Текст книги "Человек-Миксер (СИ)"

Автор книги: Денис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

– Максим! – крикнула Алиса сверху.

Я даже не обернулся.

– Потом, я занят!

– Ковалёв! – голос Киприянова был хриплым, – Контроль формы, не сорвись!

– Есть контроль! – внезапно по-солдатски ответил я. Как бы ещё честь не начать отдавать…

В этот момент мой венчик взвыл так, что лопнула ближайшая лампа. Стекло посыпалось сверху. Казалось, что этому абсурду уже нет никакого предела. Семён попытался ударить последней свободной трубкой мне в голову, но я поймал её венчиком, намотал и с силой дёрнул на себя. Семёна рывком подтянуло вперёд, прямо ко мне. Мы встретились лицом к лицу… то есть… Пылесосом к миксеру?..

«Как бы он меня не засосал…» – пошутил я в мыслях.

Отбросив всю иронию момента, я наконец ударил левой рукой. Обычным человеческим кулаком, заехал прямиком в пылесосную насадку-голову. Удар вышел не таким сильным, как хотелось бы, зато очень личным. Металлическая кромка треснула. Семён застыл. Я тоже. Честно говоря, не ожидал, что получится.

– Ого! – выпалил я. – Это было круто!

А Ветров лишь зарычал. Тогда я и ударил ещё раз, снова левой. Ибо нехер рычать на меня! Потом правой рукой с венчиком уже без оборотов, просто тяжёлым металлическим ударом. Затем заехал коленом в живот. И снова венчиком, но боковой стороной, как дубиной. Семён пытался приподняться на трубках, но я каждый раз обламывал его. Смешивал трубки между собой. Наматывал, бил по узлам, дёргал его вниз. Он больше не был страшным пауком-пылесосом, а лишь потешным клубком. Чёрным, злым, хрипящим клубком из гофры, пыли, металла и очень плохим решением связаться со мной.

– Хватит! – прохрипел Семён.

Я остановился всего на секунду.

– Ага, – наигранно согласился я, тяжело дыша, хотя не был уверен, чем именно сейчас дышу, – Неприятно, да, Сёма?

Семён поднял насадку-голову. Трещина на металлической кромке шла почти через всю переднюю часть. Изнутри сипел воздух.

– Ты… всё равно… придёшь к нам, – упал на колени Семён.

– Возможно.

– Блендо… вспомнит.

– Возможно.

– Рецепт…

Я шагнул ближе.

– Передай своему рецепту, – глубоко вдохнул я, – что миксер сегодня занят!

И врезал последним ударом, прямо в голову.

Венчик звякнул, но в последний момент я развернул руку боком, чтобы удар пришёлся не вращающимися прутьями, а тяжёлым металлическим корпусом. Как молотом. Он пришёлся на широкую пылесосную насадку Семёна с глухим, очень неприятным звуком.

«ХРЯСЬ!»

Металлическая кромка неприятно треснула. Передняя часть насадки вмялась внутрь.

Чёрная щель, через которую он говорил, перекосилась, и из неё вырвался сиплый, рваный хрип, будто кто-то попытался включить сломанный пылесос с мешком, набитым застывшим бетоном. Семён отлетел и с грохотом рухнул на пол. Тяжело и максимально нелепо, как сломанный бытовой прибор, который слишком долго притворялся рабочим, прежде чем оказаться в мусорном баке. Плитка под ним слегка треснула. Насадка-голова ударилась о пол ещё раз, уже слабее, и из трещины по металлической кромке потянулась тонкая струйка серой пыли. Тяга исчезла, переполох в торговом центре наконец-то закончился. Стало так тихо, что я услышал, как где-то далеко продолжает пищать сигнализация. Я стоял над Семёном, с венчиком вместо правой руки, с миксером вместо головы, с дрожащими ногами и ощущением, что сейчас я либо скажу что-то очень крутое, либо потеряю сознание. Конечно, победил третий вариант.

– Ну что, – прохрипел я, – Уборка окончена.

Блендо устало вздохнул в моей голове

– Это было ужасно, Максим.

– Зато тематично.

Сверху кто-то с облегчением выдохнул. Я поднял голову, это была Алиса. Она стояла у перил, держась за бок. Ни тостерной головы, ни раскалённых пластин на руках, ни красных линий под кожей и жара вокруг плеч. Лишь бледное человеческое лицо, упрямый взгляд и клинок в руке, который она, видимо, всё-таки успела подобрать. Клинок почти погас. Смотрела она на меня так, будто заново решала, кто я: человек, объект или очень шумная ошибка природы. Киприянов стоял рядом, опираясь на перила. На виске у него была кровь. В одной руке он держал рукоять фиксатора, но уже не целился.

– Ковалёв, – с хрипом обратился ко мне он.

– Да, Павел Аркадьевич? – скрестил я руки… эм, венчик и руку.

Киприянов пристально посмотрел на Семёна, потом с таким же взглядом на меня.

– Вы… – он тут же замолчал.

И вот это было, наверное, самым сильным комплиментом, который я мог от него получить.

– Сам в шоке, – сказал я и развёл руками.

Семён подо мной шевельнулся. Одна трубка слабо дёрнулась, пытаясь подняться.

Я тут же поставил на неё ногу.

– Лежать, – осадил я его, – Плохой пылесос!

– Максим, – тихо начал Блендо, – Только не добивай его.

Я оглядел Семёна. Внимательно осмотрел его треснувшую насадку, скрученные трубки. Обратил внимание на то, как он хрипит, но всё ещё живой.

– Да понял. Я же не мясорубка какая-то…

Блендо ничего не ответил. Где-то внизу хлопнули двери. Тяжёлые шаги прокатились по торговому центру. Слаженные, отработанные. Так ходят люди, которые заранее знают, куда целиться, кого фиксировать и сколько секунд у них есть до того, как ситуация осложнится. ГОСТовская подмога вошла в атриум. Серые куртки, чёрные защитные маски. Фиксаторы со скобами, переносные контуры стабилизации. Раздались короткие команды:

– Атриум!

– Цель на нижнем уровне!

– Носитель МКС-ПФ-08, полная форма, высокая остаточная активность!

– Не приближаться без фиксации!

– Ковалёва не цеплять!

Последняя фраза мне прям понравилась. Очень.

Оперативники окружили Семёна с двух сторон. Двое сразу навели на него тяжёлые фиксаторы. Третья группа раскрыла на полу металлический контур – плоское кольцо с синими сегментами, которые загорелись один за другим. Семён попытался поднять голову. Я почувствовал, как под ногой дрогнула его трубка.

– Даже не думай.

– Максим… – прохрипел он.

– Чего тебе?

Скобы ударили одновременно. Синие дуги сомкнулись вокруг его корпуса, трубок и головы. Семён выгнулся, но не смог подняться. Гофры затряслись, заскрежетали по полу, потом обмякли окончательно.

– Фиксация есть!

– Контур держит!

– Осторожно с резонансом!

Только после этого я увидел королеву бала. Волкова Серафима Андреевна вошла в атриум не бегом… Разумеется, никак иначе. Такие люди никогда не бегают. Они появляются ровно в тот момент, когда все остальные уже вспотели, получили по лицу и разрушили половину торгового центра. На ней было тёмное пальто поверх оперативной формы. Волосы также аккуратно собраны. Лицо спокойное, даже слишком спокойное для женщины, которая только что вошла в место, где человек-миксер лично размотал человека-пылесоса посреди фудкортов и магазинов. Она прошла через атриум медленно, попутно оценивая всё вокруг. Особенно меня. Мне очень захотелось выключиться обратно в человека, улыбнуться и сказать «Здравствуйте, я просто мимо проходил», но миксерная голова, венчик вместо руки и поверженный человек-пылесос под ногами делали легенду слабоватой.

– Максим? – Серафима остановилась в нескольких шагах от меня.

– Серафима Андреевна, – кивнул я ей, – У нас тут, кажется, проверка вентиляции немного вышла из-под контроля.

Алиса где-то сверху фыркнула. Киприянов, кажется, закрыл глаза. Серафима с сочувствием посмотрела на Семёна, потом вновь на меня.

– Немного? – нежно улыбнулась она.

– Ну… в рамках допустимой погрешности.

– Ветрова в изолирующий модуль, – приказала она, не повышая голоса, – Контур не ослаблять. Отдельно проверить все вентиляционные шахты, технические помещения и нижний паркинг.

– Есть! – кто-то ответил ей.

Оперативники подхватили Семёна фиксаторами. Тот хрипло рассмеялся, когда его начали поднимать. Даже избитый, скрученный, зафиксированный в синем контуре, он всё равно умудрился звучать так, будто знал какую-то шутку, которую нам ещё только предстояло услышать.

– Максим, – прохрипел он.

Серафима повернула голову. А я, идиот, ответил:

– Ну что ещё, человек-душнила?

– Ты… пожалеешь об этом… – хрипло усмехнулся Семён напоследок.

– Уведите, – снова приказала Серафима, бросив на того строгий взгляд.

Скобы подтянулись. Семёна потащили к служебному выходу. Его трубки волочились по плитке, оставляя серые полосы пыли, а синие сегменты фиксатора мигали на каждом его движении. Я смотрел ему вслед и почему-то не чувствовал никакой победы. То есть да – я выиграл. Сам, очень красиво, наверное. Возможно, эпично. Слегка разрушительно для торгового центра – безусловно. Однако, никакой радости не было. Серафима неторопливо подошла ко мне ближе, не говоря и не делая ничего такого, что можно было бы назвать угрозой. Именно поэтому от неё хотелось убежать сильнее, чем от человека-пылесоса.

– Форму держите? – спросила она, подняв бровь

– Я? Конечно. Абсолютно. Максимально. Профессионально!

В этот момент мой венчик дёрнулся, жалобно звякнул и сам включился на полсекунды. Я бросил на него осудительный взгляд. Серафима перестала улыбаться и посмотрела на мою правую руку, на миксерную голову, на скрученные остатки трубок Семёна, которые оперативники уже утаскивали в синий контур фиксации, и снова перевела взгляд на меня. В её лице не было ни радости, ни облегчения, ни того нормального человеческого выражения, с которым обычно говорят: «Ого, ты выжил!».

– Вы победили носителя ВРД-уровня в нестабильной боевой среде, – сказала она, – И сумели не сорваться.

Я хотел кивнуть с умным видом, очень, но в голове после боя было так пусто и шумно одновременно, что получилось только честно спросить:

– ВРД – это который… напомните?

– Высокий риск дестабилизации, – ответила Серафима, – Уровень, на котором носитель опасен не только физически. Он способен заражать среду своим контуром, ломать фиксаторы, усиливаться за счёт подходящих объектов и провоцировать срыв у других носителей.

Я посмотрел туда, куда унесли Семёна.

– То есть, по-человечески: «всё очень плохо, но ещё не кирдык»?

– По-человечески, Максим, это никак не формулируется.

– Вот теперь узнаю ГОСТ.

– И это не комплимент, – добавила Серафима, – Победа над таким носителем не делает вас безопаснее для окружающих, но… Делает вас важнее.

Слово «важнее» мне не особо понравилось, хотя со стороны всё же звучало как похвала. Лично по моему мнению, слово «важнее» в устах нормальных работодателей иногда означает повышение, премию или хотя бы подарок в виде кружки. В устах ГОСТа это звучало как «поздравляем, теперь за вами будут наблюдать ещё внимательнее, возможно, через стекло потолще».

Алиса наконец спустилась к нам. Медленно, прихрамывая и держась за бок. Даже без полной формы она выглядела пугающей: бледная, злая, с дрожащими пальцами и следами копоти на форме. Выражение лица у неё было такое, будто сейчас она либо ударит меня, либо проверит, живой ли я, либо сначала проверит, чтобы потом ударить сильнее.

– Ты идиот, – фыркнула она.

– Живой идиот, – уточнил я.

– Это пока, – сухо ответила Алиса, но смотрела уже не так строго.

Киприянов спустился следом. Он остановился рядом с Серафимой, посмотрел на меня, потом на разбитую плитку, на развороченный фудкорт наверху, на оперативников, которые уносили Семёна, и кажется, очень хотел сделать сразу двадцать служебных замечаний. Про нарушение приказа, самовольное вступление в бой и ущерб торговому центру. А ещё про то, что нельзя превращать полевой выход в персональный цирк. Но в итоге сказал только одно:

– Ковалёв… Никогда больше так не делайте.

Я посмотрел на развороченный атриум, пробежался взглядом по Серафиме, Алисе и в конечном итоге – своим дрожащим ногам.

– Честно? – горько усмехнулся я, – Я вообще не уверен, что смогу повторить.

Глава 12

Разбор полетов

Кабинет Серафимы Андреевны Волковой всегда был храмом спокойствия и невозмутимости. Даже когда там обсуждали провал первого боевого выезда, появление бывшего оперативника ГОСТа, тяжёлые ранения группы и стажёра-носителя, который по всем расчётам не должен был пережить столкновение с ВРД-уровнем. На стене ровно тикали часы. На столе стояла тонкая чашка с нетронутым чаем. За матовым стеклом шкафа виднелись серые папки с одинаковыми корешками: индексы, даты, уровни допуска и короткие маркировки объектов. Ни одного адекватного человеческого слова. Только то, что ГОСТ умел лучше всего: превращать чужую жизнь в аккуратную строку отчёта и бюрократический ад. Павел Аркадьевич Киприянов сидел напротив стола, держа на коленях закрытый кейс. Рука у него была перебинтована, под глазом темнел синяк. На его лице синяк выглядел донельзя неприлично, словно кто-то позволил себе внести правку в ведомственный документ. Сама же Серафима неторопливо читала отчёт.

– Значит, Семён Ветров, – мягко произнесла она, перелистывая страницу, – МКС-ПФ-08. Полевая форма – пылесосная. Высокий риск дестабилизации. Бывший оперативник отдела полевой стабилизации. А также бывший инструктор по фиксации сорвавшихся носителей. Сотрудник с доступом к внутренним протоколам реагирования…

Киприянов не шелохнулся, но уточнил:

– Бывший сотрудник.

– Очень надеюсь, Павел, – подняла глаза Серафима.

Он выдержал её взгляд, но пальцы на кейсе сжал чуть крепче.

– Сколько лет он проработал у нас? – Серафима закрыла папку, оставив палец между страницами, и посмотрела на Киприянова.

– Шесть лет и четыре месяца.

– Достаточно, чтобы знать наши привычные маршруты, схемы прибытия, частотные задержки, стандартные позиции группы и поведенческие шаблоны оперативников.

– Так точно.

– А ещё достаточно, чтобы знать вас лично, – облизнула она губы.

Киприянов слегка отвёл взгляд к окну. За стеклом кабинета ничего не происходило: матовый свет, белая стена соседнего корпуса, неподвижная тень вентиляции. Удобный вид человека, которому не хотелось ворошить прошлое.

– Да, – в конечном итоге кивнул он.

– Расскажите без отчётных формулировок, – Серафима убрала палец из папки и аккуратно положила ладони на стол.

Киприянов молчал несколько секунд. Затем медленно выдохнул.

– Ветров был одним из лучших фиксаторов. Не самым дисциплинированным и удобным, конечно… Но эффективным. Он умел входить в зону срыва, вытаскивать оттуда объект и оставлять после себя минимум следов. Его функция позволяла удерживать, очищать пространство, гасить остаточный резонанс. В бытовом смысле – пылесос. В полевом – мобильная система захвата.

– Красиво звучит, – Серафима чуть наклонила голову.

– Звучит красиво, зато работало уродливо.

– Обычно у нас всё наоборот, – тихонько посмеялась она.

Киприянов посмотрел на неё без всякого выражения.

– Семён быстро понял, что ГОСТ не спасает носителей. ГОСТ выбирает, какие носители ещё полезны, а какие потенциально опасны. Горькая правда, и для него это стало проблемой.

– Нравственной? – спросила Серафима.

– Сначала нравственной, потом идеологической. После инцидента на Вязовой он отказался выполнять приказ об утилизации на следующем задании. Объект уже ушёл в срыв, по протоколу его нужно было устранять сразу. Но Ветров самовольно сменил задачу на фиксацию. Решил взять сорвавшегося живым и заставил группу держать периметр, пока сам играл в кошки-мышки. В итоге двое оперативников погибли, ещё один получил тяжёлую травму. Объект он действительно зафиксировал, поэтому формально результат был достигнут. Но по факту Ветров пожертвовал коллегами, чтобы доказать: ГОСТ может спасать тех, кого обычно списывает.

– А после?

Киприянов провёл большим пальцем по металлическому замку кейса. Щелчка не было, но движение получилось весьма резким.

– При транспортировке фиксация сорвалась, объект всё равно пришлось ликвидировать через три часа. Уже с гражданскими жертвами.

На лице Серафимы ничего не изменилось, но взгляд стал холоднее.

– Затем Ветров исчез, – проконстатировала она.

– Формально – погиб при последующей операции. Фактически – ушёл. Забрал часть полевых данных, несколько закрытых схем фиксации и список носителей с нестабильной адаптацией.

– И спустя годы спровоцировал нас на выезд, на который почему-то попадает именно группа с Ковалёвым, – довольно ухмыльнулась Серафима, словно только что собрала пазл.

Киприянов поднял глаза. Серафима раскрыла папку на другой странице и развернула её к нему. На листе была схема вызова: время, источник сигнала, первичная классификация, маршрут ближайшей группы, список допущенных стажёров.

– Объясните мне, Павел Аркадьевич, – попросила она всё тем же мягким голосом, – почему Ветров был настолько уверен, что на переполох в «Домовой Плаза» приедет именно Максим Ковалёв?

Киприянов посмотрел на схему. Плечи у него почти не двигались, но челюсть едва заметно напряглась.

– Он не мог быть уверен.

– Однако действовал именно так.

– Он мог рассчитывать на стандартный протокол. Новый носитель, первый полевой выезд, объект бытового профиля, потенциальный резонанс с техникой. Система могла сама предложить Ковалёва как наблюдаемого стажёра.

– Могла, – согласилась Серафима, – Но первичный сигнал пришёл с пометкой «низкая активность». Для такого выезда хватило бы обычной оперативной пары. А отметка о возможном вмешательстве пограничного носителя появилась уже после маршрутизации.

– Кто поставил допуск учебной группы? – медленно взял лист Киприянов.

– Вот этот вопрос я и хотела услышать.

Он прошерстил глазами все строки. Один раз. Второй. На третьем круге остановился.

– Маршрут был изменён за восемь минут до выезда, – сухо сделал вывод Киприянов, – Ближайшая группа была перенаправлена на ложный резонанс в соседнем районе.

– Верно, – щёлкнула пальцами Серафима.

– А наш выезд прошёл как «подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01».

Серафима взяла чашку, но пить не стала. Просто обхватила её пальцами, будто проверяла температуру.

– Очень аккуратная формулировка, правда? Почти заботливая.

– Это не автоматический подбор, – Киприянов положил лист обратно на стол.

– Я рада, что мы пришли к одному выводу.

– Значит, утечка возможна не только по данным Ковалёва. Кто-то имел доступ к диспетчерскому контуру…

– И к актуальному расписанию группы, – тихо добавила Серафима.

Она наконец сделала маленький глоток чая. Судя по выражению лица, чай давно остыл, но она не поморщилась.

– И этот кто-то хотел, чтобы Ветров встретился именно с Ковалёвым.

– Или чтобы Ветров проверил его в бою, – сказал Киприянов.

Серафима поставила чашку на блюдце. Очень тихо.

– Продолжайте.

– Ветров не пытался уйти сразу. Он спровоцировал контакт, дождался полного включения группы, вывел из строя Искрину, нейтрализовал мой фиксатор, заставил Ковалёва действовать самостоятельно. Это не похоже на засаду с целью похищения или убийства.

– Может быть… испытание? – Серафима некоторое время смотрела на закрытую папку. На губах у неё по прежнему была улыбка, но в кабинете от этого теплее не стало, – Он также знал и о Блендо?

Киприянов ответил не сразу. На этот раз пауза была короче, зато ощущалась тяжелее.

– Говорил о нём.

– Не просто о МКС-01?

– Нет. Он обращался к внутренней сущности как к отдельному участнику. Говорил о ней так, будто понимал, что перед ним не одиночный носитель.

– Эти сведения не могли попасть во внешний отчёт, – Серафима постучала ногтем по краю блюдца.

– Не должны были, – поправил Киприянов.

– Осторожная формулировка, – она посмотрела на него внимательнее.

– После сегодняшнего выезда слово «невозможно» звучит слишком оптимистично, Серафима Андреевна.

– Сведения о МКС Ковалёва где хранятся?

– Медицинский блок первичной адаптации. Мои личные заметки. Закрытый протокол МКС-01. Также часть информации есть в психологической оценке, но без имени Блендо и деталей диалога.

– Доступ?

– Ограниченный.

– «Ограниченный», – повторила Серафима, будто пробовала слово на вкус, – Всего лишь ограниченный…

– У нас крыса, – сухо кивнул Киприянов.

В обычной ситуации он выбрал бы другое слово. Что-нибудь вроде «несанкционированный источник передачи информации». Однако сейчас, похоже, даже ему не хотелось прятаться за канцеляритом.

– Или несколько крыс, – почти ласково улыбнулась Серафима.

– Это существенно хуже, – устало вздохнул Киприянов.

– Поэтому начнём с одной, – отпила она чай, – Так будет морально легче.

Киприянов не ответил. Серафима снова открыла папку и нашла фотографию Максима: кадр с камеры наблюдения, смазанный, с плохим углом. Ковалёв стоял посреди разкуроченного атриума с миксерной головой и поднятой рукой-венчиком. В этом изображении было что-то нелепое и крайне неприятное.

– А ведь Ковалёв разговаривает со своей МКС, – тихо фыркнула Серафима, – С другими носителями такого не случалось.

Киприянов поправил манжету на здоровой руке. Жест вышел исключительно на автомате, вероятнее всего от раздражения.

– Не в таком виде. Бывают импульсы, голод, навязанные реакции, сны, эмоциональные провалы, фантомные воспоминания. Некоторые слышат обрывки голосов. Но полноценный диалог с сохранением отдельной логики сущности – нет.

– А Искрина?

– Нет. У Алисы стабильная адаптация, но её МКС не разговаривает. Давление функции есть, голосовой личности нет.

– Ветров?

– Тоже нет. Он синхронизирован с функцией, но не разделён с ней. В его случае МКС усиливает личность, искажает её и подкармливает. Ковалёв же спорит с Блендо. Иногда хамит или слушает. Это ближе к соседству, чем к полному слиянию.

Серафима провела пальцем по краю фотографии.

– Значит, у нас два варианта. Или Максим Ковалёв уникальный носитель…

– Или Блендо уникальная МКС, – закончил Киприянов.

– А третий?..

– Они оба не должны были выжить по отдельности, – посмотрел Киприянов на фото Ковалёва дольше, чем требовалось.

– Вот теперь интересно, – подняла взгляд Серафима.

– Ковалёв удержал личность после первичного контакта, хотя должен был погибнуть или сорваться. Блендо сохранил отдельную структуру после слияния, хотя должен был раствориться в носителе либо полностью его подчинить. Вместо этого они создали нестабильное равновесие.

– Равновесие, которое Ветров зачем-то решил проверить?

– Похоже на то.

– Для кого и зачем?

На этот раз Киприянов взял фотографию с Семёном.

– Ветров нёс бурду о каком-то «Рецепте», – произнёс Киприянов, – О том, что Блендо является частью чего-то большего. Его интересовала совместимость.

– Совместимость с чем?

– С тем, что они собирают.

– «Они», – тихо повторила Серафима.

– Ветров явно не одиночка. Слишком чистая подготовка, точный выбор места. Он не просто пришёл посмотреть на Ковалёва.

Серафима отложила фотографию Семёна рядом с фотографией Максима. Два снимка легли на стол почти параллельно.

– Ваше мнение?

Киприянов посмотрел на оба кадра.

– Им нужна связка. Отдельно Ковалёв – неподготовленный стажёр с хрупкой психикой и склонностью нарушать приказы. Отдельно Блендо – повреждённая МКС с закрытой памятью и неясной лояльностью. Вместе они сделали то, чего группа не смогла: адаптировались в бою против Ветрова.

– Перейдём к более неприятному, – резко сменила тему Серафима, – Как Ковалёв показал себя на первом выезде?

– Плохо, – сразу ответил Киприянов, пальцы на перебинтованной руке заметно напряглись.

Она чуть приподняла бровь. Киприянов понял вопрос без слов и продолжил:

– Он нарушил приказ, вышел из позиции, самовольно увёл противника, чуть не погиб, несколько раз спровоцировал Ветрова на усиление атаки и действовал без понимания последствий.

– А результат?

Киприянов посмотрел на перебинтованную руку. Пальцы один раз сжались, будто проверял их послушание.

– Ветров зафиксирован. Гражданские жертвы предотвращены. Искрина жива, я тоже. Подкрепление подоспело уже после перелома ситуации.

– То есть плохо.

– По протоколу – отвратительно, – произнёс он без колебаний. Как человек, которому проще признать чужое нарушение, чем собственное спасение.

– А по факту?

Киприянов медленно выдохнул.

– Если бы Ковалёв выполнил приказ и остался рядом с нами, Ветров добил бы группу до прибытия поддержки. Не увёл бы он его в атриум, бой продолжился бы в неблагоприятных условиях. А не попытался бы понять функцию противника и не адаптировался бы, вы получили бы три мёртвых тела в отчёте.

Серафима мягко кивнула, будто именно это и хотела услышать.

– Значит, по вашему мнению стажёр непригоден к стандартному полевому протоколу.

– Да…

– И именно благодаря этому вы сейчас сидите у меня в кабинете.

– Тоже да, – на этот раз ответ прозвучал тише.

– Неудобненько, правда, Павел? – Волкова блеснула хитрым взглядом, приподняв брови.

– У нас вся работа такая, – Киприянов отвёл от неё взгляд.

На губах Серафимы улыбка расползлась шире.

– Оставим Ковалёва в вашей группе, – с важным видом кивнула она.

– Это риск, Серафима Андреевна…

– Разумеется риск. Потому и оставим, – Серафима сказала это так спокойно, будто риск уже был внесён в повседневное расписание.

Киприянов нахмурился.

– За ним нужно усиленно наблюдать. У меня нет ресурса держать его под постоянным контролем, – сухо признался Киприянов, но взгляд на секунду ушёл к фотографии Ковалёва.

– Его нужно учить, Павел. Наблюдение – это когда мы ждём, пока человек не сломается, чтобы вовремя списать его со счетов. Обучение хотя бы дает шанс, что он не сломается вовсе.

– При всём уважении, Серафима Андреевна, Ковалёв не солдат. От слова совсем.

– Ну так тем лучше! Солдаты иногда слишком хорошо выполняют приказы. Кому как ни вам знать об этом, – подняла она указательный палец.

Серафима собрала фотографии в ровную стопку и положила ладонь сверху, будто придавила не бумагу, а саму ситуацию.

– Проверьте доступы к медицинскому блоку, архиву МКС-01, диспетчерскому контуру и вашим личным заметкам. Всех, кто запрашивал данные по Ковалёву после инцидента в кофейне. Отдельно – сотрудников, которые имели отношение к делу Ветрова до его исчезновения.

– Срок? – спросил Киприянов.

Серафима посмотрела на него так мягко, что ответ стал понятен заранее.

– Вчера.

– Понял, – он поднялся. Кейс в его руке тихо щёлкнул.

У двери Киприянов остановился.

– Так что делать с Ковалёвым?

Серафима на секунду опустила взгляд к фотографиям.

– Пока – ничего.

– Ничего?

– Он впервые победил носителя, который должен был стереть его в порошок. Пусть отдохнет хотя бы немного, если сумеет.

Киприянов кивнул и вышел. Серафима осталась одна.

Кабинет снова провалился в тишину. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды, как будто ничего важного не произошло. Волкова открыла папку ещё раз и посмотрела на строку диспетчерского допуска. «Подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01». Она провела пальцем по этой подписи. Затем закрыла папку и сняла улыбку, как маску.

– Вот и началось… – со вздохом прошептала она.

* * *

За последние несколько дней после замеса с Семёном я понял две важные вещи. Первая: если после боя с человеком-пылесосом ты всё ещё вдруг жив, это почему-то не означает, что тебя оставят в покое. Вторая: ГОСТовская медицина страшнее бесплатной поликлиники не потому, что там врачи хуже. Наоборот, они были слишком хорошие. До такой степени, что, кажется, могли бы по анализу крови определить, сколько раз ты в детстве сожрал пластилин и почему именно зелёный.

После «Домовой Плаза» меня обследовали так тщательно, будто я был не человеком, а крайне подозрительной колбасой на экспертизе. Меня просвечивали, сканировали, спрашивали, не слышу ли я посторонних голосов, а когда я честно ответил, что слышу, один врач даже не удивился. Просто поставил галочку в планшете и попросил уточнить: голос агрессивный, нейтральный или «сухо-саркастический». Я сказал, что Блендо скорее «кухонно-занудный». Врач задумался, потом создал новую пометку. Сам Блендо на это никак не отреагировал. Наверное, обиделся. Или, что хуже того, согласился.

Ещё меня заставляли превращать руку в венчик. Не полностью, а «частично, под контролем, без эмоциональной перегрузки». То есть примерно как попросить человека аккуратно чихнуть в маленькую пробирку, когда у него из носа взрывается целый фейерверк. Рука слушалась через раз. Иногда появлялись только металлические пластины. Иногда венчик. Один раз вместо нормальной ладони у меня на секунду вылезла какая-то странная штука с маленькими лопастями, и врач очень вежливо попросил больше никогда так не делать. Я был полностью с ним согласен.

Однако, хуже всего был голод – страшно хотелось ЖРАТЬ… Вот прям это слово, написанное большими буквами! После боя меня накрыло таким аппетитом, что я, кажется, впервые в жизни понял кулинарию и холодильник как концепцию. Я ел всё, что приносили. Кашу, суп, мясо, хлеб, запеканку… и ещё хлеб… Какой-то батончик с надписью «для восстановления после адаптационной нагрузки». На вкус он напоминал нелюбимый мной гематоген, но я съел три. Потом попросил добавки. Медсестра, кажется, записала это в отдельный отчёт.

– Использование функции требует ресурсов от организма, – объяснил Блендо, пока я запихивал в себя пятый бутерброд.

– Спасибо, профессор, – пробубнил я с набитым ртом, – А я думал, меня просто проклял тёмный владыка столовки.

– Частично верное утверждение.

В итоге меня кормили, обследовали, снова кормили, снова обследовали и периодически задавали вопросы вроде: «При воспоминании о Ветрове возникает ли желание смешать, разорвать, поглотить или спрятаться?» Я честно отвечал, что возникает желание уехать в бабушкину деревню, завести козу и никогда больше не видеть цивилизации. Варианта «коза» в анкете не было. Пришлось выбрать «иное».

Через пару дней меня признали достаточно живым, чтобы перестать держать в палате под наблюдением. А также недостаточно нормальным, чтобы меня отпустили домой. Поэтому мне выделили временный рабочий стол. Стоял он в небольшом офисном блоке для стажёров и младших сотрудников. Ничего особенного: несколько серых столов, шкаф с папками, принтер, который выглядел так, будто тоже пережил адаптацию, и маленький кухонный уголок у стены. Там стояли микроволновка, пачка одноразовых стаканчиков и электрический чайник.

Пару дней назад я – бывший бариста с травмой психики и миксером внутри. Сегодня – стажёр-носитель с доступом к внутренней сети, обязанностью заполнять отчёты и угрозой дисциплинарного взыскания за несвоевременную сдачу формы МКС-ПОСЛЕВЫЕЗД-3. Я сначала подумал, что это тупая шутка. Оказалось, ГОСТ шутит редко, но если шутит, то только через документооборот.

Сейчас я стоял в этом самом кухонном уголке и пялился на электрический чайник. А он пялился в ответ… Технически, это невозможно. Конечно, я это понимал. Но после всего, что со мной произошло, доверять бытовой технике было примерно так же разумно, как гладить уличную собаку с пеной у рта и бейджиком «ОСТОРОЖНО! ЗЛАЯ СОБАКА». Чайник стоял на маленьком столике возле микроволновки. Белый корпус, прозрачная шкала, красный индикатор. Ничего особенного, самый обычный электрический чайник, который явно не собирался раскрывать пасть, выпускать щупальца и пытаться меня сожрать. Пока что… Я смотрел на него уже вторую минуту.