Текст книги "Смейся! (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)
Смейся!
Глава 1
Экзальтированная молодежь
Автор от всей души благодарит Леонида Якубсона и мою любимую супругу Наталью за помощь в написании этой книги
10 июля 1994 г., пятница
«Надо же, сколько психов!» – вот что подумал бы обычный человек, если бы внезапно попал сюда, к зданию лучшего театрального вуза страны перед собеседованием.
Шесть утра, а дорожки, скамейки, площадки дворика заполонили беспокойные юноши и девушки, явившиеся на прослушивание задолго до его начала.
Одни, сверкая и вращая глазами, беззвучно декламировали стихи древесным стволам и невидимым собеседникам, жестикулировали, что-то изображали. Другие замерли, погруженные в себя. Третьи зубрили, вперившись в книги и тексты, напечатанные на машинке. Из трехсот человек поступит один. Из двадцати счастливчиков хорошим актером может не стать никто.
Дворик походил на бурлящий котел эмоций: на поверхности пенились сотни молодецких самомнений, приправленных гордыней; пузыри неуверенности росли, дрожали, цепляясь за стенки, всплывали сквозь толщу грез и иллюзий, лопались на поверхности.
Наташа плыла меж чужих эмоций, растворялась в них. Было то радостно, то грустно, то щекотно где-то глубоко внутри. Чтобы не погружаться в страх, сковывающий движения, не дающий дышать, она пока не закрывала восприятие.
Да или нет? Оценят? Прогонят? Примут?
Да!
Нет…
Сегодня станет ясно, да или нет. Наташа, как и сотни ее конкурентов и конкуренток, надеялись вечером праздновать, а не рыдать в подушку.
Триста человек на место – подумать только! А мест максимум тридцать, но скорее пятнадцать-двадцать. Когда Наташа представляла эти цифры, ощущала себя желтым карликом где-то на периферии галактики, и руки опускались. Наверняка среди абитуриентов есть дети из актерских семей, бомонд, для которого вся эта среда естественна, фамилии преподавателей знакомы. Не то что она – провинциальная выскочка, у нее в семье не звоня́т, а зво́нят, гэкают и ставят неправильные ударения.
Она свой отрывок из «Фауста» прогоняла и отыгрывала сотню раз – и на сцене небольшого провинциального театра (зрители рыдали), и под надзором провинциальной актрисы и логопеда, и в присутствии московской актрисы театра, причем очень задорого, треть сбережений просадила. Все говорили, что акцента нет, и волноваться не о чем. Как тут не волноваться, когда из трехсот человек остаться должен кто-то один⁈
Брат Пашка уверял, что все у нее получится, потому что – талант, эмпатия и все такое, но Наташа сомневалась.
Задумавшись, Наташа смотрела на запертую дверь, привалившись к которой сидела румяная русоволосая девушка с двумя косичками, слишком чужеродная на фоне разукрашенных стервочек, чистая, что ли. Возле ее ног лежал пакет с разорванным боком, откуда выглядывала шпилька туфельки.
А еще почти все курили, воздух пропитался сигаретным дымом, и жутко хотелось нарушить данное Пашке обещание.
– Привет, – хорошо поставленным голосом проговорила русоволосая.
Наташка уселась рядом, сунула в рот травинку вместо сигареты.
– Привет, я Наташа.
– Я тоже, прикинь, – немного рассеянно улыбнулась девушка и продолжила совершенно серьезно: – Когда родители пришли давать мне имя, в ЗАГСЕ сказали, что привезли только это.
– Та же петрушка, сестра, – поддержала игру Наташа.
– Ты откуда? – поинтересовалась тезка. – Я из Смоленска.
Ната назвала свой город и добавила:
– А по говору не слышно?
Девушка мотнула головой.
– Не слышно, успокойся. В прошлом году со мной узбечка поступала, вот у нее еще как заметно было. А в позапрошлом – одесситка, она так смешно говорила! Кстати, эта одесситка первое прослушивание прошла. Правда, она во втором туре вылетела.
Наташа взяла стойку: вот он, абитуриент со стажем! Вот кого можно расспросить, как тут что проходит.
– Я сама это… дух, как говорят в армии. Первая попытка у меня, а ты…
– Третья попытка, последняя, – вздохнула тезка. – После двадцати лет девушкам сюда лучше не соваться. Гарантированно завалят. Так вот, одесситка читала фрагмент из Катаева, «Белеет парус одинокий», и ПэА подумал, что это клевая стилизация. Во втором туре оказалось, что нет, она и правда так смешно говорит, и ее выгнали.
– ПэА это кто?
– Оменко же! Наш мастер. Петр Алексеич. Мировой мужик… Эх, то ли я уродка, то ли бездарность. Но ведь комедийные актрисы тоже нужны!
Чем-то она напомнила Лихолетову из Пашкиного класса: маленькая, глазастая, грудастая, но поизящнее и не такая шумная.
Тезка протянула сигарету Наташе, она мотнула головой.
– Не, спасибо. Как тут вообще что? Мне тетка-сотрудница шепнула, что вывешены списки по алфавиту, но вызывать могут, как хотят, не в порядке очереди, и надо следить. Я в первые дни торчала под дверью, слушала. Потом посчитала, что фамилии на «М» начнутся десятого-одиннадцатого июля, и пришла.
Выпуская сизый дым, собеседница окинула взглядом дворик и поделилась:
– Тут сейчас около ста человек. В день принимают пятьдесят-семьдесят, из них отбирают одного-двух, иногда никого. Потом второй тур, где все по-серьезному. Из ста человек остается двадцать, иногда больше, иногда меньше.
Как происходит первое прослушивание, Наташа представляла – расспрашивала отстрелявшихся, когда прослушивали абитуриентов, у которых фамилии на «А».
– Во втором туре что? – осторожно поинтересовалась Наташка.
Ее обдало таким отчаяньем собеседницы, что она закрылась.
– Меня всегда в начале отсеивали. Про второй тур рассказали девчонки из Перми. Мы во время первого поступления познакомились, вместе снимали комнату, а у них это, ха-ха, не первая ходка была. Так вот, рассматривают тебя со всех сторон, испытывают. Могут попросить спеть или сплясать.
Наташа передернула плечами. Это ей хорошо, в Москве у дедушки квартира, а иногородние как? Где денег напастись на съем жилья? Общагу-то только студентам предоставляют. В обычном вузе экзамены в строго регламентированные дни, а тут сначала первый бесконечный тур, потом второй, после обычные экзамены – все на месяц затягивается.
– И что девчонки? Кто-то поступил?
– Нет. Из всех, с кем познакомилась за три года – никто. Потом им сказали, что они старые, и бесполезно пытаться. Не знаю, что с ними и как, перестали отвечать на письма.
– Мрачно, – заключила Наташка.
– Ну а что ты хочешь? Не фартовые мы. Кстати, я Наталья Романовна.
– Обалдеть! – воскликнула Наташа. – И я Романовна. Мартынова.
– А я Маратова! – развеселилась девушка, выбросила окурок, схватила Натку за руку и потащила к очкастому кудрявому пареньку. – Идем развлекаться!
– Ты что задумала? Эй!
– Узнаешь! Надо взбодриться. А то утонем в соплях и забулькаем.
Погруженный в себя паренек двигался на полусогнутых, что-то изображая, раздвигал перед собой невидимые занавески, его губы шевелились
– Эй, парень! – крикнула Наталья из Смоленска.
Тот вздрогнул, нехотя сфокусировал взгляд на девушках.
– Поступить хочешь? – спросила она.
– Что за вопрос. Конечно хочу, – улыбнулся он.
– В удачу веришь? – продолжила неудачливая актриса.
– При поступлении, как на войне, атеистов нет. К чему ты клонишь? Нужно дать взятку Фортуне?
Н-да, актерский факультет – не для стеснительных. И не для тупых. Наташа получала удовольствие от общения с этими остроумными, эрудированными ребятами и чувствовала себя серой, бесталанной и зажатой. Пока этот парень думал, к ним подбежал высокий плечистый блондин с длинными волосами.
– Привет, красавицы! Через кого можно передать взятку Фортуне? У меня есть! – Он достал из кармана рубашки тысячную купюру. – Только нужны гарантии.
Запрокинув голову, Наташа с восхищением смотрела на него, как смотрят на произведение искусства. Тезка из Смоленска не растерялась, обняла парня за талию.
– Я – Наталья Романовна, она Наталья Романовна. Я Маратова, она Мартынова. Если встать между нами, можно загадать желание.
– Два желания. Даже два с половиной, – сообразила Наташа и подыграла тезке, протянула руку. – И все за малый грошик.
Вторая Наташа тоже протянула руку и проскрипела старушечьим голосом:
– Подай копеечку, милок! Щщастье наворожу.
Вокруг началась скапливаться толпа. Красавец достал из кармана двадцать рублей и положил Наташе.
– Кстати, я Дима.
Он встал между девушками и замер, закрыв глаза.
– Эй, хватит девчонок обжимать, я первым был!
Очкастый расщедрился на десятку, обнял девушек.
Брюнетка с внешностью манекенщицы, наблюдающая за этим действом, проговорила низким грудным голосом:
– А где гарантии, что вас зовут именно так?
– В списках, – ответила Наташа. – Здание откроют, услышишь. Ну, или прочитаешь.
То, что задумывалось как забава, воспринялось студентами серьезно. Они подходили, становились между Натальями Романовнами, давали кто десятку, а кто и сотню, как будто и правда ритуал мог сработать.
Чуть в стороне стали формироваться пары из других тезок, но деньги не давали больше никому.
В котле эмоций стало преобладать веселье, юношеская безбашенность, желание сбросить напряжение.
Разгорячившись, парни начали изображать состязающихся фехтовальщиков, только вместо шпаг были строки стихотворений.
Наташа смотрела на ребят и девчат и влюблялась, влюблялась! В Николаевке парни были простыми и предсказуемыми, если Пашкиных друзей не брать. Здесь же каждый – целый мир, богатый и прекрасный.
Вспомнился влюбленный в нее Егор, работавший у Пашки на стройке, и Серега… Нет. Общение с ними и с творческими ребятами – что купание в ставке и – в океане. Сейчас она в океане. Она любила каждого и каждую, восхищалась ребятами, ей казалось, что бесталанных среди них нет – как преподаватели могут кому-то отдать предпочтение?
Это ж такая ответственность! Она бы не смогла, потому что несправедливо же, все они достойны поступления! Улыбаясь, Наташа уже училась с ними, и играла в театре Оменко – в Москве! Перед серьезной публикой!
И отмечала праздники и новый год. После того, как у нее появилась цель поступить сюда и она начала усиленно готовиться, подругам стало с ней неинтересно. Они продолжили ходить на дискотеку, бухать, клеить деревенских парней.
А у Наташи появился Андрей, декоратор в театре, который ввел ее в мир искусства. С ним можно было поговорить о чем угодно, он оберегал ее и жалел, и учил, мог и насмешить, и озадачить. С остальными сделалось скучно. Кроме брата, пожалуй.
Здесь же и получаса не прошло, и вон сколько знакомых!
Подбежала девушка в длинной юбке, вся увешанная фенечками, принялась фотографировать абитуриентов. Наташи отошли к скамейке, пересчитали деньги. Пять сотенных, шесть полтинников и пригоршня мелочи.
– Тысяча двести десять, – тожественно объявила Натка из Смоленска, половину протянула Наташе, но она гордо отказалась:
– Потом…
Напарница встрепенулась, глядя во двор, за Наташину спину, вцепилась в свой пакет.
– Сейчас откроют!
Пожилая женщина, тонкая, прямая, со снежно-белыми волосами, собранными на затылке, пересекла двор и прошествовала к двери. К ней потянулись студенты, как лемминги к погибели, как грызуны к гамельнскому крысолову, как адепты – к материализовавшемуся божеству. Наташи остались возле скамейки.
Воцарилась такая тишина, что воркование голубей, звонкое летнее воробьиное чириканье разносилось на многие сотни метров, отражалось от стен.
Закрыв собой вход, женщина прогремела:
– Уважаемые абитуриенты! Сверяемся со списками на сегодня. Творческое собеседование будет проходить в студии номер три. Огромная просьба в коридорах не толпиться, в туалетах не курить. Посмотрели – нашли себя – вышли. Удачи вам, мои хорошие!
– Спасибо, Тамара Львовна! – нестройно поблагодарили ее.
Прозвучали аплодисменты.
– А Оменко, мастер, какой он? И когда приходит? – спросила Наташа, наблюдая, как очередь, будто огромная змея, вползает в здание.
– Он или уже там, или заходит с черного входа. Он… великолепный. Пожилой и такой… гордый, осанистый. Его ни с кем не спутаешь.
Девушка достала сигарету дрожащими пальцами, сломала ее, вытащила следующую, закурила.
– Пойдем, а? – предложила Наташа, нервно перебирая ногами. – Надо же еще успеть переодеться!
– Подожди, пока толпа рассосется. Что ты там не видела? Люльченко, Лютикова, а потом мы, на «Ма». Скорее всего, во второй десятке пойдем.
– Собеседоваться тоже по списку, или сначала смелые?
– По списку.
До девяти оставался час, за который нужно было не сойти с ума. За полчаса ожидания Наташе показалось, что она поседела.
Она смотрела, как на улицу выходят девушки в вечерних платьях, мини и макси, как некоторые красят глаза, глядя в карманные зеркальца.
– Вот теперь идем. – Новая знакомая потащила ее в здание.
В коридоре витал призрак суматохи, пахло духами и сигаретами. Девушки делились с сестрами по несчастью жвачкой, чтобы перебить запах.
В туалет стояла очередь аж в коридоре – не по нужде малой или большой. По нужде Великой. Влетали туда воробышки, а выходили лебедушки. Наташа смотрела на конкуренток и мрачнела, мрачнела, потому что ее героиня – Маргарита – каторжница, и будет в рубище из мешковины, с неопрятными патлами.
Может, фрагмент из «Фауста» и удачный, но она будет смотреться бледно на фоне наряженных девушек, разноцветных, как тюльпаны в клумбах. Ни длинные ноги, ни тонюсенькую талию не подчеркнешь рубищем!
Они со смоленской Натальей наконец протиснулись в туалет, но все равно прижались к стене. Уборная превратилась в раздевалку и немного – в душ, длинная тощая девушка в ветхих трусах мыла подмышки. Отошла, побрызгалась духами – сладко-терпкими, какие любят старухи – голова закружилась, и Наташа расчихалась.
– Давай переодеваться.
Приятельница вытащила из пакета атласное платье, очень безвкусное, яркое, влезла в него и попросила затянуть корсет. Наташа помогла, оценила дело рук своих и подумала, что новая знакомая похожа на пирожное корзинку.
Освободилось место возле зеркала, и приятельница побежала краситься. Наташа стянула футболку с Мадонной и джинсовые шорты, облачилась в рубище. Метнулась к другой раковине и, пока другие девушки наводили красоту, она сооружала на голове безобразие, склеивала волосы гелем, смачивала водой – превращала волосы в патлы.
– Во дает, – донеслось из скопления народа.
– Искусство требует жертв, – отчеканила Наташа.
– Ха, пугало!
– Зато вас сразу отфутболят, а меня хотя бы запомнят, – огрызнулась Наташа, обернувшись к толпе.
От злости она аж задышала неровно. Захотелось хорошенько приложить насмешницу. Естественно, пришлось сдержаться.
И опять смешки. Наташа развернулась и продолжила с усмешкой, складывая вещи в сумку:
– Радовалась бы, так ты, принцесса из дикого леса, а на моем фоне и за королеву сойдешь.
Резко развернувшись, Наташа зашагала к выходу, переключаясь на то, что во время прослушивания нужно не забыть снять кроссовки и выступить босиком. А кроссовки на ней были модными, с толстой белой подошвой, «адидасы».
– Сразу скажут, приняли или нет? – поинтересовалась Наташа у тезки, топающей следом.
– Тут гуманно. Да, скажут сразу, но списки сформируют к вечеру. Вот когда в списке себя увидишь, тогда и считай, что прошла. Говорят, бывает такое, что обнадеживают, а в списки не вносят.
Наташа посмотрела на часы и притормозила возле третьей аудитории, открыла разум, потянулась туда, но от абитуриентов так фонило, что ничего почувствовать не удалось.
– Нет смысла уходить, – сказала Наташа. – Уже скоро.
– Очередность объявят на улице, сюда все не влезут, так что идем.
Из здания они вышли одними из последних и остановились в первом ряду. Потянулись минуты ожидания.
Тамара Львовна вышла ровно в девять.
– Ребята, сперва перекличка.
Она принялась зачитывать фамилии, а Наташа загибала пальцы, чтобы понять, какой у нее номер. Во второй десятке проскочить не получилось, потому что было много всяких Макаренко и Манько. Наташа получилась двадцать первая, а вторая Ната двадцатая, последняя во второй тройке.
Всхлипнув, девушки обнялись.
– Это мой последний шанс, – пролепетала Ната, стиснула объятия, потом отстранилась и гордо вскинула голову. – Я смогу. Должна смочь!
– Сможешь, – ободрила ее Наташа. – Все у нас получится, а иначе никак.
Но с глубин разума поднималась волна паники.
– Ожидаем здесь, на улице, – напомнила Тамара Львовна. – Я буду выходить и приглашать вас.
Вошла первая десятка: семь девушек, три парня. Наталья из Смоленска не выдержала, отошла покурить, потом побежала в туалет, вернулась и замерла, будто приговоренная к закланию.
Абитуриенты вышли кто подавленный, кто злой, довольных среди них не наблюдалось.
– Что? Как? – ринулся к ним белобрысый парень.
Наташа отметила, что парни тут сплошь длинноволосые, а стриженых под машинку, каких много в родном городе – только двое.
– Дура старая, – прошипела та самая брюнетка, которая требовала доказательств, обернулась и крикнула: – Ты просто завидуешь мне! Молодости, красоте! Сдохни, и пусть тебя черви жрут!
Она смолкла, как только вышла Тамара, и поплелась прочь побитой собакой. Рыжая девушка всхлипывала и тряслась. Парни тихо матерились. Тамара начала зачитывать список следующих претендентов, и Наталья из Смоленска ушла, не успев узнать, что из этой десятки не взяли никого. Зато Наташа все разнюхала, в том числе, что прослушивает абитуриентов не Оменко лично, а «какая-то старая грымза, ядовитая и страшная».
Слушая, как колотится сердце, Наташа ходила туда-сюда по дорожке. Она и за себя переживала, но больше – за внезапную знакомую. Наташа может и на следующий год приехать, и через год, а у девушки – последний шанс.
Через полчаса вылетел очкастый паренек, которому они предлагали загадать желание, налетел на Наташу, поднял её, закружил.
– Получилось! Да! Да! Да! Меня взяли, взяли!!!
Наташа тянула шею, выискивая взглядом тезку, но парень поцеловал ее в губы, закрывая обзор.
Как только он ее отпустил, его облепили абитуриенты, начали расспрашивать. Другие ребята выходили из здания, как от онколога со страшным диагнозом: тусклые глаза, согнутые спины, нежелание жить и бороться.
Наталья из Смоленска шла последней, не шла даже – волочилась в своем платье-пирожном. Пакет разорвался, и оттуда свисала пестрая штанина. Что все плохо, было и так ясно.
В горле свернулся ком, Наташа шагнула навстречу, обняла знакомую, но та даже не плакала, только хрипнула:
– Стерва. Берет только парней.
– А Оменко? – жалобно взмолилась Наташа. – Он будет?
Ответ она не услышала, потому что Тамара громогласно зачитывала фамилии абитуриентов из третьей десятки.
– Дождись меня, – попросила Наташа. – Поплачем вместе. – И побежала вслед за приглашенными – злая, уверенная, что и ее завалят, потому что она – не зеленоглазый длинноволосый красавец, а симпатичная девушка, одна из многих, и придется не играть на сцене, а с дедом стоять на рынке, торговать абрикосами.
Если провал… жизнь не кончится, нет. Просто будет больно, как если воспарившую мечту – крыльями об асфальт хрясь!
Глава 2
Это же Бабель!
В рубище из мешковины, растрепанная, Наташа шла в аудиторию номер три, глядя на прямую спину Тамары Львовны, и чувствовала себя новорожденным ягненком, у которого разъезжаются ноги. Абсолютная беспомощность, любой может тебя сожрать. Отвратительное ощущение, но избавляться от него Наташа не спешила, оно поможет войти в роль.
Единственное, нужно закрыться, не транслировать беспомощность вовне раньше срока – люди отлично определяют, кто жертва, отращивают клыки и плотоядно клацают челюстями.
Тамара Львовна открыла дверь, пропуская абитуриентов. Кто-то оробел и съежился, кто-то выгнул грудь колесом, у кого-то жесты стали агрессивными, угловатыми.
Это была обычная аудитория со столами и стульями… даже, скорее, с партами. Их сдвинули в конце кабинета, а впереди поставили десять стульев, освободив перед ними пространство. На одиннадцатом, солидном, на вид старинном, сидела… На бейдже было напечатано:
Воеводина Марина Суреновна.
Если описывать ее одним словом, больше всего подходит квакша – изумрудно-зеленая древесная лягушка. Гладкая кожа, натянутая на лице, как на барабане (видимо, имела место операция), при этом – руки пожилой женщины и морщинистая шея. Безгубый рот до ушей, очки с толстыми линзами и собранные в хвостик черные волосы, отчего крупный покатый лоб казался каким-то неправильно-большим.
Все вразнобой поздоровались.
– Здравствуйте, присаживайтесь, – пригласила экзаменаторша сиплым прокуренным голосом, и абитуриенты загремели стульями, начали занимать места, конкурируя за те, что подальше от Воеводиной.
Экзаменаторша на каждого смотрела так, будто просвечивала взглядом-рентгеном, проникая в самые потаенные уголки разума. Наташа вошла последней, надела маску уверенности, уселась рядом с Воеводиной, заставив себя распрямить спину. От напряжения плечи свело судорогой и заболело между лопаток.
– Собрались? – просипела Воеводина, повернув голову, чтобы видеть собравшихся, сидящих слева от нее.
Наташа встрепенулась и положила руки на колени, а то они так и норовили скреститься на груди, бросила взгляд на Тамару Львовну, которая стояла, опершись на подоконник и подперев голову ладонью.
– Вот и славно. Меня зовут Марина Суреновна Воеводина. Предыдущей группе говорила и вам скажу. Первое – помните, что бы ни случилось, вы самые лучшие, самые талантливые, даже не сомневайтесь, так и есть. Второе – если вы не попали в списки, не плачьте, а радуйтесь, потому что судьба уберегла вас от разочарования и дала вам шанс получить нормальную стабильную профессию. Если вы прошли, ждите списки в семнадцать ноль-ноль. Не мое слово – только наличие вас в списках гарантирует, что вы преодолели первую ступень.
Наташа слушала вполуха, вживалась в роль. Пестовала беспомощность, вспоминала, как узнала о беременности от Андрея, как он исчез – точно, как Фауст.
И вот она одна в целом мире, над нею главенствуют две страшные женщины. Захотят – унизят, захотят – вознесут…
Закончив речь, Воеводина сказала:
– Ну что, приступим?
Просмотрев список, она плотоядно прищурилась, глядя на собравшихся искоса, и Наташа приготовилась, ведь она первая в списке, ногой с ноги сняла кроссовки. Стопы коснулись холодного пола.
– Олеся Машкова. Кто это?
Наташа сперва выдохнула, потом напряглась.
Не по списку пошла, чтобы дезориентировать еще больше. Репетиторша говорила, что так делают не чтобы унизить и растоптать, а чтобы проверить, умеет ли человек перестраиваться и импровизировать, если ситуация резко меняется.
Встала светловолосая девушка, скорее девочка, в васильковом, под цвет глаз, пышном вечернем платье. Такой только Дюймовочек играть и младших принцесс. Девушка не растерялась, встала лицом к публике и поклонилась.
– Марина Суреновна, дорогие зрители. Я – Олеся Машкова.
– Что вы нам покажете, Олеся?
Девушка сделала страдальческое лицо и проговорила:
– Анна Ахматова, «Реквием»…
Это было так неестественно, так несуразно, что Наташа закрыла глаза, чтобы не видеть, как человек позорится, не понимая этого.
Воеводина замахала рукой перед лицом, будто кто-то испортил воздух.
– Нет-нет-нет! Что-то, кроме Ахматовой, у вас есть?
Олеся захлопала огромными глазищами.
– Нет ничего, поняла, – вместо нее ответила экзекуторша. – Расскажите, почему я должна вам сказать «да». Да поубедительнее, пожалуйста.
– Э-э… У меня феноменальная память, и могу читать без суфлеров…
– Практика?
– Школьный театральный…
«Стыдоба», – подумала Наташа и ощутила злость Воеводиной, поняла ее и пожалела. Уже который день она терпит вот такую самодеятельность при том, что у нее наверняка отличный вкус. Наташа поставила себя на ее место и передернула плечами. После такого впору в парках резать людей бензопилой.
Тамара Львовна, что так и стояла возле подоконника, опустила голову и сжала переносицу пальцами, закрыла глаза – ее чувство прекрасного тоже было оскорблено.
– Присаживайтесь, Олеся. То, что я сейчас скажу, всех касается. Красоты недостаточно для поступления. Образ должен быть гармоничным, а это что?
Олеся уселась на стул, уронив голову на грудь. Это был разгром.
Воеводина продолжила:
– Владислав Медуница.
Громыхнув стулом, поднялся чернявый красавчик с холеным лицом, в белой-белой рубашке, в черных-черных брюках с кожаным ремнем и блестящих туфлях. От него исходила аура уверенности и достатка.
– Владислав Медуница, – пророкотал он низким вибрирующим голосом, от которого мурашки побежали по спине.
Хорош! Этот точно пройдет. Сразу видно: готовился, шлифовал мастерство. На его фоне Наташа чувствовала себя неасфальтированным селом.
Тамара Львовна оживилась и посмотрела на парня с надеждой, словно он способен был дать антидот от только что увиденного.
– Михаил Булгаков. Фрагмент из романа «Мастер и Маргарита», монолог Воланда.
Рассказывал он четко, с интонацией. Каждое слово было выверено, отработано, каждый жест – уместен. Ни полутона фальшивого, ни движения лишнего. Только бы не после него выступать! На его фоне Наташа рискует уподобиться бледной поганке.
Внимательно его выслушав, Воеводина кивнула.
– Видно, что проделана большая работа. А есть что-нибудь еще? Что-нибудь юмористическое?
– Ничего такого я не готовил, это не мое амплуа, – ответил Влад, и его красивое лицо стало таким, будто он хлебнул уксуса.
– Ясно. Держи-ка вот это.
В руках красавца оказалась распечатка какого-то текста. Влад бегло прочел его и вкрадчиво произнес мурлыкающим голосом, богатым обертонами:
– Исаак Бабель. Фрагмент рассказа «Как это делалось в Одэссе». – Он сделал паузу и торжественно начал читать: – «Почему он? Почему он, а не они, хотите вы знать?»
Текс был странный и как будто с ошибками. Влад аж сбился, когда говорил: «Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях – и ничего больше». И все равно, как Владислав красиво читал! Как правильно – даже такой текст. Наташа аж заслушалась, и у нее потекли слюни, Воеводина же чуть скривилась и остановила парня, проговорила с сожалением:
– «В Одессе» не в «Одэссе», это раз. Два – ну в названии же подсказка! Это же Бабель! Эх, садитесь, Владислав.
Голос ее звучал разочарованно. Сейчас-то она чем недовольна? Красиво же читал, с выражением! Наташа посмотрела на Тамару Львовну и поняла, что она – лакмус происходящего. Влад в чем-то сильно ошибся и разочаровал ее.
– Наталья Мартынова, – зачитала Воеводина.
Наташа вздрогнула, встала и на миг остолбенела, сраженная пониманием, что обычно самой кажется, будто все хорошо, а со стороны ее гениальное выступление может смотреться, как позор несчастной Олеси.
– Марина Юрьевна, это я. Я Наталья Мартынова.
Экзаменаторша указала в середину кабинета, еще больше растянув тонкие губы. Или она их поджала?
Наташа прошлепала на импровизированную сцену и встала перед десятью зрителями, чувствуя неловкость. Чего Воеводина хочет? Что надо сделать?
Поправив очки, Воеводина сказала:
– Наталья, расскажите о себе так, чтобы мне захотелось вас принять сразу же и безоговорочно.
Черт, и что говорить?
Нечестно! Она ни у кого ничего подобного не спрашивала! Теперь, пока она блеет, они усиленно подбирают нужные слова! Вон как мозгами скрежещут. И хоть бы кто сказал, что будет так! Что нужна дурацкая презентация.
Как учила местная репетиторша по ораторскому искусству? Не показывать страх и заполнять паузы.
– Меня зовут Наталья. Приехала я из южного приморского поселка. Вы помните, как волны ластятся к берегу? Как ворочают гальку? Я здесь, чтобы напомнить об этом, подарить вам лето…
Наташа представила море, позолоченные закатным солнцем волны, чаек, пикирующих вниз, ласковое тепло плоских камней – и включила эмпатию.
– Я смогу сделать так, чтобы вы это почувствовали. В нашем городе есть театр. Я в этом году только закончила школу, но мне доверили роль Маргариты из «Фауста». Фрагмент из этого спектакля я приготовила для вас.
Наташа смолкла, глядя в глаза Воеводиной, та чуть прищурилась.
– Давайте, Наталья. Удивите нас!
Показалось, или в голосе прозвучал сарказм? «Что ты можешь, соплюха? Сколько вас, бездарностей, мы перевидали». Тамара Львовна смотрела задумчиво, потирая подбородок.
Наташа оглядела лица конкурентов и… разозлилась. Закрылась и, настаиваясь на нужную волну, побрела к столу преподавателя, уселась на пол, за мгновение оживив в памяти жуткие образы: свою беременность до свадьбы, предательство любимого, одиночество, нежеланный ребенок, безумие…
И открыла свое сердце, вскидывая голову и убирая патлы с лица. Представила перед собой Андрея, который исчез, бросил ее наедине с проблемами… Или не бросил? Губы задрожали, но Наташа попыталась улыбнуться, подалась навстречу воображаемому Андрею.
Она не играла, она была Маргаритой, девушкой, приговоренной к смерти за то, что, оставленная любимым, родила и, обезумев от горя, утопила собственного ребенка. И вот возлюбленный пришел, хочет ее освободить. Но нет ей оправдания.
Каждое слово – горячая капля крови, обжигающая, как раскаленный воск. Слезы застилали глаза – настоящие горькие слезы. Наташа металась по воображаемой клетке, хваталась за прутья, которых нет, и чувствовала, как они холодят ладони.
Когда она закончила, стояла мертвая тишина, слышен был шелест далеких шин, крики ласточкиных птенцов, шумное дыхание собравшихся. Но главное – у жестокой экзаменаторши, которая буквально уничтожала парней и девчонок, покраснело лицо и раздувались ноздри. Не замечая того, она покусывала ноготь большого пальца.
Тамара Львовна задумчиво смотрела куда-то в сторону. Наташа мысленно потянулась к ним, чтобы понять их настрой, но перебивали мощные эмоции конкурентов: страх, презрение, злость, надежда, зависть.
Несколько секунд напряженного молчания. Наташа стояла не шевелясь, боялась посмотреть по сторонам и наблюдала танец пылинок в золотистом солнечном луче.
– Присаживайтесь, Мартынова, – наконец выдавила из себя Воеводина.
И все? Неужели все так плохо, что и сказать нечего?
Так… спину – прямо. Не реветь.
Наташа не помнила, как села на свой стул, избегая закрытых жестов, заставила себя выпрямиться, эмоционально закрылась.
Все, дыши ровнее. Кошмар остался позади. Больше всего Наташу беспокоила неожиданная самопрезентация, она совершенно не продумала, что говорить о себе!
Экзекуция продолжалась. Абитуриенты выходили на плаху, читали свои тексты. Кого-то Воеводина сразу отправляла на место, кому-то давала дополнительные тексты или просила показать что-то еще.
Причем выбраковывала она толковых ребят! Или это не выбраковка? Она ведь не сказала, вылетел Влад или прошел дальше. Вот как… как дотерпеть до конца, не начать ерзать, не распсиховаться?
Все когда-нибудь заканчивается, пытка Воеводиной тоже закончилась. Обычно в такие моменты медлят, но Воеводина не стала никого мучить. Просто сказала:
– Спасибо за то, что выбрали наше учебное заведение. Мартынова, ждем вас двадцать пятого, остальные – не расстраивайтесь. До свидания.




























