Текст книги "Смейся! (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Глава 10
Стертая позолота
13 июля 1994 г., среда
Наташа частенько слышала от подруг, что уважающей себя девушке положено опаздывать, потому что королеву должны ждать. Но виделось ей в этом что-то неправильное. Потому что ставила себя на сторону того, кто ждет. Кому такое понравится?
Ей – не нравилось стоять на жаре, ждать подругу и нервничать, придумывать причину, почему же подруги нет. Заблудилась? Заболела? Или просто считает себя королевой?
Где королева, там и челядь, а таковой себя ощущать ну совсем неприятно. Опаздывающий крадет жизнь того, кто его ждет, и, если это делается осознанно – разве невозможно на такого не злиться⁈ К тому же Натка – заинтересованная сторона, не в ее положении вести себя по-свински.
Ну бесит же!
Бесит! Бесит! Бесит.
Еще и жара душу выматывает. Не жара, а просто пекло! По ощущениям так все пятьдесят – сохнут и пекут глаза, в носу и горле будто бы наждачка, но на термометре всего тридцать три градуса!
Вот уже десять минут жизни украдено. Наташа решила еще немного – она посмотрела на часы – три минуты ждать и уходить. Вот так делай человеку добро! Делись знаниями, учи зарабатывать…
– Извини, – прозвучало над самым ухом. – Не туда пошла. Уф.
Обида сразу отступила. Наташа обернулась, обняла подругу.
– Ну слава богу. Давай отойдем от метро, все расскажу. – Она похлопала по сумке с косметикой.
В первый же день продались почти все пудры и туши, и вчера после занятий с Рассадиной пришлось ехать на Черкизон в волшебный контейнер, где продавщица посоветовала карандаши для губ и блестящие двухцветные тени. Ассортимент расширился, а деньги снова кончились все. Наташа подозревала, что минимум неделю ей придется вкладываться, добавляя новые позиции, зато потом…
Остановились возле пустой скамейке под палящим солнцем. Наташа открыла сумочку.
– Французская косметика фирм «Ланком» и «Кристиан Диор», таможенный конфискат. Цены в три раза ниже, чем в магазинах, отличное качество. Сама проверяла, реально так! В магазине двадцать восемь тысяч, у меня шесть.
Наталья слушала не веря. Покрутила в руках помаду, открыла, понюхала, спросила осторожно:
– И что, правда можно заработать сотню?
– Сейчас увидишь, – улыбнулась Наташа.
– И что мне делать? – растерянно спросила тезка.
– Держи. Пока работать буду я, а ты смотри, слушай и запоминай. – Наташа протянула ей сумку и огляделась, выцеливая будущего клиента.
Просто кровь из носа нужно эффектно сработать, иначе Натка сразу разочаруется. Потому – представить, что в сумочке нечто бесценное, крутое и очень нужное. Кожаное пальто с песцом, но не за пятьсот, а за десять тысяч. Нет, не так. Она представила себя освобожденным узником Бухенвальда, который знает, что в сумке – еще горячий хлебушек с хрустящей корочкой, кусок солонины и молоко. У Натки, поймавшей эмоцию, заурчал живот.
Работает! Осталось определиться, куда пойти… Тут же где-то театр есть!
– Где театр на Таганке? – спросила Наташа и завертела головой, гудящей от потока автомобилей, ничего не поняла и достала карту, разложила на скамейке. Пока искала театр, Натка говорила:
– А стоит ли? Там сейчас раскол, часть труппы ушла…
– Помимо актеров, есть кассиры, гримеры, сотрудники буфета и так далее, – рассуждала Наташа, складывая карту. – Кому-то точно что-то нужно. Нам вон туда, через дорогу. Наверное. Если что, спросим.
Натка прищурилась.
– Да, это оно.
Девушки направились к красно-белому двухэтажному зданию, сочетающему классику архитектуры с модерном дизайна. Никаких аляповатых афиш, названия спектаклей написаны огромными черными буквами по белому и держались на крепежах на крыше и по бокам: «Шарашка», «Братья Карамазовы», «Мастер и Маргарита». Натка вцепилась в Наташину руку, и ей передался трепет подруги, она и сама оробела, не решаясь войти. Подумать только! Тут когда-то играл Высоцкий, а теперь она, претендующая на одну с ним нишу, идет осквернять храм искусства своей косметикой.
Стыдно должно быть, девушка!
Расправив плечи, подруги все-таки вошли: Наташа попыталась представить жизненную необходимость товара, а Натка спряталась за ее спину.
Улыбнувшись кассиру, уставшей седовласой женщине, будто присыпанной пеплом, Наташа представилась и затараторила о своем товаре. Кассир смотрела на нее, как на моль, и на ее лице читалась усталость. Такая усталость, что Наташа засомневалась в успехе, но ей нужно было отработать до конца.
Выслушав ее, кассир кивнула, провела руками по плечам, будто поправляя невидимый шерстяной платок, и потянулась к телефону.
– Сейчас, девочки. Подождите.
Затарахтел диск. Дождавшись ответа, кассирша сказала:
– Лизонька, это Мария Семеновна. Тут девочки хорошую косметику принесли. Нужно что-нибудь? – Прикрыв трубку, кассирша перевела взгляд на Наташу. – Какую косметику? Фирма?
– Ланком. Доступно! Помады, туши, пудра, карандаши.
Выслушав звонкий голос, кассирша перечислила услышанное, кивнула и обратилась к Наташе:
– Проходите в холл, располагайтесь на банкетке, сейчас к вам подойдут девочки.
– Спасибо!
Наташе безумно хотелось что-то ей подарить, она собралась дарить радость, но вспомнила, что рядом человек, который на ее эмоции подсаживается, и не стала рисковать.
В светлом холле с черно-белых фотографий на нее смотрели актеры, и в их взглядах читалось: «Торгашка. Спекулянтка. Обманщица. Тебе никогда не сравниться с нами».
«Цой вообще кочегаром работал», – мысленно оправдывалась Наташа.
«Ему деваться было некуда, а это твой сознательный шаг», – проговорила жадная совесть голосом Высоцкого.
«Да, блин, сознательный! Потому что я отказываюсь быть нищей!» – огрызнулась она.
Дальше стало не до дурацких мыслей, потому что к скамейке, куда она выложила помады, туши, пудры, тени и карандаши, стали стягиваться женщины.
Какие же они были разные, эти девочки! Тонкие молоденькие девушки, худые женщины в летах, полные женщины в летах, высокие, низкие. Что-то было в них общее, Наташа пыталась уловить эту черту, но она ускользала.
Человек двадцать набежало, загудели, загомонили. Наташа устроила презентацию, рассказала про таможенный конфискат, о ценах. Показала помады, попросила их не использовать.
– Следи, чтобы не красились, – шепнула она тезке.
Однако энтузиазм «девочек» приутих, едва Наташа озвучила цены, и стало ясно, чем похожи работницы театра: истершейся позолотой былой роскоши.
Помаду они еще могли себе позволить и карандаш за две тысячи, но тушь за шестнадцать – нет. Женщина-кассир, которая собрала всю эту толпу, стояла в сторонке и вздыхала, и Наташа поняла, что у нее просто нет денег. А еще гордость не позволяла им торговаться, как другим клиенткам.
В итоге купили десять помад, столько же карандашей, тушь и пудру.
Уходя, Наташа подарила кассирше карандаш – ее накрыло волной благодарности, аж слезы навернулись. Уже на улице Наташа спросила у тезки:
– Ну вот смотри, полтинник в кармане. Это мы только в одно место зашли. А если их десять?
Натка неверяще мотнула головой, но ее глаза заблестели.
– Давай проверим, ничего ли не украли, не сломали? – предложила Натка.
Сердце сжалось, стало так тоскливо, что хотелось завыть. Если что-то пропало, Наташа разочаруется, будет обидно за профессию!
Однако все оказалось в целости и сохранности.
В кафе девушек послали. В обменном пункте Наташа продала помаду. Уличной торговке очками и часами – карандаш. Подруги просто шли по улице вдоль движения машин и заглядывали в ларьки, конторы и конторки.
Чем дальше, тем веселее становилась Натка, которая поначалу не верила в Наташину авантюру.
– Вот так, – говорила Наташа. – Пока будешь мою косметику продавать, тридцать процентов твои, потом, как накопишь на стартовый капитал, покажу тебе волшебный ларек на Черкизоне, будешь сама мотаться.
– А давай квартиру снимем на двоих, как разбогатеем? – предложила Натка. – Они тут жуть какие дорогие.
– Поближе к институту, – легко согласилась Наташа. – А то мне сорок минут ехать. Задолбаешься. Ух ты! – Она уставилась на унылое многоэтажное здание. – Наточка-а-а! Это Клондайк!
Тезка не поняла, чему так радуется Наташа, вытянула шею, останавливаясь возле перехода, и завертела головой.
– Что? Где?
– Да вон же! – Наташа указала вперед. – Это же больница! Ты представь, сколько там женщин!
– А не прогонят? – засомневалась Натка.
– Откуда-то прогонят, откуда-то нет. На, держи сумку, и вперед…
– Я буду предлагать?
– Конечно! Запомнила, что говорить?
Девушка повторила без особой уверенности.
– Больше позитива! – воскликнула Наташа. – Радости больше. Играй! Ты же актриса, я видела, как ты можешь, когда мы желания загадывали. Идем, я подстрахую!
Натка вскинула подбородок, распрямила спину и зашагала вперед.
– Давай потом в ГУМ заглянем, посмотришь, сколько это стоит на самом деле, у меня глаза до сих пор круглые. У нас реально даром!
Начался забег по отделениям. Натка держалась молодцом, текст отлетал у нее от зубов, Наташа подливала позитива, если кто-то сомневался. Их встречали радостно, забег по больнице вполне тянул на триумф, если бы не одно «но» – у медиков не было денег. Они покупали карандаши для губ, но вообще не интересовались пудрами. Пудру лишь единожды купила заведующая, она же объяснила, что приходить лучше в зарплатные дни. Зарплату, правда, задерживают…
И лучше приносить что-то подешевле.
В итоге одежда пропахла лекарствами и хлоркой, перед глазами мелькали длинные светлые коридоры отделений, диванчики ординаторских и белые халаты сотрудников.
К вечеру Наташина сумка опустела. Остались пудры и туши, а поголовье помад сократилось вдвое, терракотовых так вообще остались две штуки. Придется завтра снова ехать на Черкизон.
– Сколько надо денег для этого… стартового капитала? – поинтересовалась Натка. – Ну, чтобы накупить себе косметики?
– Тысяч двести, но лучше больше, – честно ответила Наташа. – Это и-де-аль-ный бизнес! Работай, когда хочешь и сколько хочешь, проверки не накроют, бандиты не наедут – никто не догадывается, сколько ты зарабатываешь.
Чтобы пересчитать выручку, пришлось искать туалет. Он нашелся в приемном отделении. Девушки заперлись в отдельной кабинке, пересчитали деньги. Ната из Смоленска помнила каждую свою продажу. Она заработала тридцать восемь тысяч. Держала свои деньги, и руки ее дрожали, а в голове сверкали алмазы, открывали дверцы иномарки, песцовые воротники обнимали шею.
Наташа смотрела на нее и впервые не отдавала эмоции, а напитывалась ими, как ящерица, греющаяся на горячем камне. Все, вред, который она причинила человеку, нейтрализован! У Наточки появилась цель, и она останется в Москве, а это значит, будет с кем общаться!
В шесть часов девушки возвращались домой счастливые, полные надежд.
– А давай в кафе поужинаем? – предложила Натка. – Или в Макдональдс поедем? По Биг Маку съедим! Можем себе позволить!
– Что-то лень куда-то ехать, – зевнула Наташа. – Давай что-то здесь поищем.
Они двинулись назад, к метро. Раз перешли дорогу, два перешли. Оказались недалеко от реки, где мелькнул кораблик, обсмеянный чайками.
Натка первой увидела ресторан, указала кивком на него:
– Смотри! «Будвар»! Выглядит круто.
– Это ж ресторан, – возразила Наташа. – Там цены выше, чем даже в Макдональдсе!
– Можем себе позволить! Отпразднуем начало новой жизни! – Натка увлекала Наташу за собой к ресторану, снаружи обшитому деревом и диким камнем, похожем на гальку, под навесом покачивались пестрые флажки, развешенные на веревочках.
Внутри пахло сигаретами и тоже было пестро. Вдоль деревянных стен висели пучки травы, на подоконнике красовалось чучело петуха.
Девушки уселись за ближайший свободный столик, Натка закурила, прибавив дыма, и долго изучали меню, роняя вылезающие из орбит глаза. В конце концов она купила, что подешевле – темное пиво, Наташа ограничилась чаем. Полноценный ужин заказывать пожадничали, взяли сыр в хрустящей корочке и, закатывая глаза, наслаждались вкусом.
– И на фиг тот театр, – рассуждала Натка, слегка захмелев. – Видела, какие актеры бедные и несчастные? Кому сейчас спектакли интересны? Разве что если мужика богатого найти… да и то нет. И хорошо, что я не поступила, теперь знаю, чем буду заниматься.
Наташа не переубеждала подругу, но ее слова падали, будто камешки в стакан, вытесняя несогласие, готовое выплеснуться. Потому что театр – ее душа. Кто хоть раз расправлял крылья в воздухе, всю жизнь будет мечтать о небе. Натка из Смоленска и правда оказалась случайным человеком в театре.
– Я все равно поступлю, – твердо заявила Наташа. – Театр – это для меня все.
– Ну, я попроще, – сказала Натка, закуривая вторую сигарету. – И хорошо. Мне хочется жить так! – Она раскинула руки, жмурясь от удовольствия. – Чтобы ни в чем себе не отказывать.
Наташа представила себе жизнь без театра, и окончательно для себя решила, что хочет быть счастливой. Голодать она не будет, это точно. Но легкие деньги вскружили ей голову, и нужно придержать коней, сосредоточиться на учебе, а если торговать, то не более четырех-пяти часов в день. В остальное время пусть Натка бегает с ее косметикой, зарабатывает стартовый капитал.
Глава 11
Смейся!
Потянулись дни, похожие один на другой, как…
…как алмазы с одного прииска. Как райские бабочки. Как майские розы одного сорта – ароматные, с капельками росы.
Вернее – как бутоны роз, которые медленно-медленно разворачивают лепестки. Каждый новый день, такой же, как прежний, открывал новые грани красоты. И, хотя тревожил второй этап собеседования, Наташа дышала полной грудью. Никогда она не была так счастлива!
Впервые будущее представлялось ей яростно-прекрасным, ослепительным!
Она давала себе отчет, что жизнь не закончится, если она не поступит. Значит, надо подготовиться лучше. Если не получится, будет работать, разбогатеет, квартиру купит в Москве! Это ж обалдеть как круто.
Правда, квартиры тут стоили не три тысячи долларов, а все десять. Но, если и дальше так пойдет торговля, то зарабатывать по три тысячи – легко! Полгода – и квартира.
Как-то она разговорилась с Пашкой, и оказалось, что у него была такая же мечта – свой угол, хотя бы своя комната, куда никто не ворвется без стука, не перероет вещи. Еще месяц назад мечта казалась недосягаемой, а теперь осталось дождаться совершеннолетия. Ну, или придется просить деда ее подстраховать, как Пашка просил маму при покупке дачи.
Через день Наташа ездила на Черкизон расширять ассортимент и «по грибы» – искать уцененный товар в коробках и понемногу набирать вещи на продажу для Пашиных друзей. Если брать понемногу, то возить к деду в квартиру не тяжело.
Что касается ее товара, то он пополнился другими цветами помад, более светлыми тонами пудр, тональным кремом, тенями, тушами и пробниками известных духов. Выручка тоже увеличилась, невесомая сумка потяжелела.
Утром – торговля, то есть удовлетворение материальное, меньше сотки у Наташи не выходило, а в пятницу она заработала аж двести десять тысяч. А после обеда – удовлетворение моральное: уроки Анны Ивановны Рассадиной.
Никогда Наташа не испытывала такого удовольствия от общения. Даже с Андреем не было так интересно, и образ творческого интеллектуала побледнел, его затмило сияние Рассадиной.
– Я согласна, трагический образ удается тебе отменно, – говорила она, когда Наташа подготовила для поступления монолог Веры из «Героя нашего времени». – Каждый думает, что сейчас прочитает «Реквием» и заденет мастера за живое, и слезы побегут ручьем. Но если бы ты знала, как мастера устали от трагедий!
Вспомнилось, как Воеводина скривилась, когда девочка-одуванчик собралась читать тот самый «Реквием».
– А что же тогда… про Щукаря выучить, как он маялся животом? – собралась обидеться Наташа, что ее стараний не оценили, но передумала, потому что в глазах Рассадиной появилось то самое сияние, что льется изнутри, когда она собирается поделиться чем-то важным.
– Людям не нравится расстраиваться, Наташа! Потому что тоска, обида, разочарование прилипают к нам, как мазут к птицам: и быстрой смерти нет, и не взлететь. Все пропитаны этим мазутом, ходят угрюмые. Миллион желающих поделиться своей болью: вот вам, и вот еще! Сочувствуйте! Плачьте!
Она говорила увлеченно, то и дело взмахивая руками, будто пытаясь взлететь, как та самая перепачканная мазутом птица.
– Писатели и певцы изъясняются в основном слезами. Но вот беда: делиться горем не с кем! Мы и так все время расстраиваемся. В магазин пошла – больно, в паспорт заглянула – еще больнее, жизнь – сплошное расстройство. Вы предлагаете нам разделить страдание? Спасибо, у нас свое, поделиться? Людям хочется улыбаться, дышать полной грудью и слушать интересные истории. Да, и профессионалам тоже. Дружный хор кричит: «Плачь! Умный человек должен горестно булькать в этом болоте». И столько редкие голоса звенят: «Смейся, дружок!» Расстроить человека легко, а ты попробуй насмешить его – погруженного в себя, всего в пятнах проблем. Человека, который давно не летает.
Наташа совсем приуныла. Попыталась вспомнить веселенький монолог для заучивания, но ничего не приходило на ум. Похоже, придется пару дней провести в библиотеке.
– Не расстраивайся. Завтра я подберу под тебя что-нибудь легкое и заводное.
– Спасибо! – просияла Наташа, заволновалась только, что у нее не хватит времени проработать фрагмент.
Два часа они занимались, а потом столько же беседовали, расположившись на ковриках за низким столиком с гнутыми ножками. Разливая чай по блюдцам, Анна Ивановна говорила, заново проживая самые яркие эпизоды своей жизни, а Наташа слушала не перебивая. Рассадина была великолепной рассказчицей. Наташе нравилось слушать, как меняется тембр ее голоса, как оживает мимика, но главное – как оживает эта яркая неординарная женщина.
Они нашли друг друга. Наташа грелась в лучах таланта Анны и не уставала ею восхищаться, Анна видела в одаренной ученице то, чего ей так долго не хватало – признания своего таланта и искреннего, щенячьего восхищения.
Домой Наташа убегала, уверившись, что решение консультироваться с Рассадиной верное. Откуда девчонке из провинции знать такие тонкости? Она просто брала самый эмоциональный текст, а вон оно как. У абитуриентов из творческих семей огромное преимущество перед такими, как Наташа.
Сперва заниматься планировалось три раза в неделю, но приближение двадцать пятого июля пробуждало тревогу, и с двадцатого Наташа решила проводить занятия каждый день – просто чтобы успокоиться, благо теперь она могла себе это позволить.
В среду утром, двадцатого июля, Наташа, как обычно, побежала по городу с косметикой и аж до трех дня изнемогала от нетерпения, гадая, что же ей приготовит наставница – репетиторшей ее назвать теперь не поворачивался язык. Однако сосредоточенность на проблеме не помешало ей заработать сто пятьдесят тысяч.
Вот теперь, как на праздник – к Анне Ивановне. Ну до чего же она классная! Обо всем можно поговорить, даже о женских заболеваниях, из-за которых нельзя иметь детей. Рассказывала Анна, а Наташа слушала и видела в ней себя. Правда, Анна решила пожертвовать семьей ради карьеры и сделала аборт на первом курсе, хотя парень, студент исторического факультета, готов был жениться, а за Наташу все решила судьба.
– Я себя корю страшно, – признавалась Анна. – Но тогда точно было бы не до учебы, и я могла потерять форму. И так потеряла, но не сразу, конечно, и – ни ролей, ни семьи.
Наташа вспомнила, что говорила Натка, и пересказала:
– Сходите в театр на Таганке, там, говорят, актеры разбежались. Вас точно возьмут! Просто не могут не взять!
Анна Ивановна тогда горько вздохнула и промолчала, а Наташу зло взяло: почему бы просто не попытаться⁈ В театре не только молодые красотки нужны, там много ролей и для женщин постарше – ей ли этого не знать? Сопьется же ведь и пропадет!
Вот ее старинный дом. Заходишь в подъезд – будто во времени проваливаешь. Точно непростой дом, богатый.
Анна открыла дверь, пропустила Наташу, говоря сходу:
– Нашла тебе отрывок. Не терпится посмотреть, как ты вдохнешь в него жизнь своим исполнением.
На столике, за которым проходило чаепитие, лежал альбомный лист, исписанный каллиграфическим почерком.
– Представь себе простую такую женщину. Живет в общежитии, двое детей, муж-алкоголик, а она счастлива! Так и называется: «Монолог счастливой женщины».
Она тронула Наташу за руку.
– Погоди, не читай пока. Надо представить. Представила?
Почему-то представилась мама, хоть у нее сейчас и не алкоголик, а, как Пашка говорил, душный человек.
Наташа уселась на свое место, углубившись в текст, улыбнулась, зашевелила губами, проговаривая текст. Дочитала и оценила:
– Дур я еще не играла. Спасибо! Забавно.
– Зато какая интересная задача!
– И щебетать можно, в нос говорить, недостаток дикции никто не заметит. Как и акцент.
Анна закатила глаза и повторила то, что говорила уже много раз:
– Наталья, у вас на первом курсе будет дисциплина «техника голосовой речи», «жестовая речь», «танец», и вокал будет, и ритмика – всему научат! Им нужны не профессионалы, а материал. – Воодушевление мигом облетело с Анны Ивановны, и она продолжила другим тоном: – Это только кажется, что актер – личность. Нет! Мы – материал, и чаще всего – расходный. Что скажет режиссер, то и делаем, потому что нам изнутри хуже видно, как правильно.
– Догадываюсь, – улыбнулась Наташа, – но не передумаю, даже не уговаривайте. И знаете почему? Потому что уверена: даже если не найду работу, учиться мне будет интересно.
Она снова углубилась в текст. Глянула на Анну.
– А можно подглядывать в листок? Тут много текста, я так сразу не выучу.
– Давай, Наталья. – Анна прислонилась к пианино. – Это текст все видят по-разному. Можно им и развеселить, и в тоску вогнать. Попробуй оба варианта.
Наташа сперва захотела сыграть радостную дурочку, натянула на лицо не улыбку даже – лыбу и защебетала:
– Я выхожу утром из подъезда. Над двором солнце, во дворе соседка. Я ей говорю: ' Вы сплетница!..'
А она мне: «У тебя муж пьяница!..»
А я улыбаюсь, я делаю вид, что мне хорошо. Вроде бы я даже где-то счастлива. Только не знаю где.
Говорят, есть мужья, которые пьют и гуляют. С моим полбеды. Он только пьёт. Но не гуляет. Это я знаю точно. С ним нельзя гулять. Он падает…
Наташа посмотрела на наставницу, чтобы считать эмоции, и сбилась. Анна замотала головой:
– Не надо тебе ни на кого смотреть и отвлекаться. Просто играй и делай, что хочешь, а то видишь, как получается.
Текст они прогнали дважды, первый раз Наташа сама, потом – с учетом рекомендаций Анны Ивановны. Она удовлетворенно кивнула и велела:
– А теперь заставь меня загрустить.
Наташа снова представила себя мамой, но с отцом, хотя он тоже не пил… Нет. Эта героиня будет хабалистой, но тоже глуповатой, с черным юмором. Такой, что и в глаз дать может. Говорить пришлось низким неторопливым голосом, отрешившись от эмоций единственного зрителя.
Когда Наташа вернулась в реальность, Анна Ивановна смотрела с любопытством, потирая подбородок.
– Гениальный текст! Такой вариант исполнения я еще не видела.
Наташа поклонилась и предположила:
– Хотя второй вариант круче, лучше играть первый?
– Да, будет у мастеров глоток свежего воздуха, их обычно топят в слезах.
Анна Ивановна принялась разливать чай по фарфоровым чашечкам, говоря:
– Давай сделаем по глотку и будем заниматься.
Наташа кивнула и уселась за стол, спросила:
– Расскажите, каково это, учиться в театральном? Пятидневка или шестидневка?
Сделав глоток, Анна Ивановна помолчала немного и ответила:
– У нас была шестидневка, но это давно. Несколько мастеров набирают группу до десяти человек и лепят из глины, что рассмотрят в вас. Занятия начинаются чаще всего после одиннадцати, а иногда и после четырнадцати, и до темноты.
Наташа подумала, что в субботу с косметикой не побегаешь, зато есть будни, когда до двух дня можно много всего успеть. Так что без подработки она не останется.
Перед тем, как уйти, Наташа спросила:
– Вы какой цвет помады предпочитаете?
– Под цвет губ.
Наташа молча достала такую из сумки и протянула Анне Ивановне. И недоверие на ее лице, и благодарность. Ломаться для приличия и отказываться она не стала, взяла подарок, накрасилась перед огромным круглым зеркалом и сразу как-то подтянулась, помолодела.
Возвращаясь домой, Наташа фантазировала о том, как она будет учиться. Пыталась представить своих будущих одногруппников. Какие они? Интересные одаренные ребята или снобы? Будут ли дети из актерских династий? Блатные? Телочки бычков с голдами в два пальца?
Как примут ее?
Осталось дождаться сентября…
Нет, дотянуть до двадцать пятого июля – вдруг ее отсеют? И будет она по конторам бегать, а не постигать тайны лицедейства.
Для выступления Наташа готовит «Монолог счастливой женщины» Георгия Терикова.




























