Текст книги "Искатель, 2010 №6"
Автор книги: Денис Чекалов
Соавторы: Виталий Забирко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Вместе с волосатиком исчезли и блуждающие красные глаза. Стакан, в котором они проспиртовывались в самогоне, стоял пустой, но жирные отпечатки пальцев и губной помады по краю свидетельствовали, что из стакана пили, и не единожды. Возможно, первый раз пили коктейль с «вишенками». Залпом. И теперь «вишенки» блуждали по чьему-то пищеводу. Или блудили? Один черт, как сказал птеродактиль Ксенофонт, особо переживать о судьбе блуждающих красных глаз не стоило. Выход у них был. Правда, черный.
Был и еще один собутыльник, которого я сразу не заметил, но когда пошевелился, обнаружил его. Обняв левую руку у плеча, ко мне, как пиявка, присосался зелененький мешок с протоплазмой.
– Милый, – жарко проворковал он на ухо, – давай совокупимся блендишным способом?
– Пшел вон... – через силу прохрипел я, дернул локтем, и любвеобильный мешок протоплазмы, отцепившись, улетел из поля зрения в туман.
– У, противный... – донеслось оттуда.
Я прикрыл глаза, уронил на стол шампур, отставил граненый стакан в сторону и простонал.
– О, соседушка очнулся! – прервав песню, воскликнул Василий. – Это дело надо закрепить.
Послышалось бульканье самогона, затем я почувствовал, как Василий вставляет граненый стакан мне руку. Как волосатику. И мне почему-то представилось, что это не я сижу за столом, а волосатый пришелец. Точнее, я, но в виде волосатика.
– Нэ-бу-у... – промычал я, не открывая глаз.
– Будешь, – заверил Василий. – После того, что увидел, неделю надо пить.
Я попытался вспомнить, что увидел, и меня охватил неподконтрольный ужас. Отшвырнув стакан, я вскочил из-за столика и по колеблющейся под ногами земле сделал несколько неверных шагов в сторону.
– Слабак... – с сожалением констатировал Василий.
Мне было все равно, слабак я или нет, инопланетный волосатик или научный сотрудник Сергей Владимирович Короп. Мир вокруг вертелся, в глазах все сливалось в рябящую круговерть, в ушах шумело, и если бы не стойка бара, на которую наткнулся вслепую, то определенно растянулся бы на земле и на этом День Пришельца для меня закончился бы.
– Чего изволите-с? – спросил из шипящего мерцающего тумана в меру угодливый голос бармена.
Я что-то невнятно произнес. Рядом забулькало, и в руку ткнулся холодный стакан.
– Будьте любезны, – предложил бармен.
Как подносил стакан к губам, как пил, я не помню, но вдруг ощутил, что от пищевода по телу катится приятная освежающая волна. Вначале она утихомирила бунтующий желудок, затем достигла головы и прокатилась по ней отрезвляющей прохладой. Пелена спала с глаз, пульсирующая головная боль исчезла, и я увидел, что стою у стойки бара, а напротив меня сочувствующе и по-прежнему в меру угодливо улыбается бармен.
– Еще?
Бармен заглянул мне в глаза и, не дожидаясь ответа, наполнил стакан соком мариники. Я залпом выпил второй стакан и почувствовал, как ко мне возвращаются ясность мысли и радость жизни.
– Спасибо, – сказал я, забираясь на табурет у стойки. – Налейте, пожалуйста, еще стаканчик.
– Не стоит, – покачал головой бармен. – Зачем вам излишняя эйфория? Желаете заказать что-нибудь другое? Виски, водку?
Я содрогнулся и поспешно отказался:
– Спасибо, нет. Если можно, минеральной воды.
Никогда в жизни не напивался до бесчувствия. Зато когда оказался в бесчувствии... Интересно, сам я пил или в меня вливали?
– Это можно, – кивнул бармен. – Желаете с газом, без?
– С газом.
Жестом фокусника бармен извлек из воздуха бутылку «Боржоми», налил в стакан, затем бросил передо мной запечатанный пакет с влажным гигиеническим полотенцем.
– Лицо протрите, – вежливо порекомендовал он и, кивнув, отошел в свой угол.
Я пригубил «Боржоми» и с удовольствием ощутил на языке колючие иглы углекислоты. Не помню, как пил самогон, но гортань и язык ожег основательно. Мариника прекрасно снимала опьянение, но не ожоги.
Разорвав пакет, я достал бумажное полотенце и вытер лицо. На полотенце остались следы шашлычного соуса и крупная рыбья чешуя. Неужели мы еще и рыбу ели? Или меня целовал какой-то рыбообразный пришелец? Этакая русалка с тремя титьками...
– Эй, человек! – позвал из-за спины Василий. – Нам еще капу-сточки квашеной! И не надо мяса и черной икры – у меня все это в огороде растет. А квашеную капусточку не вырастишь...
«Вот тебе и деревенщина», – подумал я. Сыт Василий деликатесами по горло, а капусту квасить руки не доходят... Точнее, не оттуда растут, не напрасно его кличут Василий Пятое Колесо К Телеге.
Невольно вспомнилось о пятой ноге Барбоса, но воспоминание было нечетким, размытым и воспринималось на удивление спокойно. Будто стояла у меня в сознании заслонка, напрочь заблокировавшая жуткое воспоминание, и я не испытывал желания ее открывать.
Я развернулся на табурете и посмотрел на мир трезвыми глазами и просветленным соком мариники взором.
Был ранний вечер. Территория Луна-парка кишела пестрой толпой весело галдящих пришельцев немыслимых форм; со стороны гостиницы гремела музыка, то там, то здесь взрывались петарды, в синеющее небо с треском взлетали разноцветные шутихи, крутились карусели, степенно вращалось колесо обозрения, с дробным грохотом на стыках рельсов проносились болиды американских горок. В одном углу Луна-парка толпа дружно ахала, в другом – периодически взрывалась смехом. Над головами толпы плавали радужные, похожие на мыльные, большие пузыри: они кривлялись, строили рожи, изредка лопались, осыпая всех разноцветным конфетти, тающим на земле и одежде мигающими искорками.
Птеродактиля Ксенофонта на ограде не было. Скучно, наверное, стало, он и улетел, непременно сказав на прощанье сакраментальное: «Уйду я от вас...»
У двух сдвинутых столиков, за которыми ранее сидели какаду-оиды, расположилась компания разновеликих спрутов. Вели они себя тихо, но очень непоседливо: рьяно жестикулируя щупальцами, оживленно, как глухонемые, беседовали, меняясь в цветах по всему диапазону видимого и, как подозреваю, невидимого человеческому глазу спектра.
Пустовавший столик заняла пара длинных и худых пришельцев в черных фраках. Со спины они были похожи на очень высоких людей, но в профиль их инопланетное происхождение выдавали землистосерые лица и непомерно длинные, ниже подбородка, беспрестанно шевелящиеся мясистые носы. Попивая носами из высоких бокалов коктейли, они по-светски перебрасывались короткими фразами.
Из старого контингента летнего кафе остались только минотавры за своим столиком да субтильный Звездный Скиталец у стойки бара. Минотавры продолжали попивать из кружек нечто, похожее на пиво, и пускать дым из ноздрей и ушей, а Звездный Скиталец все никак не мог закончить трапезу. Кажется, я начинал понимать, почему он скиталец. Кому он нужен при таком сложении и рационе питания? С подобной конституцией какие маски ни надевай, в какие одежды ни рядись, на роду написано бесприютно скитаться по Вселенной, причем исключительно по задворкам.
Из толпы пришельцев, гуляющих по Луна-парку, на сидящих в летнем кафе бросали завистливые взгляды, но, несмотря на то что у бара сидели только я и Звездный Скиталец, никто к стойке не подходил. Неужели Звездный Скиталец настолько изгой, что с ним никто не решается сидеть рядом?
Я с любопытством посмотрел на Звездного Скитальца. Он сидел, склонившись к тарелке, и что-то бормотал. Я прислушался.
–...А еще я побывал на Нирване, – бубнил Звездный Скиталец. – Разумный мир Нирваны представлен единственным видом: Postqua-sifungi sapiens nirvanaei – эволюнт псевдогриба разумный нирванский. Тривиальное название дано на основе некоторых цитологических аналогий с организмами, относящимися к Царству грибов – Fungi. Этот вид можно считать единственным представителем органического мира Нирваны, не претерпевающим трансмутации и постоянно существующим только в гетеротрофной форме. При этом следует воздержаться от определения «является», поскольку, по заключению Института экзобиологии, вид искусственно препятствует своей трансмутации в аутотрофное состояние, в то время как имеются все предпосылки для такого метаморфоза. Особи вида Postquasifungi sapiens – существа бесполые. Способ их воспроизводства не имеет аналогов в космической биологии и получил название симбиозной репродукции, которая осуществляется путем симбиоза с видом Pseudomycota bigenericus (псевдогриб двуродящий). Общение особей Postquasifungi sapiens между собой происходит на основе интактильной гиперосмии (неконтактного сверхобоняния), при этом информационным носителем являются молекулы феромонов, продуцируемые так называемым «одорантно-речевым» органом, не имеющим аналогов в космической биологии по широте испускаемого диапазона. Обнаружение феромона происходит не хеморецептивно, как, скажем, воспринимают запахи органы обоняния большинства животных, а дистанционно, рецептивным полем...
Звездный Скиталец говорил так, будто общался с кем-то, но табурет рядом с ним пустовал. Неужели маразм крепчал не только среди жителей деревни Бубякино, но и среди пришельцев? Прав был шеф, балаган еще тот... Расскажи я ему о подобном по возвращении – в психушку упечет.
Я вспомнил о голубых глазах, мариновавшихся в стакане с олеумом – единственных, с кем мог беседовать Звездный Скиталец, – но стакана на стойке не приметил. Тогда я отклонился на табурете и за тощим Звездным Скитальцем наконец-то увидел собеседника, но не стакан с голубыми глазами в концентрированной серной кислоте, а Ля-Ля, сидящую на краю стойки. Как ни субтилен Звездный Скиталец, но ему удалось загородить собой не менее тщедушное подобие малайского долгопята-привидения. Два сапога – пара.
Ля-Ля весело болтала ножками и малюсенькой чайной ложкой черпала кашу из тарелки Звездного Скитальца.
– Я тоже люблю овсянку, – с милой женской непосредственностью отвечала она на заумные сентенции Звездного Скитальца.
Общение на полярных уровнях устраивало обоих: он нашел благодарную слушательницу своих повествований о звездных мытарствах, она – союзника гастрономических пристрастий. Этакая субтильная сладкая парочка. «Она его за муки полюбила, а он ее...»
– Извините, что вмешиваюсь, – сказал я, прерывая их нестыкую-щийся диалог. – Можно задать пару вопросов?
Бармен с непонятным неудовольствием посмотрел на меня из своего угла, и я впервые не увидел на его лице в меру угодливой улыбки. Надо же, все-таки его лицо не маска...
– Вас интересует мое путешествие на Нирвану? – с готовностью откликнулся Звездный Скиталец. – Вы там бывали или хотите побывать?
– Простите, молодой человек, – на всякий случай корректно извинился я, поглядывая на бармена, – но меня не интересуете ни вы, ни Нирвана. Я хотел поговорить с Ля-Ля.
Бармен выдвинулся из своего угла. Лицо у него стало хмурым.
– Ну, не знаю... – стушевался Звездный Скиталец.
– Вообще-то вежливые сапиенсы вначале здороваются, – нараспев протянула Ля-Ля.
Глядя на бармена, я удержался от колкости.
– Здравствуй, Ля-Ля.
– А с ним?
Ля-Ля указала ложечкой на субтильного Звездного Скитальца.
– А с ним я сегодня виделся.
– Да? – удивилось голубое подобие малайского долгопята-привидения.
Звездный Скиталец смущенно кивнул.
– Тогда и я здороваться не буду, – строптиво заявила Ля-Ля. – Мы с тобой тоже сегодня виделись.
– Когда? – настала очередь удивляться мне.
– Час назад. Когда вы с Василием пили, – указала она на столик, за которым Василий с фиолетовой амебой продолжали упражняться в песенном искусстве.
Имелось ли у амебы горло, не знаю, но Василий свое надсадил изрядно и теперь хрипел, после каждого куплета прочищая горло порцией самогона. Уму непостижимо, сколько он мог выпить.
Я представил, как Ля-Ля пыталась со мной поздороваться, когда я пребывал в бессознательном состоянии, и мне стало неловко. А затем представил, что Ля-Ля была не одна, и мне стало совсем нехорошо.
– Лия с тобой была? – тихо поинтересовался я, потупив взгляд.
– Была.
– И что она сказала?
– Ничего. Посмотрела на тебя, покачала головой и ушла.
– Вот черт! – рорвался я и стукнул кулаком по стойке бара.
Бармен подошел ближе, извлек из-под стойки секач и принялся большим пальцем проверять, насколько хорошо заточено лезвие.
– У нас не любят, когда местные начинают задираться, – хмуро сообщил он, не глядя на меня.
– Так я вроде бы ничего... – обескураженно пробормотал я.
– И я ничего, – кивнул бармен и указал секачом на столики. – Ты туда посмотри.
Я послушно оглянулся.
Троица минотавров развернулась на креслах и, набычившись, смотрела на меня налитыми кровью глазами. Периодически, со свистом, как из перегретых котлов, из их ноздрей и ушей вырывались струйки пара. Компания спрутов за двумя столиками перестала жестикулировать щупальцами, выкрасилась в единый грязно-серый цвет и теперь напоминала мрачную тучу, из которой зарницами надвигающейся грозы мигали большие белые глаза.
– Жить-то ты будешь, – многозначительно изрек бармен, – вопрос как?
– Понял, – поспешно закивал я. – Извините, если что не так.
– Извинение принимается, – оттаял бармен. – Живи. – Он спрятал секач под стойку, и на его лицо вернулась в меру угодливая улыбка. – Чего изволите-с?
Я неуверенно покрутил головой и все же рискнул:
– Если позволите, мне бы хотелось задать еще один вопрос...
Лицо бармена вновь помрачнело, но Ля-Ля его опередила:
– Задавай.
Я глубоко вздохнул, покосился на бармена и спросил:
– Ты не подскажешь, где сейчас Лия?
– Подскажу, – нараспев протянула Ля-Ля и хихикнула. – Она занята приготовлением к свадьбе.
Внутри у меня все ухнуло.
– А...
– А это будет уже второй вопрос, – жестко оборвал бармен, на-супленно глядя на меня.
– Понял, – махнул я рукой. Мне стало все равно, рубанет он секачом меня по темечку или нет. Может, и к лучшему, если бы рубанул. – Ухожу...
Я слез с табурета.
– Правильно, – согласился бармен. – Топай.
– Злые вы, пришельцы, – сказал я на прощанье словами птеродактиля Ксенофонта, но удовольствия при этом не получил. Пусто было на душе. И одиноко.
Я отошел от стойки бара и влился в разношерстную толпу пришельцев, зачастую настолько диких форм, что ирреальность происходящего невольно ориентировала сознание на восприятие праздника как костюмированного карнавала. Разнообразные ракообразные, моллюски, млекопитающие, яйцекладущие, живородящие, двоякодышащие и прочие моноцефалы, бицефалы, полицефалы и даже безголовые перебрасывались репликами, выстраивались в очереди на аттракционы, совсем по-земному жевали жвачку, ели мороженое, шутили, смеялись, и во всей этой пестрой многоликой толпе ощущалось приподнятое настроение большого праздника, объединяющего всех и вся в веселой круговерти. Чужие здесь не только ходили, как гласила табличка на входе в Луна-парк, но и развлекались. Один я был неприкаянным и безрадостным. Чужим среди чужих.
– Лечу! – победно донеслось откуда-то сверху. – Я ле-чу-у-у!..
Я поднял голову и увидел парящего над Луна-парком на крылатом велосипеде старика Дитятькина. Пригнувшись к рулю, он с натугой давил на педали, с упорством первого воздухоплавателя преодолевая сопротивление воздуха. Обтянутые вощеной папиросной бумагой крылья трепетали, жиденькая борода Дитятькина развевалась за плечами, парусиновый пиджак и брюки с бельевыми прищепками на голенях надувались встречным ветром, но велосипед продвигался вперед очень медленно. Летел Дитятькин невысоко, метрах в пятнадцати над головами толпы, однако внизу ветра не ощущалось, и, судя по одеждам пришельцев в подвесных гондолах колеса обозрения, ветра на пятидесятиметровой высоте тоже не было. Как будто старик летел в каком-то ином пространстве, а здесь присутствовало только его отражение. Чудеса инопланетной техники... Говорил мне что-то об этом Карла, но я так и не понял сути технологии.
– Как бы не свалился... – услышал я знакомое басовитое ворчание. – Как бы не разбился...
Протискиваясь сквозь толпу, по земле вслед за стариком Дитятькиным следовал пухлый мальчишка Кудесников. Глаз с парящего в вышине старика он не сводил.
– Вы таки достали дрынобулу? – спросил я.
Мальчишка досадливо отмахнулся и продолжил свой путь сквозь толпу, активно орудуя локтями и виляя толстым задом.
Интригующая тайна дрынобулы пробудила во мне любопытство, я попытался следовать за мальчишкой, но вскоре застрял в толпе и потерял Кудесникова из виду. То ли локти у меня были не такие острые, то ли задом не умел вилять, но меня основательно зажало между усеянным крупными шипами панцирем дородного трехметрового звероящера с непропорционально маленькой змеиной головкой и выкрашенной в нежно-розовый цвет металлической бочкой на гусеничном ходу, с торчащими на консолях динамиками и телекамерами. Панцирь и устрашающие шипы звероящера были теплыми и мягкими, как подушка, зато нежно-розовая металлическая бочка оказалась холоднее льда, и ее борта покрывала изморозь.
– Прощу прошения... – басили динамики бочки, и внутри нее гулко булькало. – Прошу прощения...
– Извините... Извините... – противным дискантом вторила бочке змеиная голова звероящера.
Я терпел, молчал и аккуратно, чтобы не попасть под гусеницы бочки, передвигал по земле ноги, следуя за движением толпы. Левый бок начал леденеть, но правому боку пришлось еще хуже. Звероящер обильно потел и вонял чесноком. Подозреваю, что без соединений мышьяка в поте звероящера не обошлось.
Минут через пять толпа начала редеть, и я сумел выскользнуть из тисков вонючего звероящера и ледяной бочки на гусеничном ходу.
Морщась от пропитавшего одежду чесночного запаха, я принялся растирать окоченевшую левую руку и не сразу увидел, что меня вынесло к аттракциону «Пещера Ужасов». Это был шатер, добротно закамуфлированный под естественную скалу с круглой дырой входа, в которой клубился беспросветный мрак. Служитель зазывал посетителей в пещеру, но никто не отваживался. Освободив проход, пришельцы стояли слева и справа от пещеры и смотрели на вход, ожидая возвращения очередного любителя острых ощущений.
Наконец он показался, и я с удивлением узнал шерстистого знакомца о трех руках. Он шел медленно, ходульной походкой, копна волос на теле стояла торчком, все три руки висели, будто парализованные, невидящие глаза были похожи на огромные нарисованные плошки. О беспредельности ужаса, который он познал в пещере, можно было только догадываться – от него не спасла и изрядная анестезия самогоном.
Служитель придержал волосатика за руку, дал что-то понюхать раз, другой. Только после третьего вдоха волосатик вздрогнул, безумно завращал глазами, замахал руками. По копне вздыбившихся волос загуляли разряды статического электричества.
– Кто еще желает? – воззвал к толпе служитель. – Есть смельчаки?
Толпа дрогнула и начала рассасываться.
– Неужели нет желающих? Мы предлагаем самый качественный ужас во Вселенной, без всяких дураков! Ну, кто решится?
Желающих насладиться «самым качественным ужасом во Вселенной» по-прежнему не находилось.
– Я понимаю, что среди вас нет первопроходцев, исследователей и первооткрывателей, понимаю, что на праздник прибыли рядовые самаритяне из разных уголков различных галактик, но неужели вы ни разу не желали ощутить ледяное дыхание открытого космоса или испепеляющий жар тысячи солнц? – Служитель прошелся взглядом по толпе и неожиданно указал пальцем на меня. – Вот вы, например?
– Спасибо, но я недавно повидал весьма качественный ужас и больше не хочу, – сказал я.
– Вы? – изумился служитель. Он внимательно посмотрел на меня и безапелляционно заявил: – Вы в пещеру не входили!
– Не входил, – согласился я. – Я видел ужас в другом месте.
– И что это за ужас? – саркастически искривил губы служитель. – Более качественного ужаса, чем у нас, вы не найдете.
– Один местный пес показал мне свою пятую лапу, – сказал я и содрогнулся. Нет, я не вспомнил, какой из себя была пятая нога Барбоса, – одного воспоминания о воспоминании хватило, чтобы тело покрылась гусиной кожей.
Служитель на мгновение растерялся.
– О! – с уважением сказал он. – Это да. Это настоящий ужас. – Его тоже передернуло. – Снимаю шляпу перед вашим мужеством... Редко кто после этого остается в рассудке...
Он снял цилиндр, поклонился, и я увидел на плешивой голове такие же рожки, как у Карлы. Плешь, кстати, была точно такой.
Надев цилиндр, служитель потерял ко мне интерес, отвернулся и вновь обратился к толпе заученными словами.
– Самый ужасный ужас кроется в этой пещере! – нараспев, подвывая, вещал он. – Есть смельчаки, готовые испытать его на себе?!
Волосатик почти пришел в себя и стоял, приглаживая тремя руками топорщившиеся на теле волосы.
– А дай я! – неожиданно заявил он. – Еще лазок!
– Вам хватит! – заявил служитель. – Вы три раза побывали.
– А я все лавно хочу! Еще лазок! – загорелся картавый пришелец.
Служитель попытался удержать его за руку, но волосатик ловко вывернулся и бросился в пещеру. Толпа ахнула и подалась вперед.
Я посмотрел на зевак, на беспросветно черный зев «Пещеры Ужасов», пожал плечами и зашагал прочь, выбирая, где толпа пореже. Адаптироваться к виду пришельцев я адаптировался, но их развлечений не понимал. Скажи кто-нибудь неделей раньше, что при встрече с пришельцами я вместо налаживания контактов буду жрать с ними самогон да совокупляться блендишным способом, я бы рассмеялся. Здесь не дурдом, хуже дурдома. На какой основе с такими пришельцами контакт устанавливать? На основе математики, которая, как утверждает Поярков, является абсолютным языком для всех разумных Вселенной? Допустим, нарисую я графическое объяснение теоремы Пифагора и буду утверждать, что «пифагоровы штаны на все стороны равны». А они будут хохотать до колик в животах и пальцами у висков крутить. Как штаны могут быть равны, когда нарисованные штанины разновеликие?!
Вдоль трассы американских горок толпа была совсем редкой. Болиды с ужасающим грохотом проносились по рельсам, трассу раскачивало, и «рядовые самаритяне» старались держаться от американских горок подальше. Странно, в общем-то – как с качелей улететь с выкидоном в неизвестность, так пожалуйста, будьте любезны, а тут...
Я остановился у лотка, на котором были расставлены стаканчики с бесплатным, как и все здесь, мороженым, хотел взять стаканчик, да так и застыл с протянутой рукой. А не напоминаю ли я тех самых пришельцев, которые при виде пифагоровых штанов катаются по земле в пароксизме смеха? Быть может, я сейчас прохожу какой-то мудреный тест на разумность и не могу понять, что за «штаны» мне демонстрируют?
Кто-то затеребил за рукав, я обернулся и увидел оливково-коричневую гигантскую сколопендру. Половина длинного сегментарного тела вытянулась над землей и пританцовывала на многочисленных губоножках, другая половина приняла вертикальное положение, так что приплюснутая голова с десятком маленьких черных глаз у основания мелко подрагивающих антенн была на уровне моей.
– А позолоти ручку, милок, я тебе всю правду расскажу, – предложила сколопендра. – Что было, что есть, что будет, ничего не утаю.
Губоножки вертикальной части сколопендры беспрестанно шевелились в воздухе, громадные ногочелюсти двигались не в такт словам. Как будто сколопендра хотела меня схватить и зажевать. Милое создание...
Я тупо посмотрел на ее губоножки, на ногочелюсти, заглянул в темные неподвижные глаза. По рельсам с грохотом промчался болид американских горок и привел меня в чувство.
– Тут все бесплатно, – нашелся я, надеясь, что сколопендра прекратит цыганить и уберется восвояси. Не верил я в кровожадные наклонности пришельцев, однако вид сколопендры не внушал симпатии.
– Тогда плюнь на руку, – неожиданно предложила сколопендра, протягивая ко мне сразу несколько губоножек с повернутыми вверх узкими то ли ладонями, то ли ступнями.
Я подумал. Темнота глаз сколопендры была сродни темноте зева «Пещеры Ужасов», и от их пристального неподвижного взгляда тянуло холодом оружейного дула. Десятков оружейных дул.
Пришлось плюнуть. Жалко, что ли, если пришелец столь убедительно настаивает?
Плевок не долетел до протянутых губоножек пару сантиметров, завис в воздухе, сплющился, а затем с сухим характерным потрескиванием закристаллизовался в ледяную монету. Сколопендра приподняла ледышку повыше, из ее глаз выпрыгнули тоненькие рубиновые лучики, быстро почеркали по ледышке, будто сканируя, и исчезли.
– Да ты, милок, живородящее млекопитающее, – констатировала сколопендра, – вспомогательного пола в воспроизводстве двуполого примата. Аэробное голозойное гетеротрофное животное. Абориген туземной цивилизации на краю галактики Milky Way. Гм... Вроде бы сапиенс...
– Вроде бы, – усмехнувшись, согласился я. – Уже и сам сомневаюсь.
– А зовут тебя, милок, – не обратив внимания на мое замечание, продолжала сколопендра, – Сергей Владимирович Короп, и твои параметрические данные и психологический портрет занесены в реестр кандидатов в миракли окраины галактики Milky Way под оперативным псевдонимом «Чадо».
– Кандидатом в миракли? – удивился я. – Миракль, это что – чудотворец? Чудотворец Чадо... Звучит!
Я рассмеялся, но затем вспомнил апатичного миракля, с феерическим «выкидоном» стартовавшего в далекий космос с карусели, и меня передернуло. Мираклем в виде желе быть не хотелось.
– Быть или не быть, милок, тебе мираклем, это бо-олыиой вопрос, – покачала головой сколопендра.
– Что ты тогда за предсказательница?
– Только сапиенсы туземных цивилизаций полагают, что будущее зависит от должности, – не согласилась сколопендра. – Кем бы ты ни был по должности, по своей сути ты останешься тем, кем есть. Твое будущее здесь, – ткнула она меня губоножкой в грудь, и у меня заболело сердце, будто в него ткнули ледяной иглой. То ли совпадение, то ли она проделала со мной то же самое, что и со слюной, но в щадящем режиме. Либо... О естественной причине, почему закололо в сердце, я не желал думать.
Сколопендра закрутила головой, будто принюхиваясь, хотя ноздрей у нее не было.
– Ты, никак, милок, в нечистую силу веришь? – спросила она.
– После встречи с тобой уже ни во что не верю, – поморщился я. – В особенности в разумных пришельцев.
– Зачем тогда чесноком натерся?
– Не я натерся, это меня звероящер в толпе обгадил.
– Ах, вот в чем дело, милок... Отойдем-ка от лотка подальше, чтобы мороженое нейтрализатором не забрызгать.
Сколопендра подхватила меня под локоть и провела метров десять вдоль трассы американских горок. Мимо с грохотом промчался болид, в котором растекшийся по сиденью серо-зеленый пришелец с круглыми белыми глазами душераздирающе выл на одной ноте, будто несся навстречу нечто такому, что хуже смерти. Вой мог означать и высшую степень восторга, но меня от такого восторга мороз продрал по коже.
– Не обращай, милок, внимания, – сказала сколопендра, придержав меня за локоть. – Мало ли кто как выражает свои эмоции.
Она глянула вверх и прищелкнула губоножками, как пальцами. К нам подплыл радужный воздушный пузырь, посмотрел на меня нарисованными глазами, сморщил нарисованный нос и лопнул, окропив тающим на одежде разноцветным конфетти. Запахло озоном, и чесночный запах пота звероящера исчез.
«Универсальный одоратор», – сообразил я. Мало ли чем от какого пришельца воняет...
– Так как, милок, – вновь на цыганский манер принялась обрабатывать меня сколопендра, – будущее хочешь знать али прошлое осознать?
– Свое прошлое я и без тебя знаю.
– Знание и осознание, милок, разные понятия.
– Ой ли? – фыркнул я.
– Было бы одно и то же, не было бы двух слов, – назидательно заметила сколопендра.
– И что же мне в своем прошлом нужно осознать? – скептически поморщился я.
– Кем ты был и кем стал, – сказала сколопендра. – А когда поймешь, кем стал, тогда и будущее перед тобой откроется.
– Светлое и лучезарное, – скептически продолжил я и передразнил: – А пока будет у тебя, милок, счастье, а будет и несчастье.
Сколопендра неопределенно повела головой, взгляд темных глаз потускнел.
– М-да... – разочарованно протянула она. – Ошибся Карла, не созрел ты еще. Рано тебе претендовать в миракли.
– Не очень-то и хотелось.
– Темнота... Не понимаешь, что теряешь.
Я знал, что потерял, но признаваться в этом какой-то сколопендре не собирался. Я себе не отваживался признаться. Не имело это никакого отношения к мираклям и Дню Пришельца.
Сколопендра начала пятиться, опускаясь на все ноги.
– Дам тебе совет, Сергей Владимирович Короп, – сказала она, отбросив фривольное «милок». – Прокатись на американских горках, авось обрящешь, что потерял.
Сколопендра развернулась и настолько стремительно юркнула в толпу, что мгновенно скрылась между ногами пришельцев. Да, будь у меня тысяча ног, тоже бы бегал, как... Гм... Если бы в ногах не запутался.
За спиной с грохотом пронесся очередной болид американских горок, я обернулся и проводил его взглядом. Скорость была сумасшедшей, рельсы ходили ходуном, арочные мачты, к которым крепилось полотно подвесной дороги, сотрясались крупной дрожью. Не напрасно пришельцы старались держаться подальше от американских горок. Если болид сорвется с рельсов, то не желе из пассажира будет, а первоклассный фарш.
В сердце снова кольнуло, и я потерянно оглянулся, ища глазами сколопендру, которой давно след простыл. Что она имела в виду?! Не верил я в предсказания гадалок, пусть и в виде гигантских инопланетных сколопендр, – прослушал в свое время спецкурс «Принципы психологической обработки клиента гадалками, предсказателями, медиумами и астрологами». Желающий быть обманутым да будет обманут. Знал я, как напускается туман на витиеватые предсказания, когда «казенный дом» может оказаться как тюрьмой, так и дворцом бракосочетания, знал, как ненавязчивыми завуалированными вопросами по мимике клиента определяется, женат он или нет, имеются ли у него дети, какого пола, возраста... Мечтает ли клиент о неземной любви или о продвижении по службе... Знал я все это. Хорошо знал.
Но сердцу не прикажешь...
Глава одиннадцатая
Что-то с американскими горками было не так. На первый взгляд они ничем не отличались от аналогичного аттракциона любого земного Луна-парка, и все же в них было что-то необычное. Карусель, с которой совершил «выкидон» в неизвестность апатичный миракль, также по виду ничем не отличалась от обычной земной карусели, поэтому я был уверен, что ни один из аттракционов не обходится без этакой «изюминки».
Болиды с грохотом проносились по рельсам, ныряли с горок, закладывали крутые виражи; пришельцы в болидах орали инопланетным благим матом то ли от ужаса, то ли от восторга; я наблюдал за ними и никак не мог понять, в чем заключается «изюминка» для пришельцев и подвох для меня. Зато когда перевел взгляд на медленно вращающееся колесо обозрения, то почти сразу разгадал его секрет. По мере того как гондолы поднимались все выше, пришельцы то в одной, то в другой гондоле взрывались восторженными криками и начинали показывать вниз разнообразными конечностями: руками, псевдоподиями, крыльями, щупальцами, ластами. Затем на некоторое время затихали, но стоило гондоле подняться метра на два выше, как все повторялось, будто внизу каждый раз открывалась все новая и новая панорама. Очередной выверт технологии отражений...
