Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Петербург.

13 марта 1725 года.

В кабинете повисла гнетущая, свинцовая тишина. Большинство из владык, седобородых, с неизменно хмурыми и суровыми глазами, смотрели куда угодно – на наборный паркет, на лепнину потолка, в окна, – только не мне в глаза. Я читал их по лицам, как открытую книгу.

Одни отводили взгляд из затаенной, глубокой ненависти, всем сердцем сочувствуя растерзанному епископу Ростовскому. Другим было до одури стыдно за то мракобесие, что едва не взорвало столицу, ибо они-то как раз понимали и принимали мой государственный курс. Но большинство… большинство элементарно тряслось от животного страха. Они кожей чувствовали, что участь, постигшая их коллегу там, на мостовой, может стать их собственной прямо здесь и сейчас.

Я позволил им помариноваться в этой тишине. А затем ударил наотмашь, ломая вековые устои.

– Раскольников гонять мы более не будем, – мой голос прозвучал глухо, но в абсолютной тишине кабинета раскатился как гром. Иерархи вздрогнули. – В срубах не жечь, плетьми за двуперстие не бить. Священство ваше должно уметь убедить их вернуться в лоно истинной нашей православной церкви! Но убеждать – только словом Божьим, ласкою, просвещением! Помощью в делах их и даже деньгами, если потребуется!

Я прошелся вдоль стола, чеканя каждый шаг.

– Да, за упрямство свое они будут облагаться дополнительными податями. Двойным налогом, ссылаться дальше в России на Восток. Но! – я резко остановился. – Если кто из старообрядцев окажется для державы нашей особливо полезным, кто мануфактуры начнет ставить, фабрики открывать, хоть бы и целыми общинами, кто торговать станет справно, а особливо – кто на кораблях в дальние страны ходить будет… Тех людей я буду примечать рядом с собой и возвышать точно так же, как и любого иного подданного! Независимо от того, сколькими перстами он крестится!

– Негоже так, Государь… – вдруг раздался глухой, полный скрытого возмущения голос. – Лик Церкви нашей святой не можно уродовать соглашательством.

Я медленно повернул голову. Митрополит Казанский. Он стоял, сжимая посох побелевшими пальцами, и в глазах его плескался фанатичный протест.

Я шагнул к дубовому столу, уперся в столешницу обоими кулаками и, нависнув над ним, уставился ему прямо в зрачки. Глаза в глаза.

– А ты, владыка… тоже хочешь меня в чем-то обвинить? – тихо, с ледяной угрозой в каждом слоге, процедил я. – Так скажи это сейчас, прямо мне в лицо. Или закрой рот и никогда более со мной об этом не заговаривай.

Митрополит побледнел. Он судорожно оглянулся, попытался найти поддержку у своих коллег, но черная стена иерархов словно отшатнулась от него. Все промолчали, опустив глаза.

Дух бунта был сломлен, или почти. Не сказал еще своего слова лидер этого собрания епископов. Иерархи церкви окончательно осознали: сейчас их не просто принижают. Прямо в эту секунду наносится мощнейший, системный удар по самой организации Русской Православной Церкви. Она перестает быть государством в государстве.

– Занимайтесь душою, – я выпрямился, брезгливо отходя от стола. – А коли имеете что-то мирское… например, земли безграничные, то я не стану их забирать у вас нынче же. Но запомните: по окончании этого года я отправлю во все епархии своих людей. И они посмотрят: обрабатываются ли ваши земли? Какие ремесла развиты в ваших монастырях? И имеют ли они реальную, осязаемую пользу для нашего Отечества?

Я заговорил быстрее, увлекаясь видением будущего.

– Каждый монастырь будет поощрен, и даже из казны государевой поступят ему деньги, если там будет налажена мануфактура по производству тканей для армии или литью свечей! Я позже покажу вам чертежи… Что такое рамочный улей. Впрочем, для начала вам хватит и усовершенствованного обычного, чтобы не тратиться на сложные медогонки. И меда будет много на Руси! А если правильно, по науке будете с пчелами возиться, то и воска будет с избытком. А после – мы научимся делать свечи ладанные, с особыми запахами. И делать так, чтобы продавались они по всему православному миру! Чтобы в Константинополе, в храмах, которые еще остались у православных под турками, горели только наши, русские свечи! И никакие иные!

Я продолжал накидывать собравшимся задачи, перспективы, планы… и вдруг понял, что задыхаюсь.

Слова начали даваться с трудом. Грудь сдавило стальным обручем. День оказался слишком тяжелым, физически и эмоционально выматывающим. И пусть еще вчера я практически не ощущал никакого недомогания, радуясь ремиссии, сейчас организм мстил. Я отчетливо понял: выздороветь окончательно не получилось. Тело Петра по-прежнему было больным, изношенным сосудом. Я слаб. Чертовски слаб.

Перед глазами поплыли темные пятна. В висках застучал молот. Больше всего на свете мне сейчас хотелось одного: рухнуть прямо здесь, на наборный паркет собственного кабинета, распластаться на нем и забыться тяжелым, черным сном. В лучшем случае – просто сном, если только проклятая «падучая» не скрутит меня в судорогах прямо на глазах у этих стервятников в рясах.

Но никто из них этого не увидит.

Я вцепился непослушными пальцами в резную спинку кресла, до боли в суставах, удерживая спину неестественно прямой. Лицо превратилось в каменную маску. Ни единой эмоции. Ни единого вздоха слабости.

Я – Император. И я буду стоять, пока не сдохну.

По сути, я предлагал, а точнее – в ультимативной форме приказывал церковникам сделать из своих монастырей то, что в моем времени назвали бы торгово-производственными кластерами. И я в упор не видел ни единой причины, которая могла бы воспрепятствовать такому решению.

Монастыри – это колоссальный человеческий ресурс. Там сидят мужики, у которых, как правило, руки растут из нужного места. По большей части это люди либо уже грамотные, либо способные к обучению, привыкшие к дисциплине и послушанию. Так почему они должны только бить поклоны? Почему бы не поставить при одном монастыре крупный свечной завод? При другом – суконную мануфактуру? При третьем – кузни, делающие инструмент? Почему мы всё покупаем втридорога у голландцев да немцев? Почему у нас своего, отечественного, нету, когда рабочих рук – сотни тысяч⁈

– И еще раз повторю, дабы в умах ваших крепко осело, – я навис над столом. – Те земли монастырские, что не будут вами обработаны, где пашня останется не распахана, а лес не обихожен – те земли отойдут в казну. Ибо добрая русская земля простаивать втуне не должна!

Я набрал полную грудь воздуха, чтобы бросить следующую фразу, и вдруг почувствовал, как в горле зарождается спазм. Острый ком подкатил к трахее. Я чуть было не зашелся тяжелым, лающим кашлем, который выдал бы мою слабость с головой. Неимоверным напряжением воли, сжав зубы до скрежета, я подавил этот приступ. Никто из присутствующих не должен был заметить холодного пота, внезапно выступившего у меня между лопатками.

Я сглотнул горькую слюну и продолжил ровным, но звенящим от напряжения голосом:

– Вы кичитесь своим правом печалования. Правом заступаться за угнетенных пред государем. А на деле? В ваших же собственных монастырских вотчинах крестьяне живут хуже скота! А ведь каждая душа христианская для Бога едина. И пред Ним все равны – кроме Помазанника Его да вас, служителей Господних. Так отчего же вы не заботитесь о душах тех, кто на вас спины гнет? Отчего допускаете бесчинства в отношении людей православных со стороны помещиков алчных? Где ваше слово пастырское, когда мужика на конюшне насмерть запарывают⁈ Вот насколько вы природой своего служения занимаетесь!

Наступила долгая, тяжелая пауза. Иерархи Русской православной церкви затравленно переглядывались между собой. Они смотрели на разложенные перед ними бумаги, на мои указы, как на смертный приговор своей безбедной и безответственной жизни.

Я выпрямился, давая им время переварить сказанное. Пока они вникали, мой мозг продолжал выстраивать стратегию. Пусть выскажутся. Если у них хватит смелости – пусть язвят. Мне нужно увидеть воочию, кто из них готов стать моим врагом, а кого можно сломать и сделать союзником, с которым я буду поднимать Россию из грязи.

Без Церкви построить великую Империю невозможно. И дело тут не только в идеологии и контроле над умами, хотя это фундамент. Церковь на данный момент – это самый могущественный экономический спрут в государстве.

Колоссальные богатства лежат в подвалах мертвым грузом. Если заставить монастыри работать, если церковные земли начнут давать товарный урожай – прибыток неизбежно пойдет. Оживет экономика. Пусть этот прибыток останется у самой Церкви! Пусть они строят на эти деньги златоглавые соборы высотой до небес. Я не буду в эти деньги и близко вникать, я не собираюсь облагать их сверхприбыли какими-то дополнительными податями.

Суть в другом: так или иначе, эти средства будут тратиться внутри страны. Покупка камня, леса, оплата труда артелей, закупка провианта – всё это запустит маховик внутреннего рынка. Деньги начнут работать, перетекать из рук в руки, и в конечном итоге, через косвенные налоги, всё равно вернутся в государственную казну, сделав страну богаче. Это простая макроэкономика, недоступная пониманию этих бородатых старцев.

– А если нет?

Тишину разорвал хриплый, каркающий голос. Я поднял глаза. Архиепископ Новгородский и Великолуцкий Феодосий, в миру Федор Яновский.

– А если не подчинимся, Государь? – Владыка шагнул вперед, гордо вскинув седую бороду. В его глазах горел мрачный, мученический огонь. – Что тогда? В крепости нас, как татей, закроешь? Или прямо тут, на паркете своем, убьешь⁈

А вот и он. Прямой вызов. То, что другие не осмелились даже прошептать, было брошено мне в лицо Новгородским владыкой. Да кем! Моим вроде бы и сподвижником. И таким ярым борцом с раскольниками, что аж жуть брала, когда сводки читал. Словно бы сборник преступлений геноцида русского народа. Столько-то сожгли в одном месяце, на сотни больше в другом. Не было более непримиримого борца с раскольниками, чем он. Ну если только еще не брать в расчет убитого Ростовского владыки.

Я не дрогнул. Лишь усмехнулся – холодно, одними губами.

– Нет. Убивать я вас не стану. К чему мне плодить мучеников? – я медленно обошел стол и приблизился к Феодосию вплотную. – Но вы же люди умные. И прекрасно знаете: если мне будет нужно, я просто сниму с вас клобуки. И поставлю на ваши места тех владык, которые будут исполнять волю Империи.

Лицо Новгродского владыки пошло красными пятнами. Он, как главный выразитель недовольства старого русского духовенства, зло выплюнул:

– Вновь малороссов призовешь⁈ Униятов этих киевских, латинянством порченых, на наши кафедры посадишь⁈

– А сам-то ты откуда? – усмехнулся я. – Яворский?

Но бил епископ в больную точку. Исторически духовенство Великороссии люто ненавидело ученых киевских монахов, которых Петр массово привлекал для реформ. Но он не понимал, с кем сейчас разговаривает.

А еще он что, действительно не знает, что многим известно? Вот уж от кого не ожидал открытого рта, извергающего сомнения. Епископ-то с перчинкой. Он устраивает ассамблеи у себя в епархии. Да! Те самые с матюгами и пьянками, ну и… Не соблюдает, короче этот товарищ монашеского воздержания, грешит. И я помнил из истории, что кто-то из нынешних епископов такой вот грешник. Теперь знаю, кто именно.

И станет продолжать, так и скажу пару ласковых да при всех. За мной не заржавеет. А пока поспорим. Тоже полезно, для прояснения ситуации. Но дозированно.

– Не упрощай, владыка, – ледяным тоном ответил я, глядя на него сверху вниз. – Заменить вас киевскими богословами – это лишь одно из сотен решений, что лежат у меня на столе. И да, они такие же православные люди. А если мне и их не хватит – я призову церковников из Литвы. Из Польши. Из Сербии. Я выпишу православных греков из-под турка. Я найду тех, кто захочет строить сильную Россию, а не сидеть сиднем на сундуках в ожидании Второго Пришествия. Мой выбор безграничен. А вот ваш – сузился до предела.

Я отвернулся от него, давая понять, что дискуссия окончена.

– Идите. И молитесь, чтобы к утру на вас снизошло озарение.

С последней угрозой – выписать на их места литовских или польских попов – я, признаться, несколько погорячился. Это был чистой воды блеф, битье на испуг. Поступать так в реальности я, разумеется, не собирался, это вызвало бы неконтролируемый бунт в низах. А еще засилье вольнодумства западнического толку ни к чему.

Но, между тем, мне было искренне, до зубовного скрежета обидно от осознания одного неоспоримого факта: великорусское духовенство, стоящее сейчас передо мной, было катастрофически необразованно. Они умели крестить, отпевать и красиво выводить басом псалмы, но в сложных теологических, философских, да и просто логических вопросах малороссийские священники обходили их на три головы.

В моей голове уже давно зрел грандиозный, переворачивающий основы план. Я собирался перевести Киево-Могилянскую академию – весь ее интеллектуальный костяк – сюда, в центральную Россию. Взять за основу ту профессуру, что сейчас преподает в Киеве, щедро разбавить ее приглашенными европейскими специалистами, математиками, физиками, и на этом мощном фундаменте выстроить первый полноценный университет в Москве.

Не просто духовную семинарию, а кузницу светских и научных кадров. Я понимал, что сделать это в одночасье не выйдет. Процесс будет идти постепенно, со скрипом, преодолевая косность духовенства.

Но я был твердо уверен: даже сейчас, в эти годы, огромной, неповоротливой России уже остро необходимы как минимум два классических университета. И вдобавок к ним – еще хотя бы два высших учебных заведения сугубо военного профиля: одно армейского толка, для подготовки офицеров-инженеров и артиллеристов, а другое – флотское, навигацкое, способное выпускать мичманов, будущих капитанов, знающих астрономию и высшую математику. Без этой образовательной базы все мои реформы рухнут на следующий день после моей смерти.

Да, я прекрасно отдавал себе отчет, в чем кроется секрет ума выходцев из Малороссии. Я знал историю. На землях бывшей Литвы священники получали свое образование, и зачастую весьма фундаментальное, у иезуитов. Зачастую лгали в том, какой веры ради образования.

Они формировались под мощнейшим культурным и философским давлением католической Европы. Они впитали западную схоластику, искусство риторики, умение вести диспут. И хотя основные, незыблемые догмы православия они сохранили в чистоте, их вера была другой.

Своего рода это была обновленная, модернизированная православная мысль. Интеллектуально гибкая. Но тут же добавить и русской исконности, исключительности в вере и выборе православия.

Именно на этой базе я и планировал взрастить новую, куда более толерантную русскую религиозную организацию. Церковь, которая перестанет быть источником средневекового фанатизма и станет государственным институтом единения.

Церковь, под сводами которой мирно уживутся и малороссы, и великороссы, и, что самое главное, те старообрядцы-раскольники, в которых еще осталась капля здравого смысла. Я хотел видеть картину, немыслимую для XVII века: в храм заходит раскольник, исповедуется в лоне официальной русской церкви, иерей благословляет его троеперстием, а мужик в ответ истово крестится двумя перстами. И никто никого за это не тащит на костер! Вот что такое сильное государство.

Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на напряженные, потные лица иерархов. Пора было заканчивать эту партию. Пора бросать на стол главный козырь.

Я смягчил тон. Убрал из голоса металл, добавив в него усталой государственной заботы.

– Будет вам злиться, отцы. О державе нашей пекусь. О душе каждого православного человека, от мужика до сенатора, у меня сердце болит. И негоже это, согласен я… Негоже, когда огромное стадо православное столько лет без пастуха ходит. Посему… – я выдержал театральную, звенящую паузу. – Будет вам Патриарх.

Я увидел, как у них расширились зрачки. Но прежде чем они успели радостно перекреститься, я вбил гвоздь:

– Но Патриарх этот каждое свое решение будет согласовывать в Святейшем Синоде, если решение то касаемо мирского государственной жизни. И управлять церковью на свой лад, если соблюдаться будут законы мною уже принятые. Синод никуда не денется и останется высшим государственным органом надзора над церковью.

Эффект от моих слов был сродни взрыву ядерной бомбы. Или нет, для них, людей восемнадцатого века, это было чем-то иным. В моей терминологии это больше походило на удар электромагнитного импульса. Оружие, которое не разрывает тело на куски, но напрочь сжигает все микросхемы, отключает мозги, заставляет операционную систему судорожно перезагружаться и повергает человека в абсолютную пространственную и смысловую дезориентацию.

Возвращение Патриаршества, отмененного Петром⁈ Возвращение духовного владыки, но… в кандалах государственного Синода⁈ Их картины мира с треском ломались прямо сейчас.

– Так… Патриарха-то… назначать будешь ты, Государь? – нарушил звенящую тишину голос Владыки Новгородского и любителя ассамблей.

Куда делась его недавняя спесь! В его тоне больше не было ни вызова, ни готовности взойти на Голгофу. Голос стал подозрительно спокойным, рассудительным, и мне даже отчетливо показалось – заискивающим. В глазах старого амбициозного иерарха мелькнула безумная, шальная надежда. Господи, неужели он, глядя на меня, действительно подумал, что ему суждено примерить патриарший куколь спустя столько десятилетий после смерти последнего Предстоятеля⁈

Я безжалостно раздавил эту надежду сапогом реальности.

– Первого – поставлю я. И утвержу его единолично тоже я, – жестко отрезал я. – Но вы все, соборно, с этим решением согласитесь. А вот последующих будете выбирать уже вы. Но запомните: Государь Российский оставит за собой право либо принять вашего кандидата, либо отклонить его и попросить вас избрать другого.

Это была уступка. Поистине великая уступка с моей стороны, возвращающая им хотя бы иллюзию соборности.

Я видел, как иерархи засомневались, как забегали их взгляды. На одной чаше весов лежал животный страх. Страх за собственную жизнь после кровавых событий на площади. Страх за свою мошну, за необъятные монастырские земли в их епархиях, которые я пригрозил изъять в казну.

На них давило понимание того, что Церковь сама себя страшно опорочила в лице епископа Ростовского, откровенно призывавшего чернь убить помазанника Божьего. Но на другой чаше лежал невероятный дар – Патриаршество. Возвращение статуса. Легализация.

Митрополит Московский сглотнул, словно у него пересохло в горле. Его плечи поникли. Он понял, чья кандидатура у меня на уме.

– Феофана поставишь?

– Да, – спокойно и почти безэмоционально произнес я.

Я подошел к дверям кабинета, взялся за тяжелую ручку и обернулся.

– И на этом я ухожу. Но предупреждаю: никто из вас не выйдет из этого кабинета, пока не будут подписаны все документы и грамоты, что лежат сейчас перед вами на столе. Вы все собственноручно распишетесь в том, что добровольно и с радостью принимаете мою волю.

Я окинул их холодным, пронизывающим взглядом. – Я пошел к вам на уступки, отцы. Великие уступки. Но теперь я требую уступок и от вас. Работайте на государство. Иначе… завтра к полудню вся церковная власть в империи сменится до последнего архимандрита.

Я вышел, плотно притворив за собой дверь, оставив их наедине с бумагами, чернильницами и неотвратимостью новой эпохи.

Сказав это, я бросил короткий, но выразительный взгляд на Василия Суворова. Едва заметно кивнул ему – знак того, чтобы он действовал жестко, без сантиментов, в точности так, как ему было приказано, и проследил за исполнением моей воли. Следом перевел тяжелый взгляд на Бестужева: этот прожженный царедворец должен был лично, с лупой в руках, проконтролировать каждую бумагу и убедиться, под всеми ли документами стоят подписи наших святых отцов.

Оставив их выполнять эту добивающую работу, я развернулся и медленным, стариковским шагом отправился к себе в спальню.

Едва тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной, отсекая гул дворца, железный корсет воли, державший меня последние часы, треснул. Навалилась дикая усталость.

Господи, как же мне сейчас, на самом деле, не хватало Маши… До одури, до ноющей физической боли. Как же отчаянно я хотел просто подойти к ней, положить свою раскалывающуюся от интриг голову ей на плечо, зарыться лицом в теплоту ее волос, вдохнуть родной запах и хотя бы на краткий миг забыть обо всех этих тревогах, бунтах, заговорах и нерешенных государственных проблемах. Просто побыть не железным Императором, ломающим хребты эпохам, а обычным, смертельно уставшим человеком.

Но Маши здесь не было. Была лишь холодная, давящая роскошь императорской опочивальни.

Я тяжело опустился на край постели и стянул шейный платок, давая себе возможность нормально дышать.

– Корней! – хрипло позвал я. В дверях тут же бесшумно выросла могучая фигура моего бессменного охранника. – А позови-ка ты ко мне внука моего… цесаревича Петра Алексеевича. Поговорю с внуком.