Текст книги "Человек-Миксер (СИ)"

Автор книги: Денис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Громов посмотрел на меня ещё пару секунд, будто решал, стоит ли портить мне редкий момент гордости. Потом всё-таки опустил взгляд на рубашку, галстук и мокрые брюки.

– Ковалёв, я всё занятие хотел задать один вопрос. Почему вы пришли на тренировку в офисной одежде?

– А? – я медленно опустил взгляд на себя.

До меня дошло.

– Я… – начал я и замолчал.

Громов терпеливо ждал. Блендо внутри тоже не подавал голос. Даже внутренний миксер понял, что комментарии излишни. Всё и так прекрасно.

– Я не знаю, – признался я наконец, – Серьёзно. Я проснулся, опоздал, схватил папку, побежал… И, видимо, мой мозг решил, что раз я теперь сотрудник ГОСТа, то должен страдать в рубашке.

– Или вы привыкли к офисному блоку, – буркнул Громов.

– Видимо. Уже чувствую, что ещё пару дней – и я начну говорить «коллеги, давайте синхронизируемся».

– Крайне плохая перспектива.

– Согласен. Поэтому, пожалуйста, убейте меня до этого момента.

Громов усмехнулся уже открыто, коротко и хрипло.

– В следующий раз приходите в спортивной форме. Штаны, футболка, нормальная обувь. На сегодня мы закончили.

«На сегодня?… Тогда даже думать страшно, что будет завтра.»

Глава 16

Уже не смешно

Тело ещё некоторое время продолжало жить в режиме «бей, пока не умер», а потом до мозга дошло, что всё закончилось. Колени тут же стали мягкими. Я сделал шаг к лавке, сел и понял, что, возможно, больше никогда не встану. Закрыл глаза и откинул голову к стене. Холодная поверхность приятно коснулась затылка. Громов рядом уже не казался человеком, который получил разрешение легально ломать стажёров пополам. Хотя, это впечатление никуда полностью не исчезло… Теперь мы просто сидели молча, иногда попивая бутилированную воду. В один момент я покосился на Громова. Он пил воду небольшими глотками. На его руках под светом ламп особенно резко проступали шрамы: старые, белые, местами неровные. Некоторые из них пересекались. На лице – та же история. Шрам через бровь, у подбородка и возле уха. Я поймал себя на том, что смотрю слишком пристально, и потому отвёл взгляд.

– Спрашивайте, – всё же заметил он.

– Я не… – выдохнул я, – Ладно. Вы говорили, что почти погибли. Три раза.

– Говорил, ага, – слегка кивнул он.

– Это из-за… – я на секунду запнулся, потому что слово «работа» звучало слишком мелко, – на полевом выезде?

– На службе, – Громов закрутил крышку на бутылке и поставил её рядом, – Поле – это место, а служба – причина.

Ответ получился настолько «громовский», что я чуть не усмехнулся, но вовремя остановился. Вопрос был слишком серьёзный.

– Хм… А вы до ГОСТа тоже были силовиком? – предположил я, и попал точно в цель.

Он тяжело помолчал, словно мысленно отмерял, сколько именно можно рассказать стажёру со статусом БРД-ЛОХ.

– Был… МВД, потом спецподразделение. Дослужился до подполковника. На бумаге всё выглядело прилично: звание, должность, группа, задачи. В жизни всё было проще. Выезд, приказ, дверь, неизвестность за дверью.

– А потом ГОСТ?

– Потом один выезд оказался не тем, чем должен был числиться в документах.

– МКС? – я повернулся к нему.

– «МКС»… – тихо повторил он, – Тогда мы этого слова ещё не знали. По линии обычных структур прошла информация о захвате заложников. Старое здание прачечной на окраине. Несколько гражданских внутри, один вооружённый психопат. Так это выглядело в сводке.

– А на деле?

– На деле там был сорвавшийся объект, – Громов говорил спокойно, но голос стал суше, как будто лишняя эмоция могла что-то испортить, – Промышленный гладильный пресс. Старый, списанный, с МКС-ядром. Человек, который с ним контактировал, уже сорвался. Осталась одна только функция. Давить, разглаживать, выпрямлять всё, что считается складкой.

– «Складкой»? – невольно поёжился я.

– Любую неровность. Ткань, металл, тело, лицо… Ему казалось, что всё в мире должно быть идеально ровным.

– Миленько…

– Очень, – сухо сказал Громов, – Мы вошли как обычная группа захвата. А потом нас прижало к полу… секунд через сорок.

Я представил тяжёлый пресс, пар, влажный жар, людей, которых буквально вдавливает в бетон. Выходит, что «бытовая техника хочет тебя грохнуть» – это даже не шутка, а мягкая формулировка.

– Я тогда вытащил двоих, – он опустил взгляд, – Третьего не успел. А сам получил контакт с ядром сорвавшегося, когда удерживал плиту пресса, – затем Громов поднял правую руку и несколько секунд смотрел на ладонь, – Так появилась МКС-«Утюг». Внутренняя классификация позже стала УТ-класс: уплотнение, давление, термофиксация. Звучит красиво, если не знать, что это означает на практике.

– То бишь вы… человек-утюг? – осторожно спросил я.

– Хотите пошутить? – Громов бросил на меня строгий взгляд.

– Очень.

– Не советовал бы.

– Ладно, не стану…

– Верное решение.

Блендо в голове зашевелился:

– Функция давления соответствует его поведению, – прокомментировал он.

– Не сейчас, Блендо, – мысленно отмахнулся я.

Громов, конечно, не слышал нашего внутреннего бытового совещания, но, кажется, по моему лицу понял достаточно.

– Утюг не про красивую форму, Ковалёв, – поднял он взгляд, – И уж тем более не про смешные картинки. Давление, вес, жар, фиксация поверхности. На малых значениях – удержать противника, усилить удар, прижать объект. На высоких – раздавить кости, остановить сердце, продавить перекрытие. Неверный расчёт силы калечит не только цель.

Я посмотрел на его шрамы иначе. До этого они были всего лишь показателем опыта. Теперь за каждым словно появилась причина.

– Вы поэтому так осторожно двигаетесь? Из-за контроля давления?

– Отчасти. Когда твоя функция связана с давлением, быстро понимаешь, что лишнее движение – это лишний риск. Чем меньше суеты, тем меньше ошибок.

Я кивнул, хотя скорее почувствовал смысл, чем понял. Громов не просто был спокойным, как Киприянов. Он был человеком, для которого спокойствие однажды стало условием выживания.

– А последняя операция? – спросил я, – Та, где вы почти…

– Где меня чуть не пустили в расход? – уточнил он без улыбки.

– Я хотел сказать мягче.

– В ГОСТе мягче обычно значит лживее.

С этим спорить было трудно. Громов некоторое время молчал. Я уже решил, что он не ответит, и даже успел мысленно отругать себя за любопытство. Но потом он таки снова заговорил.

– Это было через несколько лет после того, как я перешёл в ГОСТ. Я уже командовал группой фиксации. Четвёртый отряд. Мы работали по пограничному носителю, который скрывался уже несколько месяцев.

– Пограничный – это который ещё не сорвался, но уже близко? Не кирдык?

– Ага, ВРД-ПСИХ… Ещё человек, но это вопрос времени. Иногда таких можно вытащить. Иногда только задержать. А бывает так, что опаздываешь ещё до выезда, – он сцепил пальцы в замок, и костяшки на секунду побелели, – У этого урода была функция переработки. Сначала думали – промышленная мясорубка. Потом поняли, что шире. Дело не только в теле, но и в мозгах. Память, привычки, речь, даже реакция на боль.

– Человек-мясорубка? – меня аж передёрнуло.

Громов повернул голову. Взгляд стал внимательным.

– Где-то слышали уже о нём? – повернулся ко мне Громов и посмотрел прямо в глаза.

– Да нет, просто догадался… – махнул я рукой.

– Запомните главное: если когда-нибудь услышите это имя в рабочем контексте – не геройствуйте.

– Пожалуй, это самый универсальный совет для меня.

– Для вас особенно, – сказал он без всякой издёвки.

Мне стало тревожнее.

– Мы охотились за ним почти месяц, – продолжил Громов, – Он постоянно оставлял следы. При том слишком явные, чтобы это было ошибкой. До жути изуродованные тела жертв, или, если быть точнее: то что от них осталось.

Зал будто специально стих. Я сидел мокрый, разбитый, с ноющими мышцами, а перед глазами почему-то возник старый мясокомбинат, хотя Громов ещё не назвал место действия. Может, мозг сам дорисовал худший из вариантов. Обычно у него это хорошо получалось.

– Финальный контакт произошёл в промышленной зоне, – вздохнул он, – Старый перерабатывающий комплекс. Официально не мясокомбинат, но суть примерно та же. Цеха, подвалы, грузовые коридоры, рельсы для подвесных линий. Много узких проходов. И много мест, где можно разделить группу.

– Он специально выбрал место, – сглотнул я.

– Конечно. Пограничный – не значит тупой. Некоторые до срыва опаснее, потому что ещё умеют думать как люди, но уже не ограничены моральным кодексом.

Вот это было особенно неприятно. Монстра проще бояться. У монстра хотя бы всё честно: рычит, бежит, хочет сожрать. А человек, который ещё способен думать, но уже не держит себя за человека – куда страшнее.

– Мы вошли двумя звеньями, – продолжал Громов, – По плану должны были взять его в центральном цехе, отсечь путь отхода и накрыть. Диспетчерские данные подтверждали: цель внутри, резонанс нестабильный, гражданских нет. Всё выглядело чисто. Однако, тц… Чистых выездов не бывает.

– Мне это уже говорили, – криво усмехнулся я.

– Значит, повторю. Чтобы лучше запомнили, – Громов провёл ладонью по шраму у подбородка. Движение было коротким, машинальным, словно пальцы сами нашли старую линию, – Он не пытался сбежать. Это должно было насторожить нас сразу. Но мы были уверены, что загнали его в тупик. В центральном цехе было слишком темно, потому фиксаторы ушли в пустоту. Один из моих бойцов увидел цель и пошёл на перехват раньше команды.

– И?

– Сразу его не убили. Это было частью ловушки, – Громов произнёс это ровно, но я увидел, как у него чуть напряглась челюсть, – Мясорубка, конечно, работал не как зверь. Наверное, как учитель… Показывал нам, что будет, если подойдём ближе. Давал секунды на решение: спасти одного или удержать периметр. Погнаться за ним или вытащить раненого.

Мне стало как-то мерзко от самой идеи, что кто-то может превратить адекватные человеческие реакции в слабость.

– И что вы выбрали? – спросил я тише обычного…

– Ничего, если быть честным, – Громов уставился в пол.

Ответ был короткий и, наверное, действительно самый честный из всех возможных. Потому уточнять я не стал.

– Когда стало понятно, что группа развалится, я взял удар на себя, – продолжил он, – Пошёл первым. Дал остальным команду на отход. Несколько минут держал цех, пока раненых вытаскивали.

– Несколько минут, звучит мало, – сказал я ещё тише, скорее себе, нежели Громову.

– В поле несколько минут иногда длиннее всей жизни, Ковалёв, – услышал он это и повернул правую руку ладонью вверх. На коже возле запястья шрам шёл неровным кольцом, будто руку пытались оторвать, а потом передумали.

– Мясорубка показался, когда я уже был на пределе. Я всё время был наготове, из-за чего перегрел свой контур. Давление шло через кости. Каждое движение отзывалось так, будто суставы дробили в прямом эфире. Я думал, что если выиграю ещё двадцать секунд, группа выйдет.

– Выиграли?

– Само собой.

– А вы? – выдохнул я.

– А меня он разобрал, – чуть усмехнулся Громов.

Алексей, конечно, сказал это без драматизма, но под ложечкой всё равно подсосало.

– Не целиком, разумеется, – добавил он, – Иначе мы бы сейчас не разговаривали. Но достаточно. Он как будто бил без цели убить. Целился в суставы, связки, нервные узлы. В итоге моя же масса начала работать против меня. Я не смог одолеть его, потому что тело было уже на пределе

– Как вы поступили в итоге?

– Продержался достаточно, чтобы мои люди отступили и вызвали подкрепление.

Мне почему-то захотелось встать. Не знаю зачем. Может, потому что сидеть рядом с этим человеком после такого рассказа было немного странно. Но ноги быстро напомнили, что никакого вставания сегодня без письменного разрешения мышц не будет.

– Короче, медики вытащили меня через семь минут после потери связи, – сказал Громов, – Моё сердце останавливалось дважды. Один раз в цехе, второй уже в медблоке. Третий чуть не случился на операционном столе, но Серафима Андреевна потом сказала, что это не считается, потому что я «не успел умереть снова».

– Она и тогда была такой?..

– Ласковой? – уточнил Громов, уголки его губ слегка дёрнулись.

– Я хотел сказать «страшно ласковой», – перед глазами сразу же всплыл образ Серафимы. Она действительно была до жути доброй снаружи.

– Это одно и то же.

Я невольно усмехнулся. Очень тихо. Громов тоже позволил себе короткую улыбку, но она быстро исчезла.

– Собирали меня долго, по частям… Не фигурально. Кости, связки, внутренние повреждения. Меня даже пришлось сковать фиксаторами, иначе МКС добила бы то, что не добил тот маньяк. С тех пор я могу использовать функцию только ограниченно. Достаточно, чтобы учить таких, как вы, но недостаточно, чтобы снова вести группу в поле, – в его голосе не было ни толики жалости к себе, что делало весь рассказ тяжелее. Человек, который жалуется, хотя бы пытается вынести боль наружу. Громов держал её внутри так же, как держал стойку: ровно, экономно, без лишней суеты.

– Алексей Анатольевич, вы не жалеете об этом? Что подставились под удар, что…

– Нет, – он посмотрел на меня не сразу, а затем опустил взгляд на свои руки, – Жалею я о другом. О том, что раньше не обучил своих людей лучше. И о том, что мы слишком недооценили противника.

Мне снова вспомнился Ветров. Особенно его скорость. А также мой безрассудный рывок, в котором не было ни техники, ни плана, только паника и тупое желание не дать всем умереть. Да, мне тогда повезло. Громов сегодня сказал это несколько другими словами, но смысл был тот же: если бы Ветров был чуть быстрее, если бы я оступился… Здесь слишком много «если».

– Поэтому вы и начали с рукопашки, – сделал я вывод, – Чтобы я не ждал, пока мой венчик сам решит все проблемы.

– Сила МКС-сущности не решит все проблемы. Никогда, – покачал головой Громов.

Громов поднялся. Я заметил, что движения у него всё-таки не такие лёгкие. До этого он казался неуязвимым, но сейчас, после рассказа, в его походке начали читаться мелочи: чуть бережнее перенос веса, едва заметная хромота в правом колене, напряжение в пальцах, когда он взял бутылку.

– Завтра в то же время, – он посмотрел на меня сверху вниз.

– Алексей Леонидович, я не уверен, что завтра смогу отличить правую ногу от левой, – застонал я.

– Значит, начнём именно с этого.

– Это звучит как угроза, замаскированная под план занятия, – я осторожно поднял галстук двумя пальцами, – В спортивной форме, да?

– В спортивной форме, – кивнул он, уже направляясь к выходу, но остановился у двери и обернулся, – Ковалёв…

– Да?

– Сегодня вы сделали первый нормальный шаг.

– Это ещё одна похвала? – я устало приподнял бровь, – Мне надо где-то расписаться за это?

– Отдыхайте. Завтра будет хуже, – чуть усмехнулся Громов и скрылся за дверью, оставив меня на лавке – мокрого, избитого, голодного и неожиданно довольного.

Я посидел ещё немного, слушая, как где-то в зале стучит груша, гудят лампы под потолком и как собственное сердце постепенно перестаёт пытаться покинуть тело через горло.

– Блендо, – позвал я, – Запомни: завтра спортивная форма.

– Запомнил.

Я упёрся ладонями в лавку, медленно поднялся и почти что не застонал. Для первого нормального шага – сойдёт. Пришло время обеда.

До столовой я добирался как человек, который в теории ещё числится живым, но на практике уже больше напоминает замученный служебный автомобиль. Ноги работали, но делали это не без вредности. Руки дрожали. Рубашка, несмотря на попытки привести её в божеский вид, всё равно выглядела так, словно я в ней не тренировался, а пережил целую историю: брак по залёту, ипотеку, развод и корпоративный тренинг… Ну, зато внутри проснулся голод…

«Если сейчас передо мной поставить табуретку, я сначала уточню, прилагается ли к ней гарнир» – промелькнула в голове мысль.

После Домового Плаза я уже примерно понимал, что активность МКС жрёт ресурсы, как бесплатный Wi-Fi батарейку. Но рукопашка, как выяснилось, тоже открыла во мне новые горизонты пищевого разврата. Столовая ГОСТа находилась на минус втором уровне, за серыми дверями с табличкой «ПИЩЕВОЙ БЛОК №2». Почему именно номер два, я уточнять не стал. В этой организации любой номер мог означать либо обычную нумерацию помещений, либо целую трагедию, о которой лучше не спрашивать. За дверями пахло так, что я почти простил ГОСТу всё. Веяло горячим хлебом, тушёной капустой, мясной подливкой, варёной картошкой, сладким чаем, укропом и тем самым густым столовским борщом… Помещение оказалось неожиданно большим: длинные ряды столов, пластиковые подносы, металлические стойки раздачи, квадратные салфетницы, графины с компотом… Не столовая будущего и не секретная кухня сверхорганизации. Это была обычная в привычном понимании столовка. Настоящая, почти советская, как из рассказов отца. С тяжёлыми запахами, строгими тётками за раздачей, огромными кастрюлями и алюминиевыми половниками.

Я взял поднос. Раздача начиналась с супов. В огромных металлических чанах стояли борщ, щи и рассольник. Борщ был густой, с капустой, картошкой и мясом, которое не стеснялось своего присутствия. На поверхности плавал масляный блеск, а рядом стояла миска со сметаной такой плотности, что ложка в ней, кажется, могла бы получить постоянную регистрацию.

– Что будете? – спросила женщина за раздачей.

Она была невысокая, широкоплечая, в белом колпаке и с уставшим лицом человека, который за день видел более дюжины голодных оперативников и возможно, проверку Роспотребнадзора. То есть ничего уже не боялся.

– Борщ, – сказал я без колебаний.

– Со сметаной?

Я посмотрел на неё так, будто она предложила мне выбрать что-то одно между жизнью и бессмысленной гибелью.

– Конечно…

Она одобрительно хмыкнула и налила мне тарелку, в которой ложка могла стоять без поддержки. Сверху плюхнула сметану, добавила укроп и тяжело поставила на поднос.

Дальше шли вторые блюда. ГОСТ может быть был страшной организацией, но кормит он как учреждение, которое прекрасно понимает: люди после контакта с бытовыми демонами не выживут на салатиках. Котлеты лежали в глубоком противне, залитые подливкой. Настоящие столовские котлеты: некрасивые, даже кривые, не из фермерского мяса с богатой историей происхождения каждой коровы, а плотные такие, горячие, с хрустящей корочкой и запахом, от которого внутренний ребёнок сразу вспоминал школьную столовку. Рядом стояли тефтели в томатном соусе, гуляш с мягкими кусками мяса, печень с луком, рыба под маринадом и запеканка. Гарниры тоже были как с выставки «Счастье простого русского человека»: картофельное пюре, жёлтое, гладкое, с масляной лужицей в центре; гречка рассыпчатая, тёмная, явно готовая впитать любую подливку; макароны-рожки, блестящие от масла; рис с овощами; тушёная капуста, которая пахла так, будто могла одолеть всю твою грусть одним своим существованием.

– Котлету…

– Одну? – посмотрела на меня женщина, подняв брови.

В её голосе было столько разочарования, что я почувствовал себя предателем всего рода человеческого.

– Две, – быстро исправился я, – И пюре. И гречку.

– Вместе? – прищурилась женщина.

– У меня был тяжёлый день.

– Сейчас же только обед…

Она снова хмыкнула и положила мне две котлеты, пюре, гречку и столько подливки, что мой поднос начал выглядеть как маленькая карта местности после наводнения.

Потом я дошёл до салатов. Тут тоже всё было по канону: винегрет, свекла с чесноком, морковка по-корейски, салат из капусты с уксусом, оливье в небольших мисках и что-то подозрительно похожее на селёдку под шубой. На секунду я даже забыл, что нахожусь в секретной организации, где людей маркируют как БРД-ЛОХ и отправляют ловить аномальные приборы. Передо мной была настоящая селёдка под шубой! У таких вещей есть власть над реальностью!

– Оливье, – потом подумал и добавил, – И винегрет.

– Компот? – спросила женщина уже без удивления.

Я посмотрел на три вида напитков: чай, кисель и компот. Компот был красный, в большом прозрачном баке, с плавающими ягодами и кусочками сухофруктов.

– Компот, – согласился я, – И чай.

– Оба?

– Я носитель.

– Тут почти все чаго-нить носители, милок. Поднос двигайте.

Я уважительно подвинул.

Хлеб лежал отдельно: чёрный, белый, серый, нарезанный толстыми ломтями. Рядом – маленькие квадратики масла и горчица в общей плошке.

В итоге мой поднос выглядел как доказательство того, что жизнь всё ещё имеет смысл. Я сел в уголке, поставил перед собой борщ, котлеты, пюре, гречку, салаты, компот, чай и хлеб, после чего на несколько секунд просто любовался. Это было красиво.

Я взял ложку. Первая же ложка борща вернула меня к жизни. Кислинка капусты, сладость свёклы, мясной бульон, сметана, укроп – всё это было настолько обычно и по домашнему, что я закрыл глаза. Котлета оказалась именно такой, какой должна быть котлета в столовой: снаружи чуть хрустящая, внутри мягкая, с честным мясным вкусом и подливкой. Гречка впитала соус и стала отдельной маленькой победой. Винегрет хрустел, оливье был плотный, майонезный и совершенно бесстыдный. Компот был ожидаемо сладким, холодным и настолько домашним, что я на секунду даже испугался: вдруг это ловушка, и сейчас из него вылезет человек-кисель?

Иногда ГОСТ умел удивлять в хорошую сторону. Я уже почти поверил, что ближайшие десять минут моей жизни будут состоять из еды, тишины и законного права не быть полезным. Как вдруг под потолком щёлкнул динамик. Сначала раздался короткий треск. Потом женский голос, ровный и официальный, произнёс:

– Внимание. Оперативная группа тринадцать. Повторяю: оперативная группа тринадцать. Куратор Киприянов. Срочный выезд. Сбор в секторе Б-4. Время готовности – три минуты.

Ложка застыла на полпути ко рту. Борщ медленно капнул обратно в тарелку. Я сидел и надеялся, что «группа тринадцать» – это какие-нибудь другие бедолаги, и Киприянов у них тоже главный. Но увы. Дверь столовой распахнулась. Алиса влетела внутрь так, будто её запустили из катапульты. Волосы распущены, лицо серьёзное, куртка оперативной формы уже на плечах. Она быстро оглядела зал, нашла меня взглядом и устремилась прямо ко мне.

– Нет, – сказал я на упреждение.

– Да, – остановилась у стола Алиса.

– Я только начал!

Она взглянула на мой поднос, потом на меня. В её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

– Нас вызывают, пошли, – кивнула она в сторону выхода.

– Алиса, – я поднял ложку, как последний аргумент, – У меня тут борщ…

– Я вижу, что у тебя борщ, – насупилась она.

– Со сметаной…

– Максим!

– Две котлеты… А пюре уже познакомилось с подливкой. Нельзя разрушать такие отношения!

– У нас три минуты, – она выдохнула, обошла стол и схватила меня за рукав.

– У меня тут комплексный обед! – задёргался я.

– Теперь у тебя комплексный выезд, – она потащила меня к выходу.

Я успел второй рукой схватить стакан компота, но Алиса посмотрела так строго, что компот пришлось оставить. Зато я прихватил хлеб.

У самых дверей я оглянулся на стол. Там остались борщ, пюре, гречка, оливье и вторая котлета.

– Я вернусь, – прошептал я, – Ждите меня.

– Если выживешь, – бросила Алиса, не сбавляя шага.

Двери столовой захлопнулись за моей спиной. В одной руке у меня был кусок хлеба, во второй – котлета на вилке, а от рубашки всё ещё веяло потом.

Глава 17

Премия Дарвина

Фургон трясло так, будто водителю тоже не позволили пообедать и теперь он отыгрывался на асфальте за всех нас. Я сидел у боковой стенки, пристёгнутый ремнём, который впивался в плечо ровно в том месте, на котором Громов особенно активно доказывал мне важность базовой подготовки. Напротив сидела Алиса. Как всегда слишком собранная, с холодным пламенем в глазах и как будто готовая к тому, чтобы в любой момент выпрыгнуть из машины и поджарить всё, что нарушает общественный порядок. Киприянов устроился ближе к двери, рядом с серым кейсом, сканером и ещё несколькими непонятными мне штуками.

– Группа тринадцать на маршруте, – ровно произнёс он в рацию, – Подтвердите периметр оцепления. Да. Сектор «Полюс», восточный подъезд, минус первый уровень. Первичный резонанс сохраняется? Принято. Внешние службы держать на версии «авария холодильного оборудования». Нет, МЧС не подпускать. Повторяю: не подпускать.

Я некоторое время ещё пытался понять, что из этого вообще относилось к реальности. В итоге как всегда забил. Слова Киприянова складывались в предложения, предложения – в протокол, а протокол – в толстенную серую стену, за которой скрывалась очередная жесть. Впрочем, в ГОСТе, кажется, всё было именно так: сначала тебе дают непонятную формулировку, потом показывают то, после чего ты начинаешь скучать по формулировке. Кажется, я реально начинаю въезжать…

За окном проносился город. Серые дома, мокрые остановки, машины, светофоры, люди с пакетами, какие-то вывески, витрины, курьеры на велосипедах. У кого-то обед. У других работа. А третьи с ипотекой, любовью, простудой, тупым начальником и планами на вечер. У меня же – королевская битва с бытовой техникой… И где-то там, в другой реальности, на столе в столовой ГОСТа остывали мои котлетки. Две. Одна, правда, эвакуировалась со мной на вилке, но была съедена ещё по пути к фургону в состоянии паники. Не насладился. Не прочувствовал. Просто уничтожил. Пюре осталось. Гречка осталась. Борщ остался. Компот остался… По компоту, если честно, грустил сильнее всего.

– У тебя лицо такое, будто ты похоронил родственника, – заметила Алиса, даже не поворачиваясь ко мне.

– Я похоронил свой комплексный обед, – повернулся я к ней, – У нас успела установиться настоящая эмоциональная связь.

– С пюре?..

– С пюре и котлетой. Не осуждай чувства, которых не понимаешь.

Алиса несколько секунд смотрела на меня так задумчиво, словно пыталась решить, стоит ли отвечать или проще открыть дверь и вытолкнуть меня на ходу. Потом молча полезла в карман куртки и толкнула меня локтем в бок.

– Ай. Между прочим, это боевое ранение после уроков от Громова, – тихонько простонал я.

– Переживёшь, – буркнула она и протянула мне два батончика в тёмной упаковке, – Держи, чтобы не расстраивался. Те самые, которые ты так любишь.

– Это те самые, которые на вкус как гематоген с прессованными опилками? – уставился я на батончики, аппетит тут же улетучился.

– В них много белка. Ешь.

– В котлетах тоже он был. Только они не заставляли меня сомневаться, стоит ли их вообще есть…

– На безрыбье, – Алиса чуть пожала плечом, – и батончик… еда.

– По-моему, поговорка звучит несколько иначе.

– Я адаптировала её под твою ситуацию. Ай, не важно…

– Тц… ГОСТовский фольклор становится всё мрачнее и мрачнее, – вздохнул я, и всё-таки взял батончики.

Гордость гордостью, а желудок уже начал рассматривать ремень безопасности как потенциальный источник клетчатки. Я разорвал упаковку батончика зубами и откусил. Вкус действительно напоминал что-то между картоном и сладостью из бычьей крови. Возможно, это моё справедливое наказание за все прошлые грехи. Блендо в голове сухо сообщил:

– Пищевая ценность приемлемая.

– Предательство, Блендо. Это предательство самого понятия пищевой ценности, – я тут же мысленно поправил его.

– Ну как? – наблюдала за мной Алиса с едва заметной усмешкой.

– Если я начну превращаться в батончик, знай: виновата ты.

Киприянов, кажется, всё это время слушал рацию, но, как выяснилось, способность хорошо улавливать все мои глупости работала у него даже в фоновом режиме.

– Ковалёв, – начал он, не отрываясь от гарнитуры, – Ешьте быстрее. На месте вряд ли будет возможность продолжить вашу гастрономическую дискуссию.

– Я очень надеюсь, что на месте не будет ещё одного Ветрова, – пробормотал я, дожёвывая, – С меня пока хватит бытовой драмы. Пусть там будет, не знаю, просто сломанный холодильник. Обычный. Без философских рассуждений. Максимум – с плесенью или повесившейся мышью.

Киприянов поднял на меня взгляд. Лицо у него было как всегда каменное, что само по себе ничего хорошего не обещало.

– Вмешательство носителя обнаружено, – расстроил меня он сухим тоном.

Батончик чуть не встал поперёк горла.

– Кхм-кхм! Вы сейчас типа про носителя вроде меня?

– По предварительным данным, на объекте работала МКС-активность носительского типа.

– Сорвавшийся? – поднял я бровь.

– Неизвестно.

– Пограничный?..

– Неизвестно.

– Стабильный? – медленно повернулся я к Алисе.

– Тоже неизвестно, – Киприянов ответил вместо неё.

– Прекрасно. Люблю, когда вариантов всего три и каждый звучит одинаково.

Фургон резко свернул, и меня слегка кинуло в сторону. Алиса придержала рукой ящик у стены, Киприянов даже не качнулся. Наверное, у него в ГОСТе был отдельный курс подготовки в стиле «Как сохранять ведомственное достоинство, когда машина входит в крутой поворот». Через несколько минут мы подъехали к месту. Комплекс назывался «Полюс-24». Судя по вывеске, когда-то это был круглосуточный гастромаркет с доставкой, складом охлаждённой продукции и собственной зоной хранения для арендаторов. Большое серое здание на углу квартала, витрины первого этажа, сбоку грузовые ворота, над входом погасшая вывеска с белым медведем, который улыбался так радостно, будто заранее знал, что внутри мне будет пипец как весело. Рядом уже стояли машины полиции, скорая, пожарные и два неприметных чёрных автомобиля ГОСТа. Полицейская лента перекрывала подъезд. Обычных сотрудников держали за оцеплением. Кто-то в форме пытался спорить с людьми Киприянова и быстро сдавал позиции, потому что делать это с ГОСТом как биться головой о стенку, у которой есть удостоверение и законное право тебя изолировать.

Мы вышли из фургона. Я сразу почувствовал холод. Не обычный уличный, когда ветер пробивается через куртку и напоминает, что ты оделся не по погоде. Этот был немного другой, сухой и неприятно чистый, как в морозильной камере. На коже сразу выступили мурашки, на каждом выдохе выходил белый пар. Металлическая ручка фургона покрылась тонкой изморозью, хотя ещё секунду назад была мокрой от дождя.

– Минус шесть у входа, – сообщила Алиса, глядя на маленький датчик на запястье, – Для конца июля бодро.

– Может, это акция магазина? – попытался я в шутку, – Купи одну мороженку – получи два обморожения.

– Молчать и смотреть под ноги, – приказал Киприянов, – Обычные службы внутрь не заходили? – продолжил он разговор.

К нам подошёл мужчина в форме, бледный и явно не до конца понимающий, почему ему приказали отдать место происшествия людям без опознавательных нашивок.

– Двое сотрудников полиции зашли первыми. Вернулись сами, но… – он сглотнул, – Хреново дело. У обоих спутанность сознания, переохлаждение, говорят, что внутри «люди стоят». Бригада скорой пыталась пройти дальше входной группы, но техника начала отказывать. Они тоже вернулись.

– Камеры?

– Сначала показывали нормально, потом изображение пошло снегом. В прямом смысле. Экран белый, помехи, лёд по корпусу регистратора. Электрики говорят, всё полетело к чёртовой матери.