Текст книги "Смейся! (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 22
Привет от маньяка
Наташа любила песню Агузаровой «Мне хорошо рядом с тобой». Она вспоминала все самое лучшее, что случилось с ней за последний год – раньше-то хорошего и не было. Вспоминала и транслировала в зал, представляя солнечный лучи, тянущиеся от нее к каждому. Человек, которого касался лучик, тоже начинал светиться.
Не слушая советы Рассадиной, с которой в последнее время встретиться не получалось из-за ее репетиций в театре, Наташа смотрела в зал, на хозяев. Особенно ей нравилась реакция Сурена, он аж глаза закатывал, когда она пела. И улыбался, как ребенок. Так у нее появился первый поклонник.
Выяснилось, что мужчина с хищным лицом – и есть хозяин ресторана Ашот, причем он музыкант, потому реагировал на Наташу спокойно, но смотрел с любопытством, как на непонятный музейный экспонат.
При этом Валеруна и Антона он будто бы не замечал, а когда микрофон брала Наташа, подбирался, напрягался, казалось, что его уши тянулись к ней, как локаторы. Конечно же, его цепляло эмпатией, и он отзывался, но не понимал почему и изо всех сил пытался разобраться. Наташа-то отлично понимала его чувства: она ведь не профессионал, часто лажает, где-то недотягивает, где-то наоборот.
Наташа перевела взгляд на второй ярус и аж вздрогнула: там стоял маньяк, который дал сотню баксов. С этот раз она не растерялась, помахала ему. Он помахал в ответ довольно дружелюбно. И правда, чего прицепилась к человеку, нормальный он, не лезет с непристойностями, ведет себя сдержанно.
Когда она спела, он удалился за свой столик и исчез из вида, но вскоре появился в сопровождении двух мужчин покрупнее и направился к выходу, кивнув Наташе на прощание.
Ну, слава богу! Нафантазировала себе невесть чего, а человек просто рок любил. Может, ему, как Мановару из Пашкиной компании, настолько больно слушать блатняк и попсу, что он раскошелился.
На часах была полночь – время танцев, но завтра среда, рабочий день, потому заказали еще две песни – «Я люблю тебя до слез» и «Белые розы», и народ начал расползаться по домам.
Через полчаса петь стало не для кого, Валерун подошел к хозяевам, сказав, что будет сворачиваться, те не возражали. Антон зачехлил гитару, и пришло время делить заработанное. Всего было четыре заказа и сто баксов, про которые как-то прознала Алена. Видимо, Антон похвастался.
Если бы не доллары, Валерун забрал бы десятку, а Наташа и Антон остались бы без зарплаты.
– Давайте отойдем, – процедила отирающаяся рядом Алена. – Поговорить надо.
Глаза ее возбужденно поблескивали. Она излучала… странное чувство. Такое, как когда охотник сидит в засаде, и тут вдруг – лось. Или скорее как, когда бегаешь с косметикой весь день вхолостую, а под конец клиенты скупают половину товара.
Как и в прошлый раз, все пошли в подсобку. Алена переступила порог последней, воровато огляделась, закрыла дверь и подперла ее спиной.
– Вы что, собрались баксы отдавать армянам? Вы долбанулись? – Она покрутила пальцем у виска.
– У нас договоренность вообще-то, – напомнила Наташа.
Конечно, было жалко отдавать баксы, но ей тут нравилось, и хозяева нравились. За столько короткое время между ними установились доверительные отношения, они отлично друг друга понимали. Недомолвки и крысятничество все разрушат.
Алена вытянула губы трубочкой и выдохнула:
– Ну ты и ду-у-ура! – Она постучала себя пальцем по виску. – Это ж армяшки. Они на нас наживаются! В нормальных местах музыканты, вообще-то, на зарплате, и парнас никто не делит! А тут нас обирают на ровном месте.
В чем-то она была права. Может, Наташа и правда дура, может, настолько напиталась Пашкиными идеями, что ей казалось недопустимым нарушить договоренность, тем более откуда армяне знают, сколько было денег?
– Понимаешь, Алена, мы с ними договорились и согласились на их условия. Теперь наша договоренность – закон, а все, что в обход – крысятничество и воровство, – стояла на своем Наташа. – Надо было сразу сказать, что нас такие условия не устраивают, и жили бы себе спокойно.
– Ага, спокойно, хер без соли доедали бы.
Валерун следил за конфликтом, улыбаясь. Алена впилась в Наташу взглядом, если бы не уголовный кодекс – убила бы ее, причем жестоко. Стало неприятно, Наташа поморщилась и закрылась, а Валерун, усмехнувшись, сказал:
– Значит, место не такое уж и плохое? И условия не такие уж грабительские? В другом месте мы могли заработать десятку за вечер на каждого – и все. И пели бы бесплатно. А тут все-таки клиенты денежные. Но хозяева жадные, да. Что есть, то есть. Но мы с ними все решили.
– Но раз они так, а нам деваться некуда, – уперлась Алена, – почему бы это рассматривать не как крысятничество, а как выживание слабого? Каждый сам за себя? Ну ладно. Нас пытаются ощипать, как лохов каких-то, и мы позволим это сделать?
И снова ее аргументы показались Наташе убедительными. Алена будто почуяла это и, уже не желая ее растерзать, давай убеждать:
– Ты смотри, сколько тут народу! А ценник в меню видела? У меня чуть глаза не выпали. Да они тут бабло лопатой гребут, им все мало. Посмотри на часы Сурена! Они стоят, как «Москвич»! Видела?
Наташа не разбиралась в дорогих вещах, потому лишь мотнула головой.
– А ты посмотри! И на мои посмотри! Вот! – Она показала свои выцветшие поцарапанные электронные часики, ремешок оторвался, и Алена примотала его леской. – Так они и сколотили состояние: одного оберут, другого обманут, третьего в угол загонят, как нас. Я не собираюсь жертвовать собой, мы и так бедные. Делиться надо, а не грабить!
Валерун слушал ее, кивал, а когда она закончила, проговорил:
– Когда ты разбогатеешь, тоже будешь деньги направо и налево раздавать? У нас капитализм теперь.
– Нет! То есть да… Нет, но не буду отнимать у бедных последнее!
– Допустим. А теперь представь, что ты много, очень много работала и разбогатела. И что, будешь готова делиться с бедными, которых ой как много, и все считают, что ты обязана поделиться просто потому, что есть чем? Вот как ты сейчас.
– Ну-у… – протянула она, задумавшись, Валерун продолжил, будто издеваясь над ней:
– Причем ты будешь делиться, а бедные считать, что мало, у тебя ведь есть еще! Мало, и ты жадная, обираешь их, могла ведь и больше дать.
Наташа впервые поставила себя на место угнетателей-армян. Они придумали концепт ресторана, страшно представить, сколько денег отвалили за это место и – кому надо, чтобы их не трогали; стараются сделать хорошо и красиво, а каждый сотрудник пытается украсть, обмануть, обсчитать, шипит на них за углом, как Алена. Почему? Потому что им удалось подняться, и ведь не факт, что было легко. Армяне обманули кого-то? Нет. А вот музыканты собрались обмануть людей, которые отнеслись к ним хорошо.
Интересно, Валерун и Алена тоже попытались бы ее опрокинуть, если бы узнали, что она зарабатывает столько, сколько им и не снилось, а поет для души?
Так гадко стало, так мерзко! И кидать армян не хотелось, и со своими ссориться – тоже. В конце концов, не обеднеют армяне на сто баксов…
А вот она – обеднеет. Морально. Сурен так радовался, когда она пела! В конце концов, можно, как говорила Рассадина, честно выторговать себе другие условия. Сами виноваты, что согласились на невыгодные!
Антон слушал молча, ему было все равно. Валерун продолжил, обращаясь к Алене:
– Тем более, то, что ты предлагаешь – тупо. Армяне отлично заметили, что тот человек заказал вечер. То есть как минимум двадцатку отвалил. Необязательно в долларах, кстати. То есть крупную сумму засветить придется, правда, не всю…
– Я в этом не участвую, – отрезала Наташа.
От волнения в горле пересохло, и она слегка хрипела. Алена прищурилась.
– И что, сдашь нас, да? Выслужишься перед хозяевами?
– Нет. Я просто больше тут не появлюсь и денег этих не возьму…
– Ну овца-а! – закатила глаза Алена. – Ты ж сама без зарплаты останешься! Весь вечер глотку рвала – бесплатно, да?
– А вот этот вопрос я подниму…
– Да завали ты хлебало! – вызверилась на нее Алена и кинулась, но Антон схватил ее за руку, предотвратил мордобой, Наташа уже начала вспоминать приемы с Пашкиных тренировок
– Дура блаженная! – шипела Алена. – Это ж надо такой быть!
Наташа, не переодеваясь, начала запихивать свои вещи в сумку. Уйти, не видеть, не участвовать в этом! И пусть делают, что хотят, но без нее.
Да, мир – дерьмо, дерьмом быть модно, но это не значит, что обязательно самому вонять!
Громыхающая злость скрадывала внутренний голос, который нашептывал, что везде, где есть люди, будет дерьмо. Чтобы не сожрали, вонять – нужно. Наташа собирается играть в театре или кино – а-ха-ха! – да то, что происходит сейчас – цветочки в сравнении с тем, что будет потом!
– Иди, стучи, сучка тупая, – шипела Алена.
Она покраснела вся, даже глаза ее покраснели, губы и руки дрожали. Наташа закрылась, потому что это было невыносимо, но ненависть пробивала защиту, и непонятно было где чья, Валерун ее тоже ненавидит или нет…
– Стой, успокойся, – схватил он Наташу за руку. – Отдадим мы им деньги, ладно. Но ты поговоришь об условиях.
Алена, психанув, пнула стену. Валерун развернул девушку к себе, встряхнул.
– Ты не поняла еще, что без Наташи нас тут никто держать не будет?
– Да пошла она! Да я сама уйду! Крыса конченая!
Она вырвалась и выбежала за дверь. Или показалось, или Антон обрадовался. Стало полегче, Наташа покосилась на Валеруна: ему было жаль денег, но он мыслил стратегически, ему хотелось тут работать, он понимал, что место перспективное. Потому достал из кармана заработанное и протянул Наташе.
– Иди и отдавай. И сделай так, чтобы он, – Валерун кивнул на Антона, – в следующий раз не остался без зарплаты, если вечер будет тухлым, раз уж тебе на себя плевать.
Дрожащей рукой она взяла деньги и ощутила себя виноватой перед напарниками. Но менять что-либо уже было поздно. Валерун смотрел с вызовом.
– Ну?
Скрипнув зубами, Наташа железобетонно закрылась, чтобы ее раздрай не передался хозяевам, и направилась из подсобки к хозяйскому столику. И Сурен, и Ашот были там, смотрели с интересом – то на нее, то друг на друга. Поскольку она закрылась, то не понимала причину их странного поведения.
Наташа положила деньги на стол, и тут Сурен аж подпрыгнул на стуле, схватил деньги и воздел над головой.
– А я говорил, говорил, да? – И обратился к Наташе с любовью и признательностью: – Не хотели доллары отдавать, да?
Она дернула плечом.
– Мы, вообще-то, коллективно решили поступить честно…
Сурен смотрел на брата с видом победителя, но тот тоже был доволен.
– Позови-ка остальных, нужно кое-что обсудить, – сказал Ашот Наташе.
Она чувствовала себя выпотрошенной. Как болванчик, вернулась в подсобку.
– С вами хотят поговорить. Точнее, со всеми нами. Не знаю почему. Слышали, наверное, как мы тут орали.
– Исключено, – мотнул головой Валерун, побледнел, а потом как воскликнет: – Ай, Наташка! Ай, молодец. Иди сюда, поцелую!
Не дожидаясь, пока она подойдет, он сгреб ее в объятиях – аж в спине что-то хрустнуло – и, обдав запахом пота, смачно чмокнул в лоб. Наташа перестала что-либо понимать, отстранилась.
– Я не поговорила с ними об условиях…
Он постучал себя по лбу, скалясь, пропел:
– Ай-на-нэ, люблю тебя, Наталья! Это проверка была, а я, старый осел, не понял! Не насторожила меня сумма!
Антон зевнул, сонно заморгал и пошел за ним к хозяйскому столику. И тут до Наташи дошло, что тот мужик со взглядом маньяка был подставным! Что они чуть не попались на, по сути, воровстве! Вот это был позор бы! Она спасла репутацию группы, того не желая, просто поступая по совести. Так служанок новеньких проверяли: оставляли на видном месте драгоценности и смотрели потом, ничего ли не пропало.
Когда Наташа подошла к столику, счастливый Сурен жал руки парням, приговаривая:
– Спасибо, друзья! Порадовали так порадовали. Не поверите, мы с братом на штуку баксов поспорили. Он был уверен, что не бывает людей, которые не прельстились бы нашими деньгами.
– Потому тут коллективы и не задерживались? – усмехнулся Валерун.
– Вы присядьте, разговор будет важный, – сказал Ашот, кивнув на стул. – Испытательный срок вы прошли. Теперь поговорим о вашей постоянной работе здесь. Варианта два: фиксированная ставка, пять долларов каждому, и парнас пополам с нами, или он полностью ваш, без фиксированной ставки. Выбирайте.
Валерун снова посмотрел на Наташу с благодарностью, она скрестила руки на груди, подумала и решила:
– Я за синицу в руках. Фиксированная ставка, причем пять долларов – мало. В мой район такси стоит пятнадцать…
– Нет, будет пять долларов, потому что тебя будет возить Вазген за три тысячи рублей. Или тот, кого мы попросим, – безапелляционно заявил Ашот. – И вас двоих тоже.
– Мы в разных местах живем, – сказал Валерун. – Но наглеть не будем. Снимем рядом комнату, да, Антон?
Парень кивнул и опять зевнул. Наташа заразилась зевотой.
Видя это, Сурен встал, еще раз пожал руки парням, заплатил каждому по десять тысяч, и поделили рубли на троих, приговаривая:
– Порадовали так порадовали! Я уж думал, вымерли честные люди. Спасибо вам!
Глава 23
Точка
В последнее время Рассадина пропадала на репетициях, и встретиться с ней можно было только рано утром.
В понедельник Наташа в ресторане не пела, потому во вторник проснулась пораньше, собрала сумку с косметикой, чтобы потом поработать, и рванула к Анне Ивановне. Почему-то только с ней Наташа могла быть откровенной до конца. Хотя эмоции после проверки, устроенной армянами, поутихли и прошла почти неделя, очень уж хотелось поделиться!
А еще хотелось сидеть на вышитой шелковой подушечке, пить чай из изящной чашки и будто бы переноситься в другое время, в другую реальность.
Реакция Анна Ивановны оказалась предсказуемой:
– Я же сказала, условия можно обговаривать. Но непонятно, зачем хозяева вас проверяли таким образом. Все воруют. Официанты обсчитывают клиентов или заменяют дорогие продукты дешевыми; что бармены творят, я молчу. «Честный бармен» звучит как оскорбление. Повара просто выносят из кухни продукты, кто – в сумке, а кто – под одеждой. И сколько им ни заплати, будет то же самое, так что мне непонятно, чего хотели ваши армяне. Святых сотрудников? Так святые не идут работать в ресторан, это место изначально нечистое, уж прости.
– Почему это? – не поняла Наташа.
– Обитель греха и чревоугодия, – ответила Рассадина, закрыла глаза и сделала глоток чая из чашки, закусила щербетом.
– А-а-а, дошло, – сказала Наташ. – Вы о чертях! Ну да, гости как выпьют, из них такое лезть начинает…
– Вот-вот. У нас премьера «Онегина» в августе. Придешь?
– А вы кого играете? – заинтересовалась Наташа.
– Прасковью Ларину, старушку-мать Татьяны и Ольги. – Она горько улыбнулась. – Представляешь, женщине сорок, а она уже старушка! Мне пятьдесят с небольшим, а я играю сорокалетнюю. Кто бы что ни говорил, мы живем в лучшее время!
Наташа кивнула, хотя не разделила… она и не поняла, что надо разделить – радость или сожаление. Подумаешь, сорокалетнюю назвали старушкой! Сорок лет – это настолько далеко и настолько не с ней, что и примерять их на себя ситуацию неохота. В непостижимо далеком 2017 году ей будет сорок. Конечно же, это уже старость, такая женщина – полный неликвид. Себя в этом возрасте она не видела.
Рассадина так вкусно, так заразительно пила чай, что Наташа тоже сделала глоток. Как же хорошо! И рядом с Анной так… гармонично, как не было ни с одной подругой.
Да и в принципе хорошо!
– Ты придешь на премьеру? – повторила вопрос Анна Ивановна.
– Конечно! – пообещала Наташа и устыдилась того, что она живет в сердце страны, где театры, музеи, выставки, а она толком нигде не была! Ни в одном музее, даже в хваленый зоопарк не удосужилась сходить, а уж о театре и говорить нечего! Единственное культовое место, где она как своя – Черкизон. Ее уже грузчики узнают. И это будущая актриса! Фу, стыдно.
Ее задумчивость Рассадина трактовала по-своему.
– Ты не переживай! Я поделюсь пригласительными, их дают каждому актеру, для гостей.
Вот это было совсем обидно.
– Не надо, – отрезала Наташа. – Я в состоянии купить, правда. Тем более купленные билеты – это зарплаты актеров. Если их не будут покупать, вы… Ну не будете же вы работать бесплатно? Ну, раз. Ну, два, а жить-то на что?
– Наташа, ты меня обижаешь…
– Даже если вы дадите мне гостевые билеты, я все равно куплю. А ваши подарю друзьям. Потому что так правильно. Когда премьера? – спросила Наташа.
– Девятнадцатого августа, это пятница. В девятнадцать ноль-ноль.
И Наташа, и Анна Ивановна замолчали, каждая думала о своем. Наконец Рассадина качнула головой и выдала:
– Нет, Наташа, билеты я тебе подарю, потому что это дело чести! И спектакль этот будет в твою честь, потому что без твоей веры в меня я ни за что бы не решилась начинать с нуля в пятьдесят три года. Думала, кому я нужна, старая развалина. А оказалось, еще не развалина, не сильно и старая, и еще как нужна.
– Потому что талант не пропьешь! – выдала Наташа первое, что взбрело в голову, и чуть не ударила себя по губам – Рассадина-то алкоголичка! Была, по крайней мере.
Однако Анна Ивановна не обиделась, рассмеялась искренне и звонко.
– Это точно. Ты видишь, я не пью? Так хотелось выпить перед походом в театр, но я сдержалась. Учуют запах и не возьмут. Пообещала себе, если меня возьмут – брошу пить.
– Вы большая молодец, горжусь, что мы знакомы! – искренне сказала Наташа и с трудом подавила желание обняться.
В детстве ей не хотелось обниматься, больше тянуло врезать кому-нибудь, и чтобы не трогали. И родители, и воспитателя в садике считали ее злюкой.
– Я тоже тебе очень благодарна, – вернула эмоцию Анна Ивановна.
Эмпатия подсказала, что взрослой солидной женщине хочется того же – обняться, но она сочла порыв странным, неуместным, подошла к Наташе и просто поправила воротник на ее блузке. Девушка поднялась, не зная, что делать: ответить на порыв или просто стоять и слушать?
– Мой тебе совет, гоните эту Алену, пока она не развалила ваш коллектив. Если Антон уйдет вместе с ней – туда и дорога. Я так поняла, лидер у вас Валерий.
– У Антона голос красивый, – мечтательно протянула Наташа. – Но так-то да. Правда, неделя прошла, как нам дали те сто баксов, она не отсвечивает.
– Уж поверь, это временно.
Наташа посмотрела на пустую чашку чая, на Рассадину, и решила, что сдерживать нужно гнев, а вот радость душить совершенно незачем. Потому искренне и от души обняла наставницу, ощущая исходящие от нее волны тепла и благодарности. У нее ведь нет детей! Ей даже обнять некого.
– Спасибо, что не забываешь, – растрогавшись, прошептала Анна Ивановна.
Сели. Выпили еще по чашечке, и Наташа, прихватив изрядно потяжелевшую сумочку с косметикой, убежала торговать.
У нее в планах был центр, Александровский сад, Красная площадь и окрестности.
Ей больше нравилось не тыкаться по ларькам и кафешкам, а приходить туда, где много людей: в детские садики, больницы, поликлиники. Да, люди там бедные, но, когда все собираются и начинают выпендриваться друг перед другом, находятся и те, кто при деньгах.
Наташа усвоила, что во всякие государственные учреждения нужно приходить в начале и конце месяца, под зарплату и аванс. Если их не задерживают, женщины с радостью тратят кровно заработанное. И не только женщины!
У Наташи появился клиент-парень, молодой терапевт. Он покупал кучу косметики в подарок маме, сестрам, своей девушке, причем разбирался во всем этом лучше Наташи. Однако на голубого он вообще похож не был!
Так вот, сегодня – восьмое августа, межзарплатье, потому делать в госконторах совершенно нечего. Так что здравствуйте, официантки, продавщицы и повара, а также валютчицы и по совместительству работницы ломбардов – самая благодарная публика. Вот у кого деньги были всегда.
Ну и заодно Наташа прогуляется по сердцу столицы, заглянет в ГУМ, съест мороженое на лавочке в тени лип.
Торговля шла средне. Покупали в каждой третьей точке, и к полудню Наташа наторговала пятьдесят тысяч чистыми, то есть двадцать пять долларов – в основном продавалась мелочевка: помады, карандаши.
За все время удалось заработать шестьсот долларов, до начала учебы осталось двадцать дней, то есть будет максимум две тысячи баксов.
Купив мороженое, Наташа уселась на лавочку, поставила рядом мороженое и задумалась, глядя, как ветер гонит сухие листья по асфальту.
Лето пролетело пулей, Наташа и не почувствовала его. Где ты, знойный август? Облака-заговорщики плетут интриги против слабеющего лета, формируют грозовой фронт на востоке. Деревья переодеваются в коричнево-желтый. Еще немного – и осень-ипохондрик прольет слезы.
Вот лето пролетело – и ага…
Раньше приближение осени вгоняло Наташу в тоску, потому что – школа, уроки… Впервые в жизни она ждала сентябрь. Потому что было жутко интересно, как это – учиться в театральном институте. Творческие мастерские, репетиции допоздна, выступления…
Слишком многое Наташа в этом году испытывает впервые.
Какие они, счастливчики, которым удалось поступить? Воображение рисовало одногруппников, красавцев и красавиц, на фоне которых она – гадкий утенок. Рассадина же говорила, что выбирают талантливых, а не красивых, и ее ждет сюрприз.
Сюрприз ждал ее, а она ждала сюрприз, предвкушала море новых ощущений.
Второй вопрос: что делать с работой и рестораном? Если пары начинаются после обеда, то почему бы не поторговать утром? Вот, полдень, а полтинник уже в кармане. А ресторан? Петь ей тоже нравилось, она там прижилась, появился поклонник ее таланта в лице Сурена.
Будет забегать на часок – и домой. Не ради денег, очень уж там хорошо, в этом ресторане.
А еще Натка, у которой тоже все спорилось, предложила вдвоем снимать квартиру, ей все равно где, она согласна – и поближе к институту. Вот было бы здорово не мучить деда, которому утром в кухне не посидеть, чаю не попить, потому что Наташа там спит после ночной работы!
Получив добро, Натка занялась поиском. В идеале – в пределах Садового кольца, но, если цены будут сильно кусаться, можно и подальше. Главное, чтобы в институт без пересадок ездить, время не терять.
Выбросив обертку мороженого в урну, Наташа потянулась, подставляя лицо солнечным лучам. Завоняло грязным телом, потом и бог весть еще чем – за соседней лавочкой начали собираться бомжи, поглядывая на нее с интересом.
Эх, шайтан, такую песню испортил! Перекинула сумку через плечо, Наташа встала. Ей наперерез ринулась опухшая бомжиха с протянутой рукой, просипела надтреснутым голосом:
– Подай на пропитание меня и деточек. Из дома выгнали, кушать хочется. Молиться за тебя буду!
Судя по комплекции, эта бомжиха питалась лучше Наташи. Увернувшись, она побежала прочь и поймала себя на том, что испытывает неловкость и… чувство вины, что ли.
Чем ближе к Красной площади, тем больше мусора – и пакетов с окурками, конфетных оберток, и человеческого: всевозможных попрошаек разной степени вонючести, стаек беспризорных детей, задрипанных и во вшах. Эти казались Наташе наиболее опасными, и она обходила их стороной.
Вот приедет иностранец в Россию, и что он увидит? Бомжей, усатого мужика с «Полароидом», предлагающим сделать фото на память за пять долларов? Развалы со старьем? Сувенирные разнокалиберные лавки? Цыган в пестрых нарядах…
Господи, только их не хватало! Наташа боялась цыган, верила, что они могут голову заморочить и вытащить деньги, потому попятилась.
А сзади сидел нищий, продавал какую-то мазню…
– Осторожнее, – буркнул заросший седой мужчина до боли знакомым голосом.
Наташу словно молнией поразило. Сердце затарабанило. Она медленно обернулась, всматриваясь в его небритое оплывшее лицо, наполовину закрытое кольцами седых волос.
Господи… Андрей! Или нет, просто похож? Мало ли похожих людей. Уже раз обозналась в метро. Или не обозналась? Однако в горле полыхал пожар, сердце тарабанило, как пулемет.
Нет, это не он. Этот старый совсем и худой, просто похож голос. Зыркнув на Наташу, бомж сгреб свою мазню, забрал шапку с деньгами и поспешил удалиться. Ее окатило таким жгучим стыдом и сожалением, что сомнения отпали разом. Мир будто сняли с паузы, и Наташа рванула следом.
– Андрюша! Подожди, пожалуйста!
Сколько раз она представляла эту встречу! Он был с возрастной женщиной. Тогда Наташа просто пройдет мимо, давясь слезами, а он сделает вид, что не заметил ее.
Или он будет один, с кольцом на пальце. Тогда Наташа влепит ему пощечину и расскажет, в какую бездну она рухнула, когда оказалась одна с ребенком. Как рыдала в больнице, привязанная к кровати, потеряв ребенка. Как узнала о дефекте матки, который не позволяет выносить и родить. Как выплеснет то, что пережила из-за него, потому что несправедливо нести этот груз одной!
– Стой! – крикнула она вослед убегающему бомжу… точнее, ее Андрею. Нет, уже не ее Андрею, и рванула следом – сама не понимая зачем.
Наверное, чтобы поставить точку в этой истории.




























