на сдержанного калгу.

– Безусловно, брат мой, – Селямет поднял сияющий взгляд. – Я рад, что являюсь частью того великого замысла, что вершится твоими руками и волей Аллаха.

Хан довольно усмехнулся.

Тридцать пять тысяч сабель. Тридцать пять тысяч свирепых воинов – и это только те, кто уже успел прибыть к Перекопу. А ведь с востока еще тянулись, вздымая тучи пыли, ногайские орды, чьи мурзы с жадностью выразили желание участвовать в набеге.

Кроме того, был еще один козырь. Менгли-Гирей рассудил, что бросать все силы в один котел сразу не нужно. Чуть позже, когда по замыслу хана русский Бахмут падет в огне и крымские отряды неудержимым потоком растекутся по югу, доходя до самого русского Поволжья – вот тогда к этой кровавой жатве присоединится свежая Буджакская орда. Но им достанется куда как меньше добычи. Ибо нечего быть строптивыми по отношению к новому хану и просить прямого вассалитета у Блистательной Порты.

– Тогда, брат, как калга – командуй сборами! – властно бросил хан, взмахнув рукой в сторону бескрайнего лагеря. – Считаю, что через две недели нам нужно выходить. Земля высохла, травы коням хватит.

Селямет плавно поднялся с подушек и низко, почти до самого каменного пола поклонился брату, крепко прижимая правую руку к сердцу.

– Для меня это великая честь, мой повелитель, – глухо произнес он.

* * *

Далеко внизу, у подножия центральных укреплений Перекопа, стоял Асланбей.

Он не смотрел на веселящихся у костров воинов. Запрокинув голову, он сверлил тяжелым, мрачным взглядом верхнюю галерею башни. Он точно знал, что именно там сейчас находится Крымский хан и его брат-калга. Асланбей смотрел на эти древние камни с жгучей ненавистью и брезгливым отвращением.

Его древний и могущественный род был главным из тех, кто отчаянно противился восхождению на престол Менгли-Гирея Второго. Семья Асланбея тогда рискнула всем: они призывали беев напрямую выступить против нового правителя, не поддались на его сладкие уговоры и с презрением отвергли все те щедрые подарки и милости, которыми Менгли щедро осыпал переметнувшихся подданных.

Асланбей был одним из немногих, кто обладал холодным, аналитическим умом и прекрасно видел, куда на самом деле катится его родина. Ему было тошно находиться здесь. Он оглядывался по сторонам и скрипел зубами от злости: на стенах главной перекопской крепости, охраняющей въезд в Крым, почти не было ни одного татарина. Кругом стояли одни османы. Чужая речь, чужие знамена. Крымское ханство стремительно превращалось в послушную марионетку на коротком поводке у Стамбула.

Асланбей понимал уязвимость своей страны: они обречены вечно конфликтовать с соседями, потому что вся экономика государства была намертво завязана на бесконечных набегах, добыче ясыря и продаже рабов.

На самом деле, Асланбей вовсе не был гуманистом. Он был совершенно не против торговать живым товаром. Более того, его семья сколотила на этом колоссальные богатства, владея целым кварталом на Великом невольничьим рынке в Кефе, где ежедневно продавались тысячи пленников.

Его отчаяние проистекало из другого. Он смотрел дальше, чем ослепленный жаждой легкой наживы Менгли-Гирей. Асланбей пугающе ясно осознавал: время изменилось. Россия стала другой. И без глубоких, серьезных государственных преобразований, опираясь лишь на османские пушки и дикую конницу, русских уже не одолеть. Этот набег может стать началом конца.

Асланбей ни в коем случае не выступал как тайный союзник русских. Упаси Аллах от такого несмываемого позора на седины его предков! Хотя… это раньше. А сейчас? Позорно ли видеть, что он может спасти ханство от полного уничтожения и не идти на сделку, хоть бы и с русскими гяурами?

А еще он просто искренне, до ломоты в костях ненавидел нынешнего хана. Менгли-Гирей ослепил народ, обещая «вернуть всё по-старому», вернуть золотые времена безнаказанных набегов. Но при этом глупец на троне в упор не желал замечать, что Крымское ханство стремительно теряет субъектность, превращаясь в мелкую разменную монету в нарастающем, тектоническом столкновении двух великих империй – Российской и Османской.

Асланбей знал цену словам, потому что видел всё своими глазами. Не так давно он был на Кавказе и наблюдал издали за тем, как методично и страшно русские громили непобедимую конницу персов. Он видел их дисциплину, их неумолимую артиллерию, их тактику. И теперь, стоя под стенами Перекопа, он недоумевал: почему же эта самая Россия не смогла дать столь же сокрушительный бой Османской империи на Пруте?

Но сейчас… Ведь русские имели огромную, сильную армию, прекрасно выученную, способную играючи растоптать любое неорганизованное степное войско. Чего они ждали?

А еще Асланбей отчетливо помнил прошлогодний набег. Этот поход, который задумывался как триумф, закончился практически ничем. Словно бы русские генералы сознательно отдали крымчакам лишь то малое, что были готовы отдать – выжженные пограничные деревни, – но при этом жестко уперлись и не пустили татарскую конницу ни на версту вглубь своих коренных территорий. Они не дали, как в былые тучные годы, захватить десятки тысяч русских женщин и детей, чтобы с триумфом вести их, скованных цепями, на невольничьи рынки Кефы.

Русские научились защищаться. А хан этого не понял.

Позади раздался негромкий хруст гравия и фырканье коня.

– Асланбей. Я искал тебя, – произнес тихий голос.

К сыну недавно умершего главы мятежного рода подъехал всадник, закутанный в пыльный дорожный халат. Личная охрана Асланбея, стоявшая поодаль, не шелохнулась и пропустила незнакомца. Именно этого человека их господин ждал здесь, вдали от чужих глаз и ханских шпионов.

Асланбей не повернул головы. Он продолжал смотреть на башню.

– Я хотел бы знать только одно, – произнес он глухо, с силой скрипя зубами и отчаянно борясь с мощными ударами собственного сердца, которое протестовало против того, что он сейчас делал. – Что будет с моим государством, если русские штыки всё же перемелют это огромное войско? Что будет с Крымом? Ответь мне гяур, слуга русских гяуров.

– Ваши мечети не будут разрушены. Ваши минареты не замолчат, призывая правоверных к молитве, – голос незнакомца звучал ровно, без эмоций, словно он зачитывал договор. – Ваши женщины и дети – если они, конечно, не сядут в седло и не обнажат саблю против русской армии – останутся жить. Это твердое слово.

Асланбей резко натянул поводья. Его вороной жеребец недовольно всхрапнул и развернулся. Бей впился тяжелым, пронизывающим взглядом в лицо человека, осмелившегося говорить от имени врага.

– Твое произношение… ты не русский гяур. И ты говоришь на моем языке, как на родном. Кто ты? Грек? Армянин? – процедил Асланбей.

– Разве это имеет сейчас какое-то значение, уважаемый бей? – дипломатично, но с достоинством ответил Алексис.

– Имеет, – Асланбей подался вперед в седле. – Ты наверняка боишься за свой народ. Слушай меня внимательно: если я прямо сейчас передумаю и решусь рассказать о нашей встрече своему хану – он впадет в такое бешенство, что обрушит свой гнев на всех греков, живущих в ханстве. Умоются кровью все, от Кефы до Бахчисарая.

Алексис побледнел, но выдержал этот страшный взгляд.

– Я расскажу ему, – жестко продолжил Асланбей, – если только ты не пообещаешь мне кое-что. Пообещай, что если вдруг русские войска прорвутся сюда, за Перекоп, то они не станут ставить здесь свои крепости и гарнизоны. Что они дадут жить моему народу свободно, по своим законам, и защитят Крым от османского гнева, если на то потребуется. Обещай!

Над степью повисла тишина, разрываемая далекими звуками веселья. Но собеседники молчали. Алексис засомневался. Он лихорадочно вспоминал инструкции. Тот хладнокровный русский офицер, который нашел его – еще вчера обычного, но хитрого купца – и предложил такие невероятные условия и риск, на которые мог согласиться только он, отчаянный авантюрист и жаждущий приключений потомок великих греческих колонизаторов, ничего не говорил о статусе Крыма.

Алексис просто не знал. Не знал, как может быть устроено Крымское ханство, если Россия всё-таки решится на немыслимое – ударит всеми силами и пройдет сквозь эту кажущуюся неприступной, ощетинившуюся пушками линию укреплений Перекопа. И грек предпочел промолчать, опустив глаза.

Напряжение было таким, что воздух можно было резать кинжалом.

Вдруг Асланбей тяжело выдохнул. Его плечи чуть расслабились.

– Это правильно, что ты промолчал, грек, – неожиданно тихо сказал бей. – Если бы ты начал сейчас юлить и с жаром уверять меня во всем том, что никак не может случиться и чего ты не можешь знать – я бы приказал своим нукерам перерезать тебе горло прямо здесь, на этом самом месте.

Асланбей откинулся в седле.

– Но теперь я понимаю, что ты не подослан ханом. И что ты действительно действуешь от имени русских генералов. Они не разбрасываются пустыми обещаниями.

Мучительная, горькая улыбка исказила обветренное лицо славного татарского бея. Бея, чей древний род всегда скакал в авангарде войска и веками добывал воинскую славу всему Крымскому ханству. А теперь он был вынужден вести тайные переговоры о его сдаче.

И ведь далеко не только жгучая, личная ненависть к нынешнему хану толкнула Асланбея на то, что большинство назвало бы черной изменой.

Его мудрый, дальновидный отец – чье немолодое сердце в итоге так и не выдержало жестокой, изматывающей политической борьбы с Менгли-Гиреем – слишком хорошо выучил своего наследника. Он научил сына смотреть не под копыта своего коня, а за горизонт.

Поэтому Асланбей вовсе не считал свой поступок предательством родины. Напротив, он абсолютно трезво, с ледяной беспощадностью холодного рассудка понимал: русские полки не останутся в этот раз безучастными. Раз уж тайные глаза русской разведки уже здесь, раз они прекрасно видят эти масштабные приготовления у Перекопа – они непременно ударят. Ударят так, что степь умоется кровью.

Кроме того, Асланбей – вернее, еще его покойный отец, первым обративший свой взор в сторону северной империи – имел весьма четкое представление о том, что из себя представляет современная русская армия. Это была уже не та неповоротливая поместная конница с бердышами из прошлых веков.

Это была колоссальная военная машина. Более двухсот тысяч солдат, вышколенных по-европейски, закованных в строгую дисциплину, бьющих в едином ритме смертоносного шага. Это были те самые закаленные ветераны, кто смог добыть себе бессмертную славу в сражениях со строптивым, жестоким, но, чего уж греха таить, гениальным шведским королем, пусть и убитым почти десять лет тому назад. Но это те же русские воины.

А затем русские штыки играючи разгромили персидское войско на Кавказе. А ведь персы, с их тяжелой кавалерией и древними традициями войны, были куда как сильнее и богаче, чем нынешнее Крымское ханство!

И вот теперь, вступая в эту самоубийственную войну, на что рассчитывал глупец Менгли-Гирей? Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс на победу, османский султан должен был прислать на помощь не менее пятнадцати тысяч своих лучших, отборных войск.