Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Петербург.

13 марта 1725 год.

Худое, но уже налитое мужицкой, жилистой силой тело, широкие плечи и – непропорционально большая голова. Словно бы головастик, ей-богу. Парень хмурился, прятал за спиной огромные, сбитые в кровь кулаки, но держался в моём присутствии на удивление крепко. Я бы даже сказал – с неким первобытным вызовом.

Стоило мне вперить в него свой знаменитый, тяжелый петровский взгляд, как он слегка тушевался, опускал глаза, но уже через мгновение упрямо вскидывал подбородок и снова смотрел исподлобья. Волчонком.

И ничего, кроме того, что парень вымахал рослым, своего я в нём не замечал. Вряд ли он мой бастард. Хотя, помнится, когда мой исторический предшественник ездил в Архангельск и Холмогоры, праведным образом жизни он там не отличался. Мял по углам каких-то румяных рыбачек да портовых девок… Но нет. Порода не та.

– Что, вопросом задаёшься, Михайло сын Васильев? Почему здесь стоишь? – нарушил я тишину, тяжело опершись кулаками о столешницу.

Парень вздрогнул от моего голоса, но тут же расправил плечи.

– Царь-батюшка… ума своего скудного не приложу, с чего сподобился я тебе, – ответил он.

Его голос ломался, перескакивая с юношеского петуха на густой, мужицкий бас. Говорил он не как забитый холоп с подростковым трепетом, а обстоятельно, с северной рассудительностью. Ну так и не мужик, не забитый крепостной, с гордостью.

Я мысленно чертыхнулся. Да, слегка я промахнулся. По какой-то глупой инерции памяти я ожидал увидеть если не мужа, то хотя бы зрелого молодого человека. А тут… То ли четырнадцать ему, то ли неполных пятнадцать. Хотя на вид, благодаря поморской кости, дашь все восемнадцать. Я-то губу раскатал получить чуть ли не готового ученого, чтобы сразу в лабораторию его запереть, а получаю недоросля, который пока не так чтобы бегло и читает.

Хотя, одернул я себя, всё равно ведь главное – что читает, умеет. Что на книгу смотрит, как на икону, прости Господи, а не как на растопку для печи. А ещё, судя по донесениям моих ищеек, пишет не так чтобы сильно плохо. Да, выводит свои каракули, сопя от усердия, но, не удивлюсь, если делает это уже сейчас более грамотно, чем мой венценосный реципиент.

– Царь-батюшка, – вдруг снова подал голос Ломоносов, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В глазах его сверкнула злая, почти отчаянная искра. – А с чего так с моим батюшкой-то обошлись? Побили его твои люди шибко, когда меня забирали…

В голосе его зазвенела откровенная претензия.

Смертник. Вот был бы на моем месте кто-то другой, а не человек из будущего, знающий истинную цену этому угловатому юнцу, – лежать бы сейчас Михайле на конюшне под батогами. За одну только интонацию, с которой смерд посмел обратиться к императору.

Но я смотрел на него, худую, тянущуюся ввысь фигуру с натруженными, покрытыми мозолями от корабельных канатов руками, и испытывал к этому мальчишке почти мистический пиетет. Человек, способный в одиночку возвысить русскую науку на небывалую величину. Титан.

Всякие там Остерманы, хитроумные Бестужевы, вороватые Меншиковы и изворотливые Шафировы – всё это тлен. Временщики, проходные фигуры на шахматной доске истории, если сравнить их с тем иррациональным чувством величия будущего, которое я испытывал сейчас к Михайле Васильевичу.

Именно поэтому на второй неделе своего осознания в новом теле я, едва разобравшись с самыми срочными делами, первым делом послал за ним. Даже не удосужился как следует покопаться в памяти, чтобы высчитать его точный возраст.

Впрочем, а может, оно и к лучшему? Глина еще сырая. Будем лепить.

Я медленно обошел стол и приблизился к нему вплотную. Ломоносов вынужден был задрать голову, чтобы смотреть мне в лицо, но взгляда не отвел.

– Жить будешь при императорской мастерской, – веско, чеканя каждое слово, произнес я. – Сам учеником станешь. Будешь смотреть за всем, как устроено. Спрашивай у Андрея Константиновича Нартова обо всякой механике – он мой главный токарь, голова светлая. У военных инженеров спрашивай, как пушки льют да фортеции строят.

Я подошел к окну, за которым серело петербургское небо, и указал пальцем на шпили верфей.

– Книги тебе и другим ученикам в доступе будут. Всё, что есть в Петербурге по механике, кораблестроительству, по иным укладам производственным – всё это будет у вас для изучения. Но запомни, Михайло. – Я резко обернулся и впился в него тяжелым взглядом, от которого парень всё-таки вздрогнул. – Если иным ученикам читать и учить книги не обязательно, а лишь желательно… то ты – обязан. Понял меня? Это мой тебе царский указ.

Немой вопрос буквально застыл на широком, скуластом лице Михайлы. Он переминался с пятки на носок, нервно теребил край своего грубого кафтана. Губы его плотно сжались, но в глазах горело такое жгучее любопытство пополам со страхом, что было ясно: парня просто распирает изнутри. Он силился понять: почему он? С чего вдруг сам император выдернул его из родной северной глуши?

– Ну, не томи. Спрашивай, что хотел, – позволил я, тяжело опустившись в кресло с высокой спинкой и закинув ногу на ногу.

Михайло тяжело сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся. А затем, словно бросаясь в ледяной омут с головой, он выпалил скороговоркой, краснея до самых корней жестких волос:

– Царь-батюшка… Прикажи тогда и тем языки укоротить, кто матушку мою порочит! Болтают злые люди… мол, в блуде она меня прижила. От тебя, государь! – Парень сжал огромные кулаки и шумно выдохнул через нос. – Да не бывает такого! Честная она жена была. Да и с батюшкой моим, Василием Дорофеевичем, не забалуешь. Он бы любому хребет переломил, будь кто посмел от матушки блуда потребовать! Хоть бы и…

Он осекся, побледнев, осознав, кому он сейчас посмел угрожать отцовским гневом.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё неприятно сжалось. Да уж. Знал бы ты, парень… В моем будущем, откуда я родом, эти околонаучные байки о том, что гениальный Ломоносов – незаконнорожденный сын Петра Великого, будут гулять из столетия в столетие. И, учитывая буйный нрав и неуемную похоть исторического Петра, наплодившего бастардов по всей России-матушке, дыма без огня в глазах потомков не было.

Признаться честно, в первые дни я и сам пытался копаться в чужой, доставшейся мне по наследству памяти моего венценосного реципиента. Пытался выудить хоть что-то о давних поездках в Архангельск и Холмогоры.

Куда там! При попытке вспомнить те визиты на Север, в голове вспухала тупая боль. Всплывало лишь сплошное хмельное марево, звон кубков, корабельные пушки да откровенно похабные сцены в жарко натопленных банях. Лиц не было видно, рубанок, корабельная доска, вино… Только еще потные, смеющиеся девки. От этих воспоминаний настоящего Петра мне, человеку из другого века, становилось банально стыдно.

Я снова внимательно всмотрелся в парня. В этом подростке, еще не набравшем солидного веса, угловатом, но уже по-медвежьи широком в кости, при особом желании все же можно было найти мои – точнее, петровские – черты. Тот же исполинский рост, та же челюсть, та же неуемная, дикая энергия во взгляде. Но внутреннее чутье молчало. Мое «я» подсказывало совершенно четко: при блуде сердце и душа не включаются. Нет, глядя на Михайлу, я не чувствовал зова крови. Не мой он сын.

Впрочем, придворным сплетникам это не объяснишь. Сам факт: император отправляет агентов на край географии, притаскивает во дворец какого-то поморского недоросля – пусть и из крепкой семьи, но всё же смерда, – селит при своих личных мастерских и удостаивает аудиенции! Для знати это как удар кнутом. Пересуды не просто поползут, они взорвутся фейерверком грязных шепотков за спиной.

Я чуть прищурился, мерно постукивая пальцами по резному подлокотнику. А ведь если так подумать… оно и к лучшему. Пусть шепчутся. Пусть считают его моим бастардом. Эта негласная, косвенная, но железобетонная протекция станет для него лучшим щитом от придворных интриганов. Тень царского плаща поможет гениальному парню избежать сотен палок в колеса. Он сможет раскрыть свой дар в тепличных условиях и встать на путь величия на добрый десяток лет раньше, чем это случилось в моей, прошлой реальности.

Пока что передо мной стоял просто невероятно смышленый, упрямый, но абсолютно дремучий в научном плане подросток. Кроме церковных писаний, он толком ничего и не читал.

Но вчера мне докладывали: когда Михайлу впервые завели в залу Зимнего дворца, отданную под библиотеку для мастеровых и учеников… парень онемел. Офицер божился, что у Ломоносова глаза зажглись таким лихорадочным, голодным огнем при виде стеллажей с тысячами фолиантов, что оттаскивать его к столу пришлось чуть ли не силой.

Дай-то Бог. А если Бог даст искру, то уж я подсоблю – раздую из неё пожар. Я обеспечу ему лучших наставников. Может, нам и не понадобится отправлять Ломоносова за границу, в этот Марбург, тратить годы на скитания и пьянки со студентами. Мы построим науку здесь.

К лету в Петербург, если мои приказы выполнены в точности, должен прибыть из Базеля молодой швейцарец Леонард Эйлер. Вот он-то, по моей личной и очень настойчивой просьбе, и займется математической огранкой этого поморского алмаза.

Да и другим наставникам накажу строго-настрого: чтобы проверяли парня, спуску не давали, но и не мешали познавать этот мир, вовремя давая грамотные подсказки.

Вместе с тем, это, наверное, даже к лучшему, что Ломоносов будет околачиваться именно при мастеровых мастерских, пропахших стружкой, железом и оружейным маслом. Тем более что все приезжие европейские светила – а я думаю выцепить для России еще немало светлых голов – будут двигать ту самую фундаментальную науку. А мне сейчас до зарезу нужна прикладная. База.

Пару-тройку законов физики, которые в этом времени еще даже не открыты… Да тот же самый закон сохранения массы и энергии, который, если история пойдет по проложенной колее, сформулирует как раз стоящий передо мной Михаил Васильевич! Я ведь его и сам опишу без особого труда. В школе я учился хорошо, слава богу. И немало чего, как оказалось к моему собственному изумлению, намертво засело в памяти со школьного курса.

– Всё, ступай, – я махнул рукой, обрывая затянувшуюся паузу. – А за то, что побили отца твоего, Василия Дорофеевича… так он должен был смиренно выполнять волю мою, царскую! А не кидаться с кулаками, а потом еще и с бревном на солдат государевых. Ишь, буйный какой. Это у вас родственное.

Ломоносов при этих словах насупился, шумно выдохнул, но промолчал. Лишь желваки заходили на широких скулах. Видимо, живо представил себе картину, как батя гонял гвардейцев бревном по двору.

– И ты свой пыл поумерь, – жестко добавил я, указав на его пудовые кулаки, сжатые вдоль туловища. – Последнее дело, чтобы будущий ученый муж кулаками махал налево и направо. Узнаю о драках – выпорю лично. Понял меня? Не отвлекайся. Учись. Читай, смотри, как устроена механика. Как машины работают. Они России нынче крепко нужны.

Я кивнул дежурному денщику, Степану, и отдал короткое распоряжение, чтобы парня отвели на кухню и накормили от пуза.

Михайло, услышав про еду, вдруг замер. Его взгляд, до этого дерзкий и колючий, моментально затуманился и намертво прикипел к пышному, румяному калачу, который слуги принесли мне загодя для чаепития. Запах свежеиспеченного хлеба дразнил ноздри. Парень сглотнул с таким громким звуком, что в тишине кабинета это прозвучало как щелчок взводимого курка.

За императорский стол, в свою столовую, я его, разумеется, не пригласил. Это уж и вовсе вышло бы за все мыслимые и немыслимые рамки дворцового этикета – трапеза государя с непонятно кем, выдернутым из поморской грязи. Всему свое время.

Тяжелая дубовая дверь за Ломоносовым закрылась. Я подошел к столу, отодвинул нетронутый калач и развернул плотный лист бумаги – список тех ученых умов, которые уже находились в Петербурге, и тех, кого я намеревался сюда затащить любой ценой. Многих придется покупать за очень большие деньги.

Взгляд скользнул по строкам. К моему огромному удивлению, в Петербурге уже обретались швейцарцы, братья Бернулли. Даниил Бернулли и его брат Николай Бернулли. Удобно – даже имена на русский лад переиначивать не нужно. Как и многие иностранцы, эти молодые ученые прибыли в загадочную Россию в поисках легких денег и быстрых чинов. Но вместо золотых гор столкнулись с суровой, пробирающей до костей реальностью недостроенного, промозглого Петербурга.

По моим донесениям, жили они тут чуть ли не впроголодь и уже паковали сундуки, чтобы навсегда бежать из столицы Российской империи обратно в уютную Европу.

Ну уж нет. Больше не собираются. И уж точно больше не выживают впроголодь. Буквально на днях, просматривая списки Академии, я рявкнул на интендантов, и теперь швейцарцев обеспечили всем необходимым: выдали щедрое жалованье и переселили в лучшие, сухие и просторные комнаты в одном из немногочисленных приличных трактиров Петербурга.

Отпускать их было нельзя. Эти братья исследуют жидкости, плотность, давление, глубины. Для нашего флота их мозги бесценны.

Я подошел к окну. За мутноватым стеклом серое небо тяжело нависало над шпилями верфей. Если положить руку на сердце, весь русский флот Петра Первого – это критическое, ситуативное явление. Суда клепали в безумной спешке, из сырого леса, что диктовалось жестоким ходом Северной войны и банальной невозможностью победить Швецию без побед на море.

Но теперь война окончена. Флотом нужно заниматься системно. На строгой научной основе. Нам нужно проектировать и строить новые корабли с правильными обводами, наводить железный порядок в военно-морском ведомстве, которое возникло стихийно и сейчас представляет собой такого бюрократического монстра, что с ходу и не поймешь, с какого бока к нему подступиться. А без гидродинамики того же Даниила Бернулли современные фрегаты, способные покорять океаны, не построишь.

Мой взгляд скользнул ниже по исписанному листу. Еще одного ученого – француза Рене Антуана Реомюра – я ждал в Петербурге с особым, почти хищным нетерпением.

С ним будет сложнее всего. Тут казне придется раскошелиться, и весьма неслабо. Имя у этого человека в Европе уже известное, весомое. Как раз недавно – кажется, года три назад – вышел его монументальный научный труд, трактат о том, как ковкое железо превращать в высококлассную сталь.

Я откинулся на спинку кресла, задумчиво покусывая кончик гусиного пера. Стоит ли вообще объяснять самому себе или кому-то из моих вельмож, насколько критична подобная наука для России? Сталь – это не просто металл. Это превосходные клинки, это пружины для ружейных замков, это надежные инструменты и детали для тех самых машин, о которых я только что толковал Ломоносову. Это, в конце концов, хребет империи.

Я хочу предложить Реомюру трехлетний контракт на баснословных условиях. Хотя бы так, если этот рафинированный француз не согласится перебраться в наши снега на постоянное место жительства. Пусть приедет, получит щедрое финансирование и наладит передовое производство стали на уральских заводах у тех же самых Демидовых. Пусть выдрессирует кого-то из наших, толковых, чтобы те имели возможность продолжить дело, когда француз умоет руки. А потом – пусть бы и ехал обратно в свою прекрасную Францию.

Хотя, если честно, отпускать специалиста с такими секретами обратно к потенциальным геополитическим конкурентам ох как нежелательно. Придется хорошенько подумать, как сделать так, чтобы петербургский климат и русское золото пришлись ему по душе навсегда. Женить его может… А он женат? Подумаю.

Перо скрипнуло, выводя на полях следующее имя. Карл Линней.

Шведский подданный, и тоже подросток – ну, может, ненамного старше моего сегодняшнего гостя, Михайлы. Но этого призывать в Россию пока категорически рановато. Учить юного Карла Линнея ботанике, зоологии и всему тому, в чем он вскоре станет абсолютным императором от науки – с этим не справлюсь ни я, ни кто-либо другой в Петербурге. Нет у нас здесь такой компетенции. Банально не создана среда.

Но вот когда он выучится, заматереет в своем Уппсальском университете… тут надо будет крепко раскинуть мозгами, как его переманить.

Конечно, после недавней Северной войны шведы люто злятся на Россию за отобранную Прибалтику и разбитый статус великой державы. Наверняка шведские ученые не особо будут гореть желанием приезжать сюда и работать на недавнего врага. Многие сочтут это за прямое предательство.

Впрочем, я прекрасно понимаю, что в это время к подобным вещам относятся не столь щепетильно, как в моем далеком будущем. Понятие «нации» сейчас еще достаточно размыто. Выгодная служба государю или королю, звонкая монета и условия для исследований – вот что главенствует в умах и мотивирует людей. Они служат не абстрактной крови, а конкретному монарху. Хотя сама идиома «служба Отечеству» уже прорастает в сознании, и именно на нее я постоянно делаю упор в своих речах.

Был в моем списке и еще один человек, которого я бы с огромной радостью переманил в Россию. Более того, этого страстно жаждал и мой исторический предшественник. Настоящий Петр Великий был лично знаком со знаменитым голландским врачом Германом Бургаве, присутствовал на его лекциях в Лейдене и пришел в полный восторг.

Вот только Бургаве уже глубокий старик. Насколько я помню из петровской памяти, как его ни звали в Россию, какие горы золота ни сулили – этот человек так намертво прирос к своему профессорскому стулу и родному городу, что ему даже помыслить лень о переезде в дикую Московию. К тому же всемирно известного доктора одолевают возрастные болячки. А ведь он – настоящая звезда в еще только формирующемся европейском медицинском мире. Светило.

Ну что ж, если гора не идет к Магомету… Бургаве славится тем, что блестяще обучает молодое поколение. У него сотни последователей, десятки талантливых учеников. И все они сейчас отчаянно конкурируют между собой, да и с другими лекарями в маленькой, тесной Голландии, где острой нехватки в медиках и аптекарях давно нет.

А вот в России… В России каждый мало-мальски грамотный человек в этой сфере на данный момент – на вес золота! Здесь не лечат, здесь молятся да кровь пускают. И я готов платить это самое золото за умы и руки учеников Бургаве.

Я решительно обмакнул перо в чернильницу и подчеркнул имя голландца двумя жирными линиями. Нет, конечно, если бы случилось чудо и приехал сам старик Герман Бургаве, он бы тут как сыр в масле катался, осыпанный почестями и деньгами. А вот его молодым и дерзким ученикам, если они решатся променять сытый Лейден на строящийся Петербург, придется делом доказывать, что они имеют право на эти деньги. Работы для них здесь непочатый край.

Я отложил список ученых и потер уставшие глаза. Теперь оставалось только ждать. Ждать ответного письма от знаменитого лейденского лекаря Германа Бургаве.

Чтобы подстегнуть неповоротливого старца, я пошел на беспрецедентный шаг: в письме черным по белому было обещано выплачивать по сто пятьдесят полновесных серебряных рублей за каждого присланного толкового ученика. Сумма по нынешним меркам колоссальная.

Это даже для светила европейской медицины деньги далеко не мелочные. И если самому Бургаве, стоящему одной ногой в могиле, мое серебро уже ни к чему, то его многочисленной родне оно точно пригодится. Я почти наяву видел, как жадные племянники и зятья мотивируют деда, чтобы тот наконец поднял свое седалище с профессорского стула и отобрал для русского царя десяток-другой неплохих последователей.

Медики мне нужны как воздух. Безусловно и срочно необходимо начинать кампанию по вакцинации.

Моему лейб-медику Лаврентию Блюментросту уже дано жестокое, не терпящее возражений задание: брать гной от больных коровьей оспой телок и втирать его – или как там это правильно называется на латыни? – в специально сделанные надрезы на руках испытуемых. Уже проводятся эксперименты. И я жду со дня на день результаты.

С точки зрения морали моего родного, двадцать первого века – это, возможно, бесчеловечно. Подвергать живых людей медицинским экспериментам. Но когда я смотрю на списки этих «испытуемых» – матерых разбойников, лихоимцев и душегубцев, приговоренных к колесованию или петле, – мне их ничуть не жалко. Более того, я даю им невероятный шанс. Да, кто-то из них сгниет от горячки, не перенеся прививки. Но выжившие получат иммунитет и вместо плахи отправятся обживать морозную Сибирь. Справедливая сделка.

Но даже если Блюментросту удастся в скором времени собрать нужную статистику и научно подтвердить истинность этого метода, для запуска крупномасштабной кампании по всей империи потребуются не только огромные деньги. Прежде всего нужны люди. Те, кто будет грамотно делать эти надрезы, а не заносить в рану гниль грязными руками.

Медицинский вопрос стоит в России настолько остро, что это напоминает катастрофу. В стране катастрофически мало врачей! Возникает проблема лечения не то что крестьян, лавочников или ремесленников – у нас дворянство и богатейшие купцы мрут от пустяковых хворей, как мухи.

Зато всяких бабок-повитух, шептунов, знахарей и травников – пруд пруди. Мой предшественник, настоящий Петр, гонял этих шарлатанов из Петербурга батогами, и тут я с ним абсолютно солидарен. Но чтобы выжечь суеверия, нужно предложить альтернативу. Нужна системная медицина. Больницы, госпитали, академии.

– Да уж… – мрачно произнес я вслух, обрывая ход своих мыслей. Звук собственного голоса гулко отразился от высоких сводов кабинета.

Замахнулся я широко, вот только… Я с силой захлопнул пухлую бухгалтерскую книгу, лежащую на краю стола.

Только-только завершив предварительные итоги жесткой ревизии и аудиторской проверки, я воочию убедился: в стране тупо нет денег. Все прогнило. Везде воруют так, что треск стоит. Сперва нужно работать как проклятому, чтобы просто свести бюджет. На дворе весна. Снег сходит, дороги вскрываются, и казне нужно делать прорву выплат. Военным, подрядчикам, корабелам. А денег – кот наплакал.

Особенно после хаоса, вызванного моим недавним «предсмертным» состоянием, когда гвардия, почуяв безвластие, выбила себе чуть ли не три годовых жалованья вперед. Эти упыри в преображенских мундирах выгребли из столицы всё серебро.

Конечно, у меня есть резерв. Заначка. Те самые восемь миллионов рублей – сумма, равная годовому бюджету всей империи! – которые сейчас лежат под усиленной охраной в каменных казематах Шлиссельбургской крепости. Это конфискат. Деньги казненных и сосланных казнокрадов. Тот самый неприкосновенный запас, который трогать было бы нельзя, и благодаря которому я планировал начинать новые масштабные стройки, пусть даже самого авантюрного толка.

Но я уже влез туда. Скрипя зубами, взял оттуда миллион просто для того, чтобы заткнуть дыры в снабжении армии и начать ее нормально обучать. Потребовал ввести регулярные стрельбы. Да, порох и свинец стоят дорого. Стрельбы раз в полгода обходятся казне в копеечку. Но отправлять в бой крестьянина, который мушкет держать не умеет – это колоссальные, невосполнимые убытки для государства в виде гор мертвых рекрутов. Люди стоят дороже свинца.

Я подошел к окну и прижался лбом к прохладному стеклу, глядя на свинцовые воды Невы.

Интересно, как там дела у Кардигана?

С тех пор как я отправил этого прохвоста в Англию с деликатным поручением и солидным кошельком на оперативные расходы, оттуда не приходило никаких серьезных сведений. Ни строчки.

Впрочем, не приходило и тревожных новостей о дипломатических скандалах, которые неминуемо всплыли бы, если бы этот человек начал действовать неосторожно. Остается два варианта: либо Кардиган затаился и плетет свою паутину в лондонском Сити тихо и грамотно, либо… либо этот сукин сын просто сбежал с моими деньгами.

Я криво усмехнулся. Если сбежал – найду и лично вырву ноздри. Но что-то мне подсказывало: этот агент еще сыграет свою партию на британской доске. Нужно только ждать.

Стук у дверь прервал мои размышления. Пришли писари. Вновь диктовка, снова законы и Уставы…

Скоро я диктовал своей команде писарей Устав университета. Может быть несколько и забегал вперед, но лучше, чтобы он был, дабы ориентироваться в будущем, чем не понимать, как именно должен выглядеть первый русский университет.

– Учредить такие факультеты…

– Государь! – крик раздался у дверей, перебивая меня и сбивая с мысли.

Я только посмотрел на Корнея, который добрался, сделал знак дюжему Степану, становящемуся заместителем моей охраны. Богатырь быстро подошел к двери.

– Что там? – спросил он.

Еще один охранник дежурил за пределами кабинета, вместе с гвардейской охраной.

– Лейб-медик Блюментрост просятся! – сообщил телохранитель.

– Давай его сюда, – сказал я, посмотрев, куда же пинками загнать этого докторишку, чтобы не имел привычки соваться ко мне во время работы.

Блюментрост влетел в кабинет, спотыкаясь о полы собственного камзола. Его напудренный парик съехал набок, обнажив лысину, серое сукно было заляпано чернилами, но лицо… Лицо светилось фанатичным, пугающим восторгом.

Я подобрался. В кабинете тут же стало не протолкнуться от охраны из телохранителей и гвардейцев, во главе с майором Суворовым.

– Ваше Величество! – медик задохнулся, подбегая к моему столу, и с размаху шлепнул на полированное дерево стопку исписанных листов. – Mein Gott, это триумф! Триумф!

Я отложил перо.

– Успокойтесь, Лаврентий Лаврентьевич. Что случилось?

– Девятнадцать из двадцати! – Блюментрост оперся дрожащими руками о край стола, глядя на меня безумными, блестящими глазами. – Девятнадцать каторжников, которым мы привили коровью оспу! Три дня назад я приказал запереть их в чумном бараке, вместе с теми, кто уже гниет от черной оспы. Они спали на их соломе, дышали их смрадом… И ничего! Ни единого струпа! Метод работает, государь! Мы победили смерть!

На секунду в кабинете повисла звенящая тишина. Я медленно откинулся на спинку кресла. Получилось. То, ради чего мы шли на дикий риск, тайно закупая зараженных коров и ставя опыты на смертниках. Оружие против главного бича этого времени теперь в моих руках. Осталось наладить…

– Кто об этом знает? – спросил я строго, отгоняя все радужные эмоции.

Медик замялся.

– Кто, сука, еще знает? Я же говорил о тайне. А ты, уда гангренная, орешь тут на весь Петербург…

– Так знают, видать…

Я попробовал успокоится. До того момента, как не пройдет заседание Синода, никто не должен был знать о вакцинации. Еще не вышла газета с объяснениями, еще Синод не сказал свое слово, что это никакая не печать дьявола, а богоугодное дело.

– Суворов! – обратился я к командиру роты почетного караула. – Пошли своих людей с Блюментростом по тем местам, где он орал о всем этом и проверь, как оно…

– Государь… – как овца проблеял медик.

– Ну? – навис я над ним.

– Двое оспинных сбежали, когда их везли от зараженных оспой…

– Сука! – сказал я.

Тяжелый набалдашник ударил в ребра доктора. Того скрутило, он сжался в позу эмбриона и был готов принимать свою смерть.

– Прочь! – прокричал я.

Все попятились к дверям. Но они не знали, что это я так прогонял свой Гнев. И получилось.

– Усилить патрули, поднять гвардию по тревоге, – начал раздавать приказы я.

Это же раскрытый ящик Пандоры. И если кто-то подымет это знамя…