Текст книги "Крымский гамбит (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5

Петербург.

13 марта 1725 года.

Неужели кто-то действительно решил попробовать меня на зуб?

Я сидел во главе тяжелого дубового стола в наспех развернутом оперативном штабе, барабаня пальцами по столешнице. В воздухе висела густая, осязаемая тишина, прерываемая лишь треском свечей. Не то чтобы я расслабился или уверовал в собственную неуязвимость, но столь серьезной угрозы – ни для себя лично, ни для выстроенной мной империи изнутри – я не предвидел.

Небожителем себя возомнил? Казалось, всё под контролем. Главные заговорщики давно обезврежены, Долгоруков, Меншиков: одни расплатились звонким рублем и теперь тише воды ниже травы сидят по своим медвежьим углам, другие гниют в казематах, а кто-то и вовсе распрощался с головой на эшафоте, как Ушаков. И все? Каждое действие рождает противодействие. Я готовил атаку на церковников? Я получаю.

В моем будущем перевороты, лукаво названные историками «бархатными» или «цветными», развивались по одному лекалу. На улицы выплескивались толпы – возбужденные, ослепленные праведным гневом и кричащие о том, как всё плохо.

Никто из них не задумывался, что на следующий день после их «победы» станет в стократ хуже. Не так чтобы это было ново. За небольшим отличием. Там, в будущем, этим людским морем управляли через нейросети и мессенджеры. А здесь? Какая «информационная технология» сработала в XVIII веке? Церковный амвон и рыночные слухи?

Я обвел тяжелым взглядом застывших вдоль стола чиновников. В голове до сих пор не укладывалось, как мы пропустили момент, когда искра упала в порох.

– Толпа хлынула на улицы сразу после проповеди? – мой голос прозвучал сухо, разрезая тишину штаба.

Из тени выступил Антон Девиер, глава Тайной канцелярии. Лицо его было бледным, но собранным, черные глаза блестели опасным блеском.

– Никак нет, Ваше Величество. Возмущение началось позже, уже пополудни. Яд должен был растечься по умам, – сказал он.

– Что сделано на эту минуту? Рубите суть, – потребовал я.

– Задержан Федор Лопухин. Сейчас он под надежной охраной. Он сам связался с Голицыны и со Мной через Евдокию. А вот беглый каторжник, Степан Лопухин, оказал сопротивление при задержании… – Девиер выдержал секундную паузу. – Убит при попытке к бегству.

Я медленно кивнул, переваривая информацию. Лопухины. Опять эта неугомонная порода. Оживились из-за того, что я встречался с Евдокией? Может быть. Если нет центра протестного, то он может появиться и такой вот… никакой. Какие из разгромленных еще к 1718 году Лопухины?

– Подготовьте указ, – я чеканил каждое слово, чтобы писарь успевал заносить их на бумагу. – Отныне вся фамилия Лопухиных лишается дворянского достоинства. Навечно. Запретить им селиться в городах. Все поместья в европейской части России конфисковать в казну. Титул их, если и будет мною признан, то лишь за десять тысяч верст от Петербурга.

Можно было, конечно, поступить в духе времени: выволочь всю их семейку на площадь, прилюдно выпороть кнутом, а зачинщиков предать лютой, показательной смерти. Черни бы понравилось. Толпа обожает вид чужой крови и вывернутых внутренностей, она почти никогда не сочувствует тем, кто бьется в агонии на эшафоте. Но кровь порождает мучеников.

А так… Почему бы бывшим сиятельным Лопухиным не начать жизнь с чистого листа где-нибудь в глухих лесах русской Америки? Для высшего сословия лишение чести и статуса – удар страшнее плахи. Пусть они, будь они хоть четырежды Рюриковичи, на собственной шкуре поймут: моя власть простирается глубоко за пределы их жизней. Я могу стереть само их имя из истории. И это ледяное осознание остудит многие горячие головы.

Я резко повернулся к Миниху.

– Генерал-губернатор! Что предпринято вами для удержания столицы?

Христофор Антонович с привычной педантичностью начал чинно подниматься со стула, расправляя мундир. Я раздраженно махнул рукой, осаживая его обратно.

– Сидеть! К черту политесы, Миних. Пока мы будем расшаркиваться, город вспыхнет. Докладывайте!

Миних сухо сглотнул, мгновенно перестраиваясь на боевой лад.

– Город разрезан на части, Ваше Величество. По рекам и каналам пущены вооруженные боты. Приказ жесткий: топить и разгонять любые лодки с подозрительными скоплениями людей. Перебраться с одного берега на другой сейчас без проверки невозможно. Все мосты перекрыты рогатками и взяты под плотную охрану гренадерских караулов.

– Армия? – я подался вперед, впившись взглядом в генерала. – Рассудок в полках еще не помутился? Это главное.

– Солдаты в недоумении, ропщут, но строй держат, – отрапортовал Миних. – К казармам пытались прорваться попы в черном, размахивали крестами, смущали умы. Наши офицеры оттеснили их сомкнутыми рядами, взяли на штыки. Пока без выстрелов.

Значит, точка невозврата еще не пройдена. Военная машина верна мне. Но ситуация стремительно накалялась. Прямо сейчас там, у Марсова поля, толпа сжималась в пружину. И в самом центре этой клокочущей человеческой массы, непрерывно сменяя друг друга, надрывая глотки до хрипа, орали два главных зачинщика. Они распаляли пока еще сырой, стихийный бунт, пытаясь превратить его в сметающее всё на своем пути всепожирающее пламя.

Город превратился в переполненный, бурлящий котел. В последние дни по трактам в Петербург стянулись тысячи людей. Черные от весенней грязи крестьяне, мастеровой люд, мелкопоместные дворяне в заношенных камзолах, суровые городские казаки.

Изначально вся эта разношерстная масса стекалась в столицу с одной целью – проводить меня, своего сурового государя, в последний путь. Но вместо похоронного звона их оглушила весть о чуде. Оказалось, я жив. И скорбь мгновенно переплавилась во всеобщее истерическое счастье.

Но сейчас, я был уверен, в головах этой гигантской толпы, запертой на узких столичных улицах, насмерть бились две абсолютно противоположные идеи. И от того, какая из них победит, зависело не только мое будущее, но и судьба всей Империи.

Первый нарратив, запущенный моими людьми, работал безотказно: царь не просто воскрес, он прошел по кромке смерти, узрел саму Пресвятую Богородицу, и она, коснувшись его чела, вернула его в мир живых – спасать Россию. Этот слух вихрем пронесся по площадям, кабакам и грязным подворотням Петербурга, а оттуда, словно степной пожар, пошел гулять по необъятным просторам страны. Ну и газета вышла с тремя статьями по этому поводу.

Эта красивая, мистическая легенда должна была стать несокрушимым фундаментом, абсолютной идеологической базой моей обновленной Империи. И стала бы, если бы не натолкнулась на глухую, яростную стену церковного сопротивления.

Приходилось признать горькую правду: я совершил ошибку. Непростительное для человека из будущего упущение. Я слишком рано, слишком прямолинейно начал свой наезд на церковь.

И я, и тот, настоящий Петр Алексеевич, чье тело я теперь занимал, жили в иллюзии. Петр, запертый в своем мирке чертежей, верфей и ассамблей, искренне верил, что церковь сломлена. Что патриаршество уничтожено, Синод покорен, а священники превратились в послушных государственных чиновников в рясах.

Но это был самообман. За десятилетия жесточайшей ломки старых порядков Петру так и не удалось выжечь из народа темное, ретроградное, дремучее религиозное сознание. Оно пряталось, мимикрировало. Даже те вельможи, что покорно натянули европейское платье, сбрили бороды и теперь изящно вышагивали в менуэтах, по ночам, втайне крестились двуперстием и плевали через левое плечо, спасаясь от сглаза.

– Ситуация такова, господа, – мой голос заставил генералов вытянуться в струнку, – что прямо сейчас мы можем вывести на Марсово поле гвардию и картечью в упор задавить это недовольство. Мы можем перемолоть в кровавую кашу всех, кто сейчас развесив уши слушает этого полоумного попа Иону и епископа Ростовского. Они же более всего смущают умы.

Я сделал паузу, прислушиваясь к себе. Коробит ли меня от мысли о тысячах трупов? Нет. Если это спасет государство – я отдам приказ не дрогнув.

– Но победа, добытая только штыком и свинцом, в этот раз будет поражением, – жестко закончил я.

Я видел непонимание в глазах военных. Они привыкли рубить сплеча. Но если сейчас против меня вытащили самое опасное, самое первобытное оружие – религиозный фанатизм, – то клин придется вышибать клином. Картечь убьет тела, но сделает из мятежников святых мучеников.

– Генерал-лейтенант Матюшкин! – я резко повернулся к командующему моей ротой почетного караула и уже почти что назначенный командующим гвардией. – Доставили ли тех людей, которых мы на днях привили от оспы?

– Так точно, Ваше Императорское Величество! – Матюшкин гаркнул четко и по-военному звонко, щелкнув каблуками.

Я смотрел на генерала и видел, как в нем кипит яростное нетерпение. Этот цепной пес Империи фанатично жаждал получить приказ, выхватить палаш и лично вести эскадроны на подавление бунта, чтобы порубить крамолу в капусту.

Но я не мог спустить его с цепи. Не сейчас.

Мне нужно было уничтожить саму суть, ядовитую идеому, которую сейчас вливали в уши толпе попы. Идею, которая, если дать ей укорениться, будет десятилетиями подтачивать мой образ и рвать Россию на части.

Обычный человек, обиженный властью – налогами, поркой, несправедливым судом – это просто недовольный. Таких всегда много, но они редко идут на баррикады.

Но человек, которому дали высшее, божественное обоснование его бунта… Человек, которому внушили, что его восстание – это праведный крестовый поход против царя-Антихриста, якшающегося с Сатаной… Такой человек страшен. В реалиях XVIII века обвинение в дьяволопоклонстве мгновенно ставит крест на любой легитимности монарха.

Разогнать толпу под копытами драгун? Проще простого. Вздернуть Ростовского епископа на дыбу? Легко, особенно пока армия, загипнотизированная моим «воскрешением», держит железную дисциплину.

Но мне нужно было не просто разогнать их. Мне нужно было явить им такое Чудо, которое растопчет слова попов в грязь и навсегда закроет вопрос о том, с кем на самом деле разговаривает Император Всероссийский – с дьяволом или с небесами. И привитые от оспы должны были стать моим главным козырем в этой театрально-богословской постановке.

– Вешать смутьянов нельзя. Крови их на моих и ваших руках быть не должно. Но я знаю, что делать, – задумчиво сказал я.

Эта мысль билась в висках, пока я смотрел на растерянные лица своих силовых. А что будет потом, если я прикажу вздёрнуть Ростовского епископа на виселицу? Я собственными руками вылеплю из него великомученика. Страдальца за веру и церковь нашу.

Я слишком хорошо знал историю своей страны, чтобы повторять чужие ошибки. Разве церковный Раскол стал бы такой кровоточащей, незаживающей раной, разве решилась бы львиная доля старообрядцев на фанатичное сопротивление новым догмам, если бы у них не было сильных, железобетонных лидеров? Если бы протопоп Аввакум не сгорел заживо в срубе, сыпля проклятиями? Если бы в народной памяти не отпечатался навечно образ боярыни Морозовой, изможденной, закованной в цепи, но упрямо вскидывающей двуперстие с дровней?

Кровь мучеников – лучшее удобрение для бунта. Недооценивать закон толпы я не имел права. Сражаться с этой крамолой я должен был исключительно на идеологическом поле. И явиться туда лично.

А если и перебарщиваю с мерами? Так чем не учение, не проверка готовности и компетенции моих чиновников? Пусть в полную силу поработают, покажут свою стрессоустойчивость.

– Выходим, господа, – бросил я предельно серьезно, поднимаясь из-за стола.

Мой взгляд скрестился с глазами начальника моей личной охраны, Корнея Чеботаря. Затем я перевел взгляд на Петра Скорняка – совсем еще молодого парня, которого я выдернул из низов и приблизил к себе за феноменальную скорость письма и острый, цепкий, организаторский ум.

– Вы двое идете со мной. Петр, – я указал на писаря, – твоя задача: писать всё. Будешь помечать каждое слово, каждый выкрик, каждое мое действие. История должна запомнить этот день в деталях. Корней, на тебе – наши жизни. Охрана должна работать безупречно, но невидимо. Никто из тех, кто сейчас выйдет к народу, не должен пострадать.

Генерал-лейтенант Матюшкин шагнул наперерез, преграждая мне путь к дверям. На его скулах ходили желваки.

– Могу ли я умолять Ваше Величество не покидать Зимний дворец? – его голос дрогнул от сдерживаемого напряжения. – Это безумие, Государь!

– Умолять, мой друг, ты, конечно, можешь, – я мягко, но непреклонно отодвинул генерала с дороги. – Но дворец я покину всё равно.

Конечно, к собственной безопасности я относился в высшей степени трепетно. Со стороны мой шаг казался изощренным самоубийством: Император своими ногами идет в логово разъяренного зверя, словно подставляя грудь под роковой выстрел из толпы или удар заточенного ножа.

Но логика диктовала иное. Если я сейчас укроюсь в своем золоченом коконе, если останусь отсиживаться за толстыми стенами Зимнего, эта зараза сожрет столицу. Я, как человек из будущего, понимал истинную цену брошенного в толпу сомнения. Оставь его без ответа – и оно разрастется в раковую опухоль, убивающую государство. Не сегодня, так как мы подавим любое инакомыслие оружием и преданными мне войсками. Но потом… и как оставлять наследнику державу, в которой есть раковая опухоль? Нельзя.

Огромная кавалькада экипажей, собравшая в себе, казалось, всё высшее руководство Российской империи, вырвалась на улицы. Тяжелые колеса с глухим стуком перемалывали чистые булыжники мостовых – снег уже почти везде растаял, обнажив весеннюю грязь. Мы остановились в слепой зоне, в узком перешейке между Петропавловской крепостью и бурлящим Марсовым полем.

– Пошли! – скомандовал я, спрыгивая на землю.

Инстинктивным движением я повел плечами, поправляя стальную кирасу, надежно спрятанную под длинным, просторным кафтаном. День выдался на удивление теплым, так что отказ от соболиной шубы выглядел естественно. Но дело было не в погоде. Я категорически не хотел сверкать золотым шитьем и мехами перед изголодавшейся толпой. Сегодня я не был небожителем. Я сегодня смиренный христианин, Божьей волей наделенный властью.

Моя охрана тоже преобразилась. Корней переодел своих людей так, что они казались обычной артелью мастеровых. Никаких сверкающих мундиров, никаких мушкетов. Даже рота почетного караула, следовавшая за нами в отдалении, была одета не по форме и сливалась с городским пейзажем. Мы врезались в толпу тихо, как нож входит в масло, создавая вид, будто подошла очередная группа зевак послушать ораторов.

Воздух был густым от пота, дешевого табака и перегара. И сквозь этот гул, над морем растрепанных голов, прорвался голос.

– … печать Рогатого Нечестивца на лике лже-императора и приспешников его! И началось всё с того дня, как хвороба не взяла его! Смерть побрезговала дьявольским отродьем! А может латиняне подменили его, когда царь наш православный ездил к ним?

Я поднял глаза. На грубо сколоченной телеге, служившей импровизированной трибуной, метался мужик в грязной, заношенной рясе. Лицо его было искажено фанатичным экстазом, а хрипловатый, сорванный, но все еще невероятно громкий голос хлестал по толпе, как кнут. И люди жадно впитывали этот яд.

Игра началась.

– Работаем. Оттесняй от меня людишек, – вполголоса, коротко и сухо скомандовал я Корнею.

И сделал первый шаг. В этот момент в голове мелькнула до абсурда четкая, почти комичная мысль: я сейчас похож на закованного в сталь рыцаря-крестоносца, вооруженного тяжелым двуручным мечом, который вышел на детскую площадку, где пацанва машет деревянными сабельками.

Людей на площади было не так уж и много – полтысячи вряд ли наберется. В мерках будущих мегаполисов это просто толкучка на вокзале. Но здесь, в узких декорациях Петербурга восемнадцатого века, эта разъяренная, дышащая перегаром и потом масса казалась хтоническим чудовищем. Но я привел с собой сто двадцать бойцов. Так что в силе уже есть преимущество.

Я набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул:

– Брехня!

Глава 6

Петербург.

13 марта 1725 года.

Мой крик ударил по площади звериным рыком. Я рванул голосовые связки так, что в горле засаднило, но эффект был оглушительным. Гул толпы захлебнулся.

– По что умы людей православных стращаете⁈ – гремел я, надвигаясь на толпу. – По что Божью благодать и спасение от оспы чумной хаете⁈ Я спасение принес, как сказывала мне хранительница России, Пресвятая Богородица.

Петр Великий от природы был человеком пугающего, исполинского роста – за два метра. А сейчас, в широком суконном кафтане, под которым угадывалась монолитная тяжесть стальной кирасы, я должен был казаться им и вовсе сошедшим с небес гигантом. Я врезался в толпу огромными, тяжелыми шагами. Как стальной ледокол, безжалостно рассекающий торосы, я проламывал себе путь сквозь людскую массу.

Люди шарахались. Они расступались, вжимаясь друг в друга, в их глазах плескался первобытный ужас пополам с абсолютным недоумением. Они переводили взгляд с меня на своих крикунов на телеге. Но тетанический шок парализовал и зачинщиков.

Никто, ни единая душа в этом городе не могла даже в безумном бреду вообразить, что Государь Император в одиночку, без полков конной гвардии, пешком явится на бунтарское сборище.

И вот он я. Прямо перед ними. Из плоти и крови. Это был тот самый примитивный, лобовой, линейный ход, который вдребезги ломал их сценарий и ставил всё с ног на голову.

– Видел я Пресвятую Богородицу! – мой голос разносился в повисшей над площадью мертвой тишине. – Сказывала она мне, что если нынче же ничего не сделать, то не будет на Руси семьи, куда не придет черная смерть от оспы! Сказывала, что каждый русский человек из тех, кто чудом выживет – а выживет не более половины! – будет вечно выть в горе, лишившись детей своих, и носить изуродованный, изрытый лик свой до гробовой доски!

Мой расчет был жесток, но прост. Он базировался на базовом животном страхе. Все боятся костлявой. Но еще больше, чем самой смерти, некоторые люди боятся пережить своих детей, хотя в этом мире к детской смертности вынуждено относятся философски спокойно. Но боятся заживо гнить. Боятся остаться уродами.

– Печать Нечестивого⁈ – я с презрением ткнул пальцем в онемевшего попа на телеге. – Печать дьявола – это и есть черные оспины на ваших лицах! И только тот, кто крепок верой своей, кто послушен воле свыше, тот примет исцеление! Исцеление, что нашептала Богородица.

Пока я держал толпу в гипнотическом трансе своим ревом, вокруг меня разворачивалась невидимая, но тактически выверенная операция. Мои волкодавы – бойцы роты почетного караула – беззвучно растекались по толпе. На предплечье каждого белела неброская повязка, чтобы в случае свалки отличать своих. Они просачивались сквозь ряды зевак, выстраиваясь в идеальный, математически выверенный шахматный порядок.

По одному щелчку моих пальцев они были готовы переломать здесь кости всем и положить эту толпу мордами в весеннюю грязь. Но их главной целью была не драка. Они сканировали руки. Взгляды из-под надвинутых шапок. Их задачей было перехватить любое движение, если кто-то из заговорщиков решит сунуть руку за пазуху и вытащить кремневый пистолет.

Я подошел вплотную к телеге. Древесина под моими руками скрипнула.

– Что? – я обвел притихшую толпу тяжелым, налитым свинцом взглядом. – Не ожидали узреть меня? Государя вашего? Вы думали, раз я со смертного одра встал, так стал другим? Думали, больше нет того царя, что бывал прежде? Так вспомните, как я обходился с бунтовщиками на стрелецких казнях! Вспомните кровь на плахах!

Я выдержал паузу. Люди перестали дышать.

– Пока еще не поздно – уходите. Расходитесь по домам. Тех, кто уйдет сейчас, кто просто стоял здесь по глупости и слушал речи этого нечестивца, я искать не стану. – Мой голос упал до ледяного, угрожающего шепота, который был слышен каждому. – Останетесь – умрете. Все до единого. Но сперва… сперва я покажу вам тех людей. Тех, в чью кровь я повелел вживить спасение от смерти! Но уйдете, как уверуете, что я плоть от плоти государь, что душа моя христианская.

Гробовая тишина, повисшая над площадью, была обманчивой. Мой голос, упавший до ледяного шепота, услышали только передние ряды. Но сработал эффект волны: те, кто стоял ко мне вплотную, с расширенными от ужаса глазами начали торопливо, горячим шепотом передавать слова Государя задним. По толпе пробежал нервный, шуршащий гул.

Краем глаза я уловил движение. Кинематографично четкое, выбивающееся из общего оцепенения. Один из мужиков в толпе – явно профессиональный заводила, подставной крикун, – переглянулся с соседом, набрал полные легкие воздуха и открыл рот, чтобы выкрикнуть заготовленную мерзость.

Он не успел издать ни звука.

Стоявший рядом с ним неприметный мужичок в надвинутом на брови треухе неуловимо коротким движением ударил его снизу вверх. Удар кастетом под дых – в солнечное сплетение. Жуткое, парализующее диафрагму ощущение, от которого темнеет в глазах.

Смутьян беззвучно поперхнулся воздухом и стал оседать, складываясь пополам. Его тут же заботливо, с двух сторон, подхватили под руки «соседи». Со стороны для зевак это выглядело безупречно: перебрал мужик сивухи с утра, пришел на сборище пьяным, вот ноги и не держат. Товарищи уводят проспаться.

«Блестящая работа, – отметил я про себя. – Ювелирная. Нужно будет потом узнать у Девиера, чей это был агент».

Здесь, в этой бурлящей массе, прямо сейчас шла невидимая война. Сотрудники Тайной канцелярии работали в тесной связке с переодетыми гвардейцами. Если посчитать всех моих тайных агентов, рассыпанных по площади, то лояльных штыков здесь было куда больше, чем истинных бунтовщиков.

Два религиозных фанатика на телеге – поп Иона и его покровитель, епископ Ростовский, – наивно полагали, что управляют стихией. Откровенные дураки. Они не понимали ни масштаба происходящего, ни перспектив нормальной, открытой медицины, которой они посмели объявить войну.

Об этих двоих мне еще утром быстро и четко доложил Феофан Прокопович. Сам архиепископ сейчас находился здесь же, в толпе, надежно укрытый плащом и спинами моей охраны. Я сознательно держал его в тени.

Феофан был моим главным идеологическим козырем. Вишенкой на торте. Но такой тяжелой, свинцовой вишенкой, которая в финале проломит весь этот торт насквозь. Только его слово, слово высшего иерарха новой церкви, должно было поставить жирную точку в послевкусии сегодняшнего дня. Но его время еще не пришло.

Я снова обратил свой гневный взор на телегу. – Антихрист я⁈ – мой голос ударил по площади, как раскат грома. Я рванул ворот кафтана, обнажая нательный крест, блеснувший поверх кирасы. – С крестом православным на груди и с верой Господа нашего Иисуса Христа в сердце – я Антихрист⁈ Я – примиритель людей православных! Я – Божье чадо, как и все вы!

В этот момент я поймал себя на пугающей мысли. Я начинал упиваться этой властью. Этим абсолютным, наркотическим вниманием завороженной толпы, ловящей каждое мое движение. Это было чужеродное для меня, человека из будущего, ощущение. Дикое, первобытное. Должно быть, так просыпалось и заявляло о себе спящее в подкорке сознание настоящего Петра Великого, привыкшего повелевать стихиями и людскими судьбами.

Поп Иона понял, что теряет паству. Толпа утекала сквозь его пальцы. Лицо фанатика перекосило.

– Так что же вы стоите, люди православные⁈ – взвизгнул он, срывая голос, тыча в меня трясущимся перстом. – Глядите на Рогатого! Убейте же его! И будут вам навечно райские кущи и слава великих борцов за Христа!

Толпа глухо ахнула и угрожающе качнулась. Воздух стал плотным от напряжения. Я кожей почувствовал, как за моей спиной подобрались телохранители Корнея. Они сделали бесшумный шаг вперед, готовые в любую секунду закрыть меня своими телами, принять пули и ножи, рубить толпу на куски.

– А вы проверьте меня! – рявкнул я, останавливая готовое вспыхнуть кровопролитие одним жестом вытянутой руки. – Проверьте!

Я шагнул вплотную к телеге, впиваясь бешеным взглядом в толпу.

– Но коли окажется, что я истинно православный! Коли я истинный Помазанник Божий! То сами вы станете теми, кто прислуживает Лукавому! Теми, кто смутил народ и привел вас всех сюда на заклание, чтобы лукавый вдоволь насытился невинной кровью вашей!

Я набрал полную грудь воздуха и, рискуя окончательно сорвать связки, неистово, на пределе человеческих возможностей, закричал слова, известные здесь каждому:

– ВЕРУЮ ВО ЕДИНОГО БОГА ОТЦА, ВСЕДЕРЖИТЕЛЯ, ТВОРЦА НЕБУ И ЗЕМЛИ, ВИДИМЫМ ЖЕ ВСЕМ И НЕВИДИМЫМ!

Символ Веры. Даже самый необразованный, темный крестьянин, не подкованный в теологических спорах, знал железное правило, вбитое с детства: ни один демон, ни один слуга дьявола не способен произнести эту главную христианскую молитву. Язык отсохнет.

Мой голос, громовой и яростный, летел над площадью, впечатывая святые слова в умы.

– И ВО ЕДИНАГО ГОСПОДА ИИСУСА ХРИСТА, СЫНА БОЖИЯ…

А в это время сотни глаз были прикованы ко мне, пока поп Иона в ужасе пятился назад по доскам телеги, а стоявший за ним епископ Ростовский затравленно озирался, ища пути к бегству, в толпе продолжалась тихая зачистка. Гвардейцы и агенты канцелярии без лишнего шума, не нарушая святости момента, методично брали в коробочку подставных лиц, ломали им руки за спинами и растворялись с ними в переулках. Толпа, загипнотизированная Императором, читающим Символ Веры, даже не замечала, как ей вырывают ядовитые зубы.

Я читал Символ Веры, размашисто, истово крестясь почти на каждую строчку.

А краем глаза, не прерывая своей громовой проповеди, с холодным восхищением наблюдал за тем, как безупречно чисто работает моя тайная стража. Удивительно слаженно. Впору было мысленно дать себе пощечину и приказать больше не строить из себя небожителя-попаданца.

Какого черта я решил, что люди в этом времени дремучи и не умеют проводить грамотные спецоперации? Да, инструктаж гвардейцам и агентам на крыльце Зимнего дворца я давал лично, расписывая алгоритм действий. Но то, как они сейчас воплощали его в жизнь в этой бурлящей толпе, выдавало высочайший профессионализм их командиров. Спецы будущего работали бы чище и слаженнее, но там и толпа другая, более продвинутая, умнее, если можно так вовсе говорить о толпе.

Я закончил молитву. Над площадью висела звенящая тишина.

– Есть ли здесь вода святая⁈ – рявкнул я, раскинув руки. – Окатите меня ею!

Толпа знала правила игры. Всем было до одури ясно: если на упыря, одержимого бесом, плеснуть освященной водой, он забьется в конвульсиях, зашипит, а то и вовсе плоть его начнет тлеть.

И тут Ростовский епископ совершил роковую ошибку. Видимо, окончательно потеряв рассудок от страха и ярости, он попытался подкрасться ко мне со спины с небольшой медной чашей. Я контролировал обстановку боковым зрением, но даже не шелохнулся. Из тени мгновенно вынырнул Корней.

«Кислоту азотную не изобрели вроде бы?» – подумал я.

Мой начальник охраны железной хваткой перехватил руку владыки. Секунду они смотрели друг на друга. Корней оценил угрозу: оружия нет, только вода. Оценив мой предыдущий призыв, телохранитель не стал ломать архиерею кости прямо сейчас. Он лишь брезгливо довернул руку епископа так, чтобы тот плеснул содержимым чаши прямо на меня.

Ледяная вода ударила мне в лицо и грудь, заливаясь за ворот кафтана, стекая по холодной стали кирасы. Было мерзко. Погода хоть и выдалась солнечной, но ранняя весна – это вам не июльский полдень. Прохладный ветер тут же забрался под мокрую одежду, заставив кожу покрыться мурашками. Пожалуй, это были единственные физические ощущения крайне неприятные за сегодня. В остальном… засиделся я в четырех стенах, сейчас словно бы развлекался.

Но в ту самую долю секунды, когда вода коснулась моего лица, в голове полыхнула дикая, иррациональная мысль: «А вдруг сейчас начнется жжение⁈ Вдруг я покроюсь кровавыми волдырями, пойдет трупная испарина, а внутренности сгорят дотла⁈»

На мгновение меня сковал первобытный, мистический ужас. Кто знает, какие именно высшие силы выдернули меня из моего времени и забросили в это тело? А вдруг для этого мира я и есть демон, незаконно занявший чужую оболочку?

Но я тут же выдохнул. Это были не мои страхи. В стрессовой обстановке из глубин подкорки снова вынырнули дремучие суеверия моего реципиента – настоящего Петра Первого. Они смешались с моим сознанием, создав иллюзию моего собственного ужаса.

Вода стекала по моим щекам. Я стоял ровно, не шелохнувшись. Лицо мое было безмятежно. Толпа выдохнула – единым, огромным организмом. Царь не сгорел. Царь – истинный. А вот я бы в таком случае кислотой плеснул. Было бы интересно посмотреть…

Я брезгливо стер воду со лба и указал рукой в сторону обоза.

– А теперь смотрите! Вот те самые люди, которых излечило новое лекарство! Снадобье, созданное из телят, плоть которых послужила священной жертвой во спасение жизней ваших! – кричал я.

По моему знаку из-за спин гвардейцев вывели десяток простых мужиков и баб. Все они были недавно вакцинированы.

Я сделал сильный риторический ход. Я знал, по какому больному месту бьют попы. В России телятина была табу. Несмотря на то, что на моем императорском столе блюда из молодого мяса появлялись регулярно, в народе сидело железобетонное убеждение: есть теленка – грех, сродни каннибализму.

Корова-кормилица – гарантия того, что семья переживет зиму. Убить ее дитя было кощунством. Вспомнить хотя бы Лжедмитрия: одним из главных обвинений, поднявших против него Москву, было то, что он жрал телятину. Именно поэтому я сейчас вплетал в их сознание новую мысль: теленка не жрали ради обжорства. Его плоть стала священной, божественной жертвой.

– Расскажите людям, – я повернулся к жмущимся друг к другу вакцинированным, – где вы были все эти дни и откуда вас сейчас привезли?

Они молчали, напуганные тысячами направленных на них глаз.

– Пусть побожатся! – вдруг истерично, с надрывом выкрикнул кто-то из толпы.

Я краем глаза уловил движение: двое агентов канцелярии, стоявших рядом с крикуном, уже подались вперед, чтобы скрутить его. Я едва заметно, отрицательно качнул головой. Удивительно, но мой жест снова был прочитан мгновенно. Бойцы замерли, слившись с толпой. Я не стал трогать этого крикуна, потому что он сыграл мне на руку. Толпе нужна была не просто история, ей нужна была клятва перед Богом.

Первые в России вакцинированные люди, обычные чумазые разбойники, судорожно закивали. Они достали из-за пазух нательные медные крестики и, истово крестясь, стали целовать их дрожащими губами.

– Истинный крест, православные! – звонко заголосила одна из баб, а за ней подхватили и мужики. – Жили мы в темнице, почитай, целую седмицу! А вокруг нас смердюки лежали, оспой черной, чумовой зараженные! Те людишки гнили заживо, кровью харкали и помирали в муках, и помочь им никто не мог! А мы вот они… Целые! Ни единого пятнышка лукавого на нас нет! Снадобье государево спасло!