Текст книги "Человек-Миксер (СИ)"

Автор книги: Денис Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

«Сволочь…»

Я заставил себя встать. Миксерная голова гудела. Венчик сбивался, то ускорялся, то дёргался рывками. В груди горело. Ноги скользили. Правая рука уже почти не чувствовала холода, и это было плохим знаком. Но злость держала на ногах лучше любой подготовки. Я пошёл в последнюю серию. Без плана на пять ходов. Просто вперёд, как танк или фура. Венчик срезал иней с воздуха, искры выбивались из металлических ограждений, когда я промахивался. Вайс уворачивался, уходил рывками, отражал удары ладонями, иногда касался моего плеча, запястья, колена – и каждый такой контакт сбивал меня, отнимал тепло, делал тело тяжелее. Я попытался поймать его на развороте. Он сделал сальто назад. Сальто. Назад. НА КРЫШЕ! Я уже даже злиться перестал. Мозг просто наотрез отказался принять увиденное.

– Да ну нахрен…

Вайс приземлился, слегка согнул колени, выпрямился и снова посмотрел на часы. Вот тут я понял: семь минут почти вышли. Он не запыхался. На нём не было ни царапины. Даже пальто осталось идеально чистым. Я же стоял на льду, как вышедший из строя бытовой прибор после негарантийного случая. Дышал рывками. Венчик крутился неровно. Голова гудела, будто внутри неё варили гречку… Последние секунды этот урод просто ждал. Я же бросился вперёд, с последним ударом. Вложил всё, что осталось в ногах, корпусе, руке, злости и тупом упрямстве. Венчик завыл, воздух передо мной скрутился в белую спираль. Вайс шагнул мне навстречу, поднял руку и остановил венчик раскрытой ладонью. Металл завизжал, а лёд на крыше разошёлся трещинами. Мой удар умер в его руке…

– Семь минут, – сообщил Вайс, опустив взгляд на часы.

Я попытался вырвать руку, но венчик застыл в корке льда. Механизм хрипел, дёргался, но не мог провернуться.

– И даже это было щедро с моей стороны, – добавил он.

Вдруг дверь на крышу с грохотом распахнулась.

– ГОСТ! ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ В РАМКАХ РЕГЛАМЕНТА! ТО ЕСТЬ НА МЕСТЕ! ИНАЧЕ Я ВАС… ОФОРМЛЮ!

На крышу вывалилась Вероника. Именно вывалилась. Она появилась в проёме, держась одной рукой за дверную раму, второй – за собственное достоинство, которое явно пыталось покинуть хозяйку. Волосы растрепались, взгляд был опасно блестящим, походка – уверенная только в теории.

– Ковалёв! – крикнула она, – Я же сказала!.. Ох… кажется, я хотела сказать, что если тебя убьют, я тебя сама добью!

– Очень рад тебя видеть! – выдохнул я.

– Я тоже рада себя видеть! – она подняла правую руку.

Кожа на предплечье пошла тёмными линиями, словно под ней проступили трубки. Ладонь раскрылась, пальцы сложились в странный каркас. Из запястья выдвинулся блестящий цилиндр, вокруг него щёлкнули латунные кольца, сбоку вспух маленький манометр. По металлу побежали капли тёмной густой жидкости, воздух наполнился запахом горячего кофе.

«Кофепушка? Кофепушка… Настоящая. Кофейная. Пушка!»

Даже посреди ледяной крыши мой уставший мозг нашёл силы объяснить это: «Ну конечно. Почему бы нет». Вероника прицелилась в Вайса. Рука дрожала, но однозначно не от страха. Скорее от того, что её организм сейчас одновременно пытался быть пьяным, красивым и смертельно опасным.

– Объект… холодильного типа⁈ – объявила она, – Прекратить… морозильное сопротивление!

Вайс уставился на неё. На его лице впервые появилось что-то похожее на настоящую насмешку.

– КФМ-класс, – мягко усмехнулся он, – В таком состоянии? Какой же позор… Впрочем, лишнее внимание мне сегодня не нужно.

– Я в прекрасном состоянии! – возмутилась Вероника и чуть качнулась, – Просто крыша… шатается!

Вайс медленно отступил назад. Я резко дёрнул рукой, пытаясь освободить венчик, но лёд крепко держался. Механизм заскрежетал, пальцы левой руки сами впились в замёрзший металл.

– Стоять! – крикнул я.

– Мы поговорили, Максим. Этого достаточно, – остановился он у самого края.

– Для тебя – может быть. А вот я ещё не закончил!

– Для начала – сойдёт, – он сделал ещё шаг назад и каблук его ботинка оказался за краем крыши.

Вероника выругалась и попыталась взять его на прицел точнее. Кофепушка зашипела, манометр дёрнулся, по стволу пробежала лёгкая дрожь.

– Не двигаться! ГОСТовское предупреждение последнее!!! Потому что первое я уже забыла!

Вайс усмехнулся. И просто упал с крыши.

– Да твою мать!

Лёд на моём венчике в этот момент треснул. Я вырвал руку, едва не оставив половину механизма в замёрзшей корке, и бросился к краю. Внизу был стеклянный фасад торгового центра. Огромный, гладкий, сияющий огнями. И по нему, спокойно, почти лениво, скользил человек в светлом пальто. Как будто стекло было ледяной дорожкой под наклоном, сделанной специально для него. Под его ботинками расползались белые следы. Он ехал вниз вдоль фасада, руки снова в карманах, а голова чуть наклонена. На уровне нескольких этажей ниже он поднял взгляд. Я не видел его глаз из-за расстояния и очков. Но точно знал, что он смотрит на меня. Потом Вайс достиг нижней стеклянной галереи, легко оттолкнулся, исчез за выступом фасада – и всё. Только тонкая белая полоса инея осталась на стекле… Я стоял у края, тяжело дышал, и очень хотел сказать что-нибудь умное. Но получилось лишь худенькое и тупое:

– Семь минут, мать его! Человек-семь минут!

Сзади что-то опасненько звякнуло. Я резко обернулся. Вероника стояла посреди крыши, всё ещё с кофепушкой вместо руки, но вид у неё был такой, будто организм наконец-то подал официальный протест. Она пожмурилась, посмотрела на пушку, потом на меня.

– Я попала⁈

– Нет, ты даже не выстрелила…

– А целилась красиво?

– О-о-о-очень!

– Тогда засчитаем частично.

Кофепушка с шипением сложилась обратно. Затем Вероника сделала шаг, второй, и её повело в сторону. Я успел подхватить её за талию, пока она не решила проверить, умеет ли КФМ-класс летать.

– Осторожнее.

– Я сама осторожность, – пробормотала она, повиснув на мне чуть сильнее, чем того требовала ситуация, – Это просто мир шатается… Уже конец света? Эти, как их там, майя, конец света предсказали… да?

– Да-да, конечно, – кивнул я.

– Уф, а кто это был? – подняла она голову.

Я обернулся и взглянул на край крыши. Там, где раньше стоял Вайс, лёд уже начинал таять.

– Полагаю, что человек-холодильник…

Вероника снова повисла на мне. Даже в её состоянии прозвище дошло быстро. Улыбка сползла. Она попыталась выпрямиться, но снова ухватилась за меня.

– Ах! Он тебя трогал? – ужаснулась она.

– Немного, – сморщился я.

– Это плохо!

– Очень плохо, – согласился я.

– Надо… сообщить!

– Сообщим как-нибудь потом. Сначала уйдём с крыши, пока ты не арестовала вентиляцию.

– Вентиляция подозрительная, – медленно кивнула она.

– Я её запомнил, не переживай.

Обратно мы шли долго. Вероника держалась за меня, а я держался за остатки человеческой формы. Где-то по пути миксерная голова наконец отпустила, венчик втянулся обратно, и правая рука стала рукой. Бледной, дрожащей, и с белыми пятнами на костяшках. Внизу торговый центр быстро вернул меня в обычную жизнь. Люди ходили по своим делам. Кто-то пил кофе. Кто-то фотографировался у витрины. Кто-то ругался с охраной. Никто даже не подозревал, что над ними только что семь минут человек-миксер пытался ударить человека-холодильника и в итоге понял, что мир стал гораздо опаснее, чем был вчера.

У служебного выхода Вероника всё-таки вытащила телефон, ткнула пальцем в экран и отправила короткий тревожный сигнал. По крайней мере, я очень надеялся, что это был он, а не случайный заказ такси до Новосибирска. Затем она окончательно остановилась, уставилась на экран с огромной сосредоточенностью и протянула его мне.

– Вызови мне такси.

– А как же твоя машина?

– Завтра заберу, – криво отмахнулась она.

– Ты уверена?

– Максим, если я сейчас сяду за руль, ГОСТ получит новый инцидент. С формулировкой: «кофейно-фильтрационная дурочка решила, что она гонщик нелегальный, профессиональный».

– Справедливо, – я взял её телефон и вызвал такси через мобильное приложение.

Мы ждали у входа в торговый центр. Вечерний воздух был естественно прохладненьким, ведь от хлада Вайса и следа не осталось. Вероника опёрлась плечом о стену, посмотрела на меня снизу вверх и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, с которой всё это внеполевое задание и началось.

– Максим! А поехали ко мне на чай!

Я взглянул на неё, подняв бровь. Растрепанные волосы, опасно блестящие глаза… Она пыталась выглядеть роковой женщиной, но всю сцену ломало то, что она неуклюже держалась за стену, чтобы не уехать вбок.

– Вероника Сергеевна, вы пьяны, – покосился я на неё.

– Зато чай у меня дома весьма… ИКН!.. трезвый, – ухмыльнулась она.

– Очень сильный аргумент…

– Значит… едем ко мне?

– Значит, я провожу вас до дома, прослежу, чтобы вы не объявили войну домофону, а затем уеду, – отвёл я взгляд.

Она задумалась, будто это было сложное дипломатическое предложение.

– А как же чай? – расстроилась Вероника.

– Чай останется на обозримое будущее.

– Ты скучный… Зануда. Душнила!

– Я живой. После сегодняшнего это уже достижение.

– Живой и скучный душнила, – парировала мою поправку Вероника, – Редкое сочетание.

Такси подъехало к тротуару. Я открыл заднюю дверь и хотел помочь ей сесть, но Вероника вдруг посмотрела на меня гораздо внимательнее. В её взгляде на секунду снова появилась оперативница – уставшая, захмелевшая, но оперативница.

– Слушай, он же вернётся, да?

– Да, – вздохнул я, – Определенно вернётся.

Вероника кивнула. Потом ухватила меня за рукав и потянула за собой.

– Тогда тем более поехали ко мне!

– Какая с этим вообще связь?

– Прямая. Если тебя опять решит украсть холодильник, я должна быть рядом!

– Вы сейчас еле в сознании держитесь, – легонько попытался вырваться я.

– Зато я всё ещё очень грозная!

– Это не спорю.

Она села в такси первой и подвинулась, оставив мне место. Я секунду постоял у открытой двери, посмотрел на торговый центр, на пакеты с дорогой одеждой, на свою побледневшую руку и понял, что отпустить её одну после всего произошедшего будет настолько же разумно, как зайти в служебный коридор с надписью «НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ». То есть я, конечно, уже доказал, что способен на идиотские решения. Но не настолько. И всё же сел рядом. Вероника довольно улыбнулась, будто именно этого и добивалась с самого начала.

– Вот видишь. Мой чай уже победил.

– Не-а. Победила тревожность.

– Тревожность тоже можно напоить чаем, – подмигнула Вероника.

Такси тронулось, увозя нас подальше от торгового центра. Я сидел рядом с Вероникой, держал пакеты на коленях и чувствовал, как замёрзшая рука понемногу отходит с болью. Семь минут на крыше были не боем, а предупреждением, и приглашением на следующий. И чует моё полумеханическое сердце, что «чай» у Вероники Сергеевны Лазаревой окажется не просто чаем…

Глава 24

Вселенский взбивец

До апартаментов Вероники Сергеевны мы ехали молча. Я хотел бы сказать, что дорога была спокойной, но спокойствие в этот вечер, видимо, уехало на другой машине, совершенно в другую сторону. Вероника сначала пыталась держаться достойно. Сидела прямо, смотрела в окно и даже пару раз произнесла что-то вроде «обстановка остаётся под контролем». Правда, уже на третьем светофоре контроль над ней перешёл к подголовнику, потому что Вероника плавно сползла мне на плечо, потом на грудь, затем каким-то непостижимым образом устроилась головой у меня на коленях и уснула. Просто взяла и уснула. Оперативник ГОСТ. КФМ-класс. Девушка-кофемашина. Человек, который десять минут назад пытался помочь мне задержать человека-холодильника кофейной пушкой, теперь тихо сопел у меня на коленях и выглядел так беззащитно, что даже мой внутренний паникёр окончательно растерялся. Обычно он в таких ситуациях орал: «Беги, Максим, сейчас начнётся!» А тут только сидел внутри, укутанный в плед моральной неловкости, и шептал: «Только не двигайся! не делай ничего странного! НЕ ДЫШИ В КОНЦЕ КОНЦОВ!!!». Таксист пару раз посмотрел на нас через зеркало. Сначала с любопытством. Потом с сочувствием, а после с таким выражением лица, будто мысленно уже написал обо мне отзыв: «Пассажир нервный, девушка красивая, оба пахнут странно: металлом, горячим кофе и алкоголем. Может она его мама⁈» Вероника во сне пробормотала что-то невнятное, ткнулась щекой мне в колено и пустила слюну. Я опустил взгляд вниз. На крошечное тёмное пятно на своих новых брюках. Потом взглянул на женщину, которая могла превратить руку в кофепушку. И в конечном итоге – на ночную Москву за окном.

– Блендо, – мысленно позвал я, – если ты сейчас прокомментируешь это, я тебя выключу.

– Комментарий не требуется. Всё и так предельно понятно.

– Спасибо.

– Ситуация уже достаточно неловка и унизительна.

– Ты всё-таки прокомментировал!

Мы приехали к высотному жилому комплексу на набережной, где даже воздух перед входом казался дороже. Здание возвышалось перед нами, как древнее божество, покрытое стеклом, металлом и безразличием к людям с маленькой зарплатой. Внизу – охрана, мягкий свет, аккуратные деревья в кадках, гладкий камень, подъезд без подъезда, потому что такие места, видимо, не опускаются до таких слов. На вывеске было написано: «Резиденция Северный Дом». Я посмотрел на фасад.

– Конечно, после человека-холодильника мы приехали в «Северный Дом». Символизм уже даже не старается.

Таксист остановился у входа.

– Приехали, – сообщил он.

Вероника не отреагировала.

– Вероника Сергеевна. Мы приехали, – я аккуратно потряс её за плечо.

– Уж… угж-ж-ж… угже?.. – открыла она лишь один глаз.

– Да.

– Жаль…

– Вам понравилось спать у меня на коленях?

– Угу, теперь ты официально моя подстилка…

– Да твою… – выругался я.

Она медленно села, провела ладонью по волосам, попыталась принять вид женщины, которая полностью контролирует ситуацию, и почти преуспела. Если не считать того, что прядь волос прилипла к щеке, а взгляд был мутноватый.

– Надо дать водителю на чай, – объявила она.

– Не обязательно, – пробубнил я себе под нос.

– Максим, я приличная… ИК!.. женщина, – икнула она.

– Сейчас это заявление весьма спорное, при всём уважении.

Она уже доставала кошелёк. Я не успел её остановить. Вероника раскрыла его, достала пачку купюр и с царственным жестом рассыпала деньги по салону. Рубли полетели на сиденье, коврик, одна купюра приземлилась таксисту на плечо, а другая зацепилась за рычаг коробки передач. В машине наступила неловкая пауза. Таксист посмотрел на деньги, потом на нас, как на дебилов.

– Это… – начал он.

– На чай, – великодушно сказала Вероника, – Буквально! Хи-хи-ИК!

– Вероника Сергеевна, – я закрыл лицо ладонью, – Деньги обычно передают в руки.

– Скучно!

– Зато прилично с точки зре… Ай, ладно, – отмахнулся я.

Таксист всё ещё молчал. Судя по лицу, он уже пытался понять, можно ли оставить чаевые в виде денежного снегопада и не стать участником какого-нибудь незаконного дела. Я быстро собрал купюры с сиденья, сложил их более-менее прилично и передал ему.

– Извините. Тяжёлый выдался вечер.

Таксист посмотрел на сумму, тут же стал добрее и кивнул.

– Да ничего. Хорошего вечера!

– Поздно, – тяжело вздохнул я. А Вероника хихикнула.

Мы выбрались из такси. Вернее, я выбрался, взял пакеты, потом помог выйти Веронике, которая решила, что бордюр – это личный вызов её репутации. Она ухватилась за мой рукав, поправила платье и посмотрела на вход в резиденцию с видом хозяйки маленького государства.

– Дом, милый дом!

– Весьма скромное прилагательное…

– Я скромная, да, – подмигнула она.

– Вы рассыпали деньги по такси как осенние листья.

– Я – щедрая скромность! ИК! – довольно заявила Вероника.

Охранник у входа узнал её сразу. То есть даже не просто узнал – выпрямился так, будто в холл вошла королева налоговой.

– Добрый вечер, Вероника Сергеевна, – поклонился он.

– Добрый, – сказала она с достоинством, слегка промахнувшись взглядом мимо его лица, – Это Максим. Он со мной. Он сегодня спасался, спасал и вообще заслужил здесь пройти!

Охранник посмотрел на меня. Я посмотрел на охранника. В моей руке были пакеты с дорогой одеждой. На брюках пятно от слюны. Костяшки правой руки всё ещё белели после ледяного захвата. Вид у меня, скорее всего, был как у человека, которого жизнь несколько раз пыталась вернуть в море душ по гарантии.

– Добрый вечер, – кивнул я.

– Добрый, – осторожно ответил охранник.

Холл внутри был таким чистым, что мне захотелось снять обувь. Мрамор на полу блестел, стены были светлые, за стойкой стояла девушка в строгом костюме, в углу журчала вода из маленького фонтана, которая наверняка стоила дороже моей захудалой квартирки. Пахло дорогим деревом, цветами и тем типом благополучия, который не спрашивает, как у тебя дела, потому что заранее знает: гораздо хуже, чем у него. Мы вошли в лифт. Вероника нажала на кнопку сорок второго этажа. Я посмотрел на цифру.

– Сорок второй?

– Люблю быть ближе к центру вселенной, – ухмыльнулась она.

Лифт поднимался почти бесшумно. Вероника стояла рядом, опираясь плечом о стену, но пальцами всё равно держалась за мой рукав. Я делал вид, что не замечаю. Она делала вид, что держится исключительно из стратегических соображений. Лифт делал вид, что возит обычных людей, а не стажёра-миксера и пьяную кофемашину после встречи с холодильником. На сорок втором этаже двери открылись в тихий коридор с мягким светом, ковром, картинами и дверями, за которыми, вероятно, жили люди, способные отличить десять сортов минеральной воды. До квартиры Вероники мы добрались медленно. Она уверенно двигалась первые три шага, потом её траектория начала превращаться в авторскую линию современного художника, так что я поддержал её за талию.

– Я сама, – заявила она.

– Конечно.

– Ты мне не веришь!

– Я верю в вас. У этого пола нет шансов против вашего проворства.

– Пол слабак! ИК!

– Передам ему при случае, – усмехнулся я.

Вероника приложила палец к панели замка. Дверь мягко щёлкнула и открылась. Квартира встретила нас тишиной, светом и стерильной красотой. Там было чисто. Слишком для человека, который живёт в реальности, а не существует в рекламном буклете. Просторная гостиная, большие окна с видом на ночную Москву, белые стены, тёмное дерево, стекло, металл, картины, суть которых я не понял, но сразу уважил за потенциальную стоимость. На низком столе лежала идеально ровная стопка альбомов по искусству. На полке стояла скульптура, похожая на кофейную каплю. Кухня виднелась дальше – огромная, светлая и настолько блестящая, будто продукты туда заносили только по предварительной записи.

– У тебя дома чище, чем в операционной, – проронил я, осматриваясь.

– Спасибочки, милый!

Вероника сделала два шага по прихожей и тут же скинула туфли. Одну более менее аккуратно. Вторую – широким движением зашвырнула куда-то в гостиную. Туфля перелетела через край ковра, стукнулась о ножку кресла и исчезла под кофейным столиком.

– Принц должен найти туфельку! – торжественно объявила Вероника.

Я замер в прихожей.

– Кажется, у сказки изменился жанр, – уставился я туда, куда улетела туфля.

– Ищи, мой принц… – игриво фыркнула Вероника.

– Я не принц. Я БРД-ЛОХ…

– Тогда притворись, что не лох, – сверкнула она глазками, махнула рукой и пошла в сторону кухни, – Я сделаю чай!

Я снял обувь, поставил пакеты у стены и пошёл искать туфлю. Нашёл её под столиком рядом с какой-то декоративной вазой, которая выглядела так, будто её нельзя трогать людям моего статуса. Поднял туфлю двумя пальцами, как улику, отнёс в прихожую и поставил рядом со второй.

– Золушка восстановлена, – сообщил я в сторону кухни.

Ответа не последовало. Я вернулся в гостиную и провалился в огромный диван. Тот был настолько мягким, что на секунду я решил: вот она, настоящая ловушка богатых людей. Ты садишься, и всё. Жизнь больше не имеет смысла, потому что вставать с такого – преступление против себя. Теперь я врасту в этот диван и стану частью интерьера этих апартаментов! Я откинул голову назад и расслабленно выдохнул.

Первый том моей новой биографии, если бы кто-нибудь её писал, выглядел бы крайне сомнительно: меня преследовал миксер, я стал миксером, меня пытались утилизировать, потом приняли на работу, затем я дрался с пылесосом, холодильниками, упал в ледяную лужу, получил статус ЛОХа официальнее, чем школьный аттестат, сходил на шопинг с пьяной кофемашиной, подрался с человеком, который двигался как дорогой холодильник в режиме «бога», и в итоге оказался в чистой квартире на сорок втором этаже, где ищу женскую туфлю и жду чай. Где-то между этими событиями моя жизнь, видимо, решила окончательно отказаться от жанра «реализм» и перейти в «бытовая техника хочет тебя грохнуть по ГОСТу». Я закрыл глаза. Правую руку ещё слегка покалывало. Костяшки ныли. Под кожей иногда будто проходил мелкий холодный ток. Не больно настолько, чтобы паниковать, но достаточно, чтобы вспоминать Вайса. Семь минут. Он мог просто уработать меня и забрать. Наверное… Может, не хотел. Может, проверял. А может, просто показывал, что я пока никто, и звать меня никак. И самое неприятное – показал ведь! Я открыл глаза и повернул голову к кухне. Там было тихо.

– Вероника Сергеевна? – позвал я.

Никакого ответа. Я поднялся с дивана. Мягкая ловушка попыталась удержать меня, но тревога оказалась сильнее мебели. Я прошёл к кухне. Там блестела техника, стоял чайник, лежала коробка дорогого чая, но самой Вероники не было. Зато дальше, в коридоре, была приоткрыта дверь.

«Спальня?»

Я остановился.

– Ну нет, – прошептал я, – Только не комната с сюжетным осложнением.

– Максим, рекомендую проверить состояние Вероники Сергеевны, – зашевелился Блендо.

– Знаю. Знаю…

Я подошёл к двери и осторожно заглянул внутрь. Спальня была просторной, тёмной и мягко подсвеченной тёплым светом. Большая двуспальная кровать занимала центр комнаты. На ней вальяжно, диагонально и совершенно без уважения к постельному порядку развалилась Вероника. Она лежала на спине, раскинув одну руку, волосы рассыпались по подушке, платье чуть смялось. Вид у неё был одновременно роскошный, уставший и опасно близкий к состоянию, когда она скажет или сотворит что-нибудь такое, о чём завтра не вспомнит.

– Вероника Сергеевна, – осторожно позвал я, – Чай, кажется, потерялся…

Она открыла глаза. Несколько секунд смотрела на меня, будто вспоминала, кто я, где мы и почему конец света по календарю майя не наступил в две тысячи двенадцатом году. Потом улыбнулась, губы расползлись медленно и очень ласково. Слишком очаровательно для моей нервной системы.

– Максим… – позвала она нежным шёпотом, чуть приподняла руку и поманила меня пальцем, – Иди ко мне… сладенький…

Вот оно. Ловушка! Причём такая очевидная, что рядом не хватало красной таблички: «Осторожно, романтический капкан. Молодым мальчикам вход строго не рекомендуется».

– Вам… надо поспать… – неуверенно процедил я.

– Мне плохо, – тихо ответила она, простонав.

Я уже хотел сказать что-нибудь рациональное. Про водичку, активированный уголь, плед, вызов такси для себя и закрытие двери с другой стороны. Но она добавила:

– И одиноко. Очень…

И всё. Я попал. Потому что был идиотом. Нет, не тем, который лезет к пьяной красивой женщине, потому что у него мозг отключился от вида открытой двери в спальню и раздвинутых ног. А другим видом идиота. Тем, который слышит «мне плохо» и не может просто уйти, даже если внутри все сирены орут: «Максим, это территория катастрофы, немедленно разворачивайся!» Я же, дебил, вошёл в комнату и сел на край кровати. Аккуратно. На безопасной для обоих дистанции.

– Я рядом, но вам правда надо поспать.

– А ты… ты-ы… всегда такой правильный? – перевернулась на бок Вероника и посмотрела на меня снизу вверх.

– Нет, – улыбнулся я и мотнул головой, – Обычно я паникую.

– А сейчас? Сейчас тоже п-паникуешь? Йик! – икнула она.

– Очень сильно паникую, – опустил я взгляд, но скорее из-за усталости, нежели смущения.

– Из-за меня? – облизнулась Вероника.

– Из-за общего масштаба происходящего, – пожал я плечами.

Она тихо засмеялась, потянулась и коснулась пальцами моего рукава.

– Ты милый…

– Разве может быть бариста-нищеброд милым? – прищурился я.

– Ещё как. Ты правда милый. Добрый. Глупый немного… Даже тупенький…

– Последнее звучит наиболее доказуемо, – не стал отрицать я, и лишь коротко посмеялся.

– И очень тёплый, – её пальцы сжали мою руку сильнее.

Я сидел неподвижно, как человек, который обнаружил на себе спящего тигра и пытается не заинтересовать его лишним телодвижением.

– Вероника Сергеевна… – вздохнул я.

– Просто Вероника, Максим. Просто Вероника. Можно даже… Ника.

– Веро…Ника. Вам нужно отдыхать. Спать. Ферштейн?

– Платье мешает. Помоги, – поморщилась она.

Я язык проглотил. В голове сразу собралась комиссия из всех моих страхов, моральных принципов и одного очень строгого воображаемого взгляда Алисы Искриной. Комиссия единогласно постановила: «Ковалёв, осторожно. Очень осторожно. Твоя честь и совесть могут умереть здесь и сейчас».

– Я могу позвать кого-нибудь? – с нелепой улыбкой спросил я.

– Кого? Охранника? Пусть он мне платье снимает⁈ – возмутилась Вероника.

– Аргумент принят и вызывает страдания.

– Максим… Молния сзади. Я сама сейчас либо порву его, либо усну в нём и утром буду ненавидеть всё живое на свете.

Я медленно выдохнул.

– Хорошо. Но я отворачиваюсь. Максимально. Практически становлюсь частью стены. Окей?

– Ты невыносимый… Лучше бы смотрел на меня… – пробубнила Вероника.

– Как скажете, – я встал, помог ей сесть, отвернул голову так сильно, что чуть не вывихнул шею, и нашёл молнию на спине платья. Пальцы почему-то стали деревянными. Молния заела. Конечно…

– Она застряла, – сообщил я.

– Уговори её. Не знаю, сломай. Что угодно сделай уже, – томно выдохнула она.

Всё-таки молния поддалась. Я расстегнул её ровно настолько, чтобы Вероника могла выбраться сама, и тут же отступил к двери, глядя куда угодно, только не на неё. В основном на картину на стене. Там были чёрные линии на белом фоне. Я не выкупил, в чём заключалось искусство, но в тот момент был готов жениться на этой картине за то, что она не требовала от меня серьезных решений.

– На кресле халат, – предупредил я.

– Какой ты внимательный, – промурлыкала она.

– Не, я просто в ужасе…

За спиной зашуршала ткань. Я стоял, изучал картину и думал о том, что если сейчас умру со стыда, то Громов воскресит меня, набьёт морду и похоронит ещё раз.

– Всё, – Вероника взмахнула рукой.

Я повернулся. Она была в лёгком домашнем халате, уже снова лежала на кровати и выглядела куда менее опасно. Ну, формально. Потому что дьявольская красота никуда не делась, просто сменила жанр с «роковая женщина» на «уставшая богиня после бурного корпоратива».

– Отлично, – показал я большой палец, – Теперь спать.

– Посиди!

– Я и так уже поседел.

– Ближе… – вновь промурчала она.

И я снова сдался. Второй раз наступил на грабли. Дебил…

Я сел ближе, но всё ещё на край. Вероника устроилась рядом, положила голову на подушку и какое-то время просто смотрела на меня. Взгляд у неё плыл, но в нём была не только алкогольная муть. Там было что-то ещё. Усталость? Пустота? Та самая, которую обычно прячут за шутками, дорогими тачками, роскошными квартирами и улыбкой человека, которому нельзя показывать слабость.

– У тебя кто-то есть? – спросила она с ноткой надежды в голосе.

– В смысле? – напрягся я.

– В нормальном смысле.

– У меня есть внутренний миксер, статус риска и проблемы с холодильниками.

– Это не то, дурашка, – фыркнула Вероника.

Я задумался. Перед глазами почему-то всплыла Алиса. Её строгий взгляд. Раскалённый клинок. То, с каким тоном она говорила со мной. То, как она делала вид, что ей плевать на меня, хотя это совсем не так.

– Кажется, есть один человек, – робко признался я, – Но я сам ещё не понимаю, что между нами есть, и что может случиться.

– Алиса? – грустно улыбнулась Вероника.

– Ч-что⁈ – чуть не подавился я воздухом.

– Ты смотрел на неё так… будто боишься обжечься, но всё равно подходишь ближе.

– У вас в ГОСТе случаем нет отдела, который занимается тем, чтобы все лезли в личную жизнь стажёров?

– Это базовый навык любой опытной женщины, дурашка, – она потянулась ко мне, обняла за плечи и неожиданно сильным движением утянула вниз.

Я не успел среагировать. В следующую секунду мы оказались в крайне неловком положении: я почти лежал рядом, упираясь одной рукой в матрас, чтобы не навалиться на неё, Вероника обнимала меня за шею, её волосы щекотали мне подбородок, а сердце в моей груди начало работать так, будто кто-то включил турбо режим. Она пахла кофе, дорогими духами, вином и чем-то по домашнему тёплым…

«Слишком близко. Слишком красивая. И как-то неправильно…»

– Вероника, – сказал я хрипло, – Вы пьяны…

– Угу, я… да, – она моргнула, будто слова дошли не сразу. Потом её рука скользнула к моей рубашке и неловко попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу, – Останься, ты не пожалеешь.

Но я мягко перехватил её пальцы.

– Я рядом. Но не настолько…

– Я тебе не нравлюсь? – нахмурилась она.

– Нравитесь, – не смог я соврать, и отвёл взгляд.

– Тогда, что нам мешает?

– Ничего. Именно поэтому – нет, – я аккуратно убрал её руки со своих плеч, и уселся.

Вероника смотрела на меня несколько секунд. Взгляд стал растерянным. Почти детским, если бы это слово вообще можно было применить к этому человеку.

– Ты странный, Максим, – расстроенно вздохнула Вероника.

– Знаю. Вся моя жизнь – сплошная странность, – горько усмехнулся я, отступая к краю кровати.

– Хороший странный, – мурлыкнула она.

– Постараюсь не испортить статистику.

Затем она отвернулась, уткнулась лицом в подушку и что-то пробормотала. Я разобрал только «все уходят» и «дурацкий чай». От этих слов стало неприятно тихо внутри.

– Я не ухожу прямо сейчас, – поправил я на ней одеяло.

– Врёшь. Ты уйдёшь, как и все до тебя…

– Нет. Посижу, пока ты не уснёшь, – успокоил я.

– А потом уйдёшь.

– Потом уйду в гостиную. Это же рядом. Географически – очень близко.

– Дурак, – тихонько фыркнула она.

Вероника ещё пару минут что-то бормотала. Про чай. Про Сочи и море. Про то, что Алиса «вечно делает лицо кирпичом». Про то, что красиво жить тоже утомительно. Потом её слова стали тише, дыхание ровнее, пальцы разжались, и она наконец уснула.

Я сидел рядом, пока не убедился, что сон достаточно крепкий. И вскоре осторожно поднялся. Проверил, что одеяло нормально закрывает плечи. Поставил на тумбочку стакан воды, который нашёл на прикроватной полке. Забрал с края кровати её телефон, чтобы он не упал, и положил рядом. На секунду задержался у двери. Вероника спала спокойно. Ну, почти. Во сне она больше не была ни гурме-мадам из дорогого ЖК, ни оперативницей ГОСТ, ни КФМ-классом. Просто уставшая, пьяная девушка, которой, кажется, тоже иногда было слишком одиноко в своей дорогой квартире на сорок втором этаже.