Текст книги "Искатель, 2010 №6"
Автор книги: Денис Чекалов
Соавторы: Виталий Забирко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Я снова посмотрел на американские горки и наконец-то заметил «изюминку». Каплеобразные болиды были разного цвета, однако из-за бешеной скорости, вибрации, дикого грохота и воя их раскраска нивелировалась до такой степени, что цвет привлекал внимание в самую последнюю очередь. Именно цвет болидов и выдал секрет американских горок. Проходя на огромной скорости под арками крепежных мачт, болид менял цвет, а когда я внимательно вгляделся, то понял, что на самом деле меняется не цвет, а сами болиды вместе с пассажирами. Как будто в арке крепежных мачт стояла невидимая мембрана, в которую с одной стороны входил один болид с пассажиром, а с другой стороны, синхронно с первым болидом, выходил новый с иным пассажиром. Куда же пришельцев забрасывает и откуда они потом выныривают?
Наблюдение и анализ – основа любого научного исследования, и уфология в этом не исключение. Поэтому я попытался вначале собрать как можно больше статистических данных на основе наблюдения, чтобы потом сделать первичный анализ.
Я выбрал желто-зеленый болид и принялся за ним наблюдать с самого старта. Исчезнув после разгона в первой арке, он появился из нее же после того, как оттуда с интервалом в три минуты выскочило четыре других болида. Из второй арки он появился после восьми болидов, из третьей – после пяти болидов, из четвертой – после шести. Вторым болидом, за которым я пронаблюдал, был серебристо-стальной. Исчезнув в первой арке, он появился из нее после трех болидов, из второй – после девяти, из третьей – после двух, из четвертой – после пяти. Я пронаблюдал еще за несколькими болидами все двенадцать арок и понял, что математической логике их исчезновение-появление не поддавалось. В этом Луна-парке вообще ничто не поддавалось никакой логике – ни аттракционы, ни поведение пришельцев... ни мое собственное поведение. Вокруг бурлила толпа пришельцев из многих галактик, а я спокойно, не обращая на них внимания, пытался вывести алгоритм исчезновения-появления болидов американских горок сквозь телепортационную мембрану. Дурдом полный. Или полная адаптация к дурдому?
Все же кое-что я выяснил. Во-первых, болиды появлялись из тех же мембран, в которых исчезали, то есть геометрия земного пространства не искажалась. Не бог весть что, но и на том спасибо. Во-вторых, рано или поздно, но болиды приходили к финишу, и из них выбирались пришельцы. Кто вел себя весело и жизнерадостно, кто – спокойно и уравновешенно, а кое-кого служителям приходилось вынимать, и эти имели такой вид, будто не катались на американских горках, а посетили «Пещеру Ужасов». Но все были целыми и невредимыми.
И почему сколопендра посоветовала прокатиться на американских горках, а не на колесе обозрения? Там вроде бы попроще... Я с тоской посмотрел на колесо обозрения и побрел занимать очередь на американские горки. Не знаю, получится ли обрести то, что потерял, но пренебрегать призрачным шансом не стоило. А вдруг?
– Один желаете прокатиться или с кем-нибудь вдвоем? – поинтересовался служитель, когда подошла моя очередь.
– Один.
– Приложите палец по центру, – протянул мне служитель черный пластиковый квадрат, похожий на дискету.
– Какой? – смешался я.
– Любой.
Я ткнул указательным пальцем в дискету.
Служитель посмотрел на нее и затараторил:
– Млекопитающее органического состава, аэродышащее кислородно-азотной смесью. Допустимые температурные пределы в течение получаса: от минус пятнадцати до плюс тридцати пяти градусов по местной шкале. Допустимые нагрузки: от невесомости до кратковременных трехкратных от обычной силы тяжести планеты обитания. Рекомендуется максимальная защита от радиационного излучения. Местный ритуал проводов... Так, это уже для меня. Я правильно зачитал резюме, ничего не перепутал? Бывают, знаете ли, сбои...
– Человек и большие нагрузки выдерживает, – буркнул я, пытаясь представить ритуал проводов. Под фанфары, что ли? Экспресс-анализ жизнедеятельности моего организма меня нисколько не удивил – буквально перед этим сколопендра проделала нечто подобное.
– В нашем аттракционе не предусмотрены экстремальные нагрузки на пределе выживания, – снисходительно пояснил служитель. – Так вы согласны с предложенными критериями вашей жизнедеятельности? Если нет, буду вынужден отстранить вас от поездки.
То, что на американских горках придется испытывать невесомость и перегрузки, меня не удивило, а вот то, что будет бросать и в жар, и в холод, оказалось новостью. Да еще защита от радиации... Я поежился, но кивнул. Не я первый, не я последний.
– Да или нет?
– Согласен.
– Тогда прошу.
Служитель подвел меня к двухместному болиду, усадил в кресло, застегнул на груди ремни безопасности и вставил дискету в щель на передней панели болида. Красный огонек на панели погас и замигал зеленым светом.
– Удачной поездки, – пожелал служитель, и болид начал медленно подниматься на стартовую горку.
– Спасибо, – поблагодарил я.
– Храни вас Господь, – сказал служитель, снял цилиндр и склонил плешивую голову с уже знакомыми мне рожками-антеннами.
Меня покоробило. Вот так проводы под фанфары!
– Э... – заерзал я на сиденье, пытаясь расстегнуть ремни безопасности. – А вы в ритуале ничего не перепутали?
– Никак нет. Согласно инструкции.
Служитель перекрестил меня свободной рукой. Другой рукой он прижимал цилиндр тульей к сердцу.
– Тогда не надо! – задергался я на сиденье. Защелки на ремнях безопасности оказались с секретом и не хотели расщелкиваться.
Из динамика на панели грянул похоронный марш, болид на мгновение застыл на вершине стартовой горки, а затем начал разгон, скользя вниз по рельсам с ускорением свободно падающего тела. С кристальной ясностью стали понятны «возвышенные» чувства серозеленого пришельца, вывшего из болида на одной душераздирающей ноте, и я дико заорал.
Арка первой крепежной мачты приблизилась со скоростью курьерского поезда, болид нырнул в нее... и наступила кромешная тьма и глухая тишина. Не было видно ни зги, не слышно ни стука колес, ни моего вопля. Ни похоронного марша. А потом я понял, что кроме тьмы и тишины здесь была полная неподвижность, будто я со всего маху влетел в черную вязкую смолу и мгновенно закаменел в ней, как букашка в янтаре. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, не дышал, и только сознание продолжало функционировать.
Как-то сразу нахлынула полная успокоенность и появилась отстраненная мысль, что это все. Вот такая она, смерть...
– Почему он так дико орал? – спросил из темноты голос Карлы.
– Я заменила мелодию «Прощание славянки» на похоронный марш, – едко ответил голос Лии.
– Зачем?
– Чтобы яснее проявились его эмоциональные критерии.
– Садистка! А еще вроде бы с ним...
– Не твое дело! – оборвала Лия. – А если его кандидатуру не утвердят?
– Тогда ты никогда с ним больше не увидишься, – сказал Карла. – Но и в этом случае не стоило так жестоко шутить.
– Если утвердят, за год адаптационного периода много воды утечет, – не согласилась Лия.
– Да, бабник он еще тот... – понимающе вздохнул Карла и тут же круто переменил тему: – Не нравится мне, как он себя ведет. Будто всю жизнь с пришельцами якшался и другая жизнь ему неизвестна. А еще уфолог... У настоящего уфолога руки бы тряслись при виде пришельцев.
– А кто приказал его бздыней накормить? – фыркнула Лия. – Чтоб бедненького уфолога кондрашка не хватила?
– Н-да, перекормила его Кузьминична... – сказал Карла. – Придется теперь при обсчетах корректирующую поправку вводить...
«Лия! Ли-ия!!!» – заорало все мое естество, но из горла не вырвалось ни звука.
И все же меня услышали.
– Ты что, включил обратную связь? – возмутилась Лия. – Зачем?
– Я не такой садист, как ты, – сказал Карла. – Пусть слышит. Может быть, что-то пойм...
Голос пресекся на полуслове, будто отключили звук.
«Лия! Лиечка!!!» – продолжал беззвучно взывать я, но тишина была мертвой. Затем появилось неприятное ощущение, словно в голове активно забегали насекомые, щекоча лапками извилины мозга, и я умолк. Зачем они копаются в моей голове, что им надо?!
Темнота и тишина оборвались так же внезапно, как и наступили. В лицо ударил тугой ледяной ветер, пахнущий горячей серой, и я увидел, что по-прежнему мчусь в болиде по рельсам, но аттракцион находится не на пустыре в деревне Бубякино, а у черта на куличках почти в прямом смысле слова. Если бы не подслушанный в темноте разговор, то после проводов под похоронный марш определенно бы решил, что попал в геенну огненную. Хоть и неверующий.
Рельсы вытянулись в прямую бесконечную магистраль, повисшую в воздухе между черным студеным небом и пышущей жаром землей, испещренной тектоническими разломами с кипящей магмой. Багровый свет магмы заливал окрестности, отражался в низких холодных облаках; жар магмы нагревал болид снизу, а сверху его остужал ледяной ветер. Нечто подобное, наверное, можно наблюдать на Европе, спутнике Юпитера. Видел я снимки американского зонда: диск планеты, затянутый кучевой облачностью азотной атмосферы, сквозь которую обширными багровыми пятнами просвечиваются области активной вулканической деятельности. После публикации снимков появилась гипотеза, что в этих областях на поверхности Европы возможна зачаточная жизнь.
Я попытался разглядеть на темных участках поверхности эту самую зачаточную жизнь и увидел какие-то колеблющиеся тени. Но определить в сумеречно-багровом свете, жизнь это или сернистые испарения, так и не смог. От серы першило в горле, слезились глаза. Жар снизу и холод сверху вызывали ощущение, что я нахожусь в микроволновой печи в виде торта с мороженым – тесто печется, а мороженое не тает. Когда служитель приводил предельные температуры среды, краткосрочно допустимой для нормальной жизнедеятельности человеческого организма, я никак не думал, что эти пределы будут проявляться одновременно. Блин, да когда же это кончится?!
И тут я увидел конец казавшейся бесконечной магистрали, и не было в конце пути ни арки крепежной мачты, ни темного, как вход в «Пещеру Ужасов», пятна телепортационной мембраны. Рельсы обрывались, и все.
Болид на полном ходу пронесся к месту обрыва, я напрягся, готовясь к падению в бездну... но вместо этого вновь оказался впечатанным в темноту, тишину и неподвижность. Никаких голосов в этот раз не было слышно, однако в голове снова возобновилось странное щекотание, только теперь казалось, что в черепной коробке сидит паук и плетет сеть из моих нейронов, завязывая узелки по своему усмотрению.
Я постарался абстрагироваться от навязчивой картины и осмыслить происходящее. И почему мне вдруг представилось, что в том месте, где рельсы обрывались над клокочущими магмой тектоническими разломами, должно быть темное пятно телепортационной мембраны? В арках крепежных мачт аттракциона никаких темных пятен не было...
Мир взорвался красками Луна-парка в Бубякино, шумом и гамом празднования Дня Пришельца, и я перевел дух. Я снова был на Земле и, кажется, начинал понимать суть аттракциона. Двенадцать арок, двенадцать путешествий по галактическим мирам с приемлемыми для человека условиями. Ознакомительный период... Стали понятны и непонятные ранее интервалы между исчезновением-появлением болидов. У каждого пассажира индивидуальная программа галактического вояжа, а в мирах, куда они попадают, разная длина магистрали, разное время пребывания.
С диким грохотом натуральных американских горок, болид пронесся по рельсам, заложил крутой вираж и канул в арку второй крепежной мачты.
В этот раз к темноте, тишине и неподвижности я отнесся спокойно и уже не обращал внимания, что там шебаршит в моей голове. Другое удивляло: откуда у меня появилось столь четкое понимание сути аттракциона? И потом – что значит «ознакомительный период»? Это явно не мои мысли, не мои слова!
В глаза ударил дневной свет, и болид вынес меня на холмистую местность, беспорядочно заваленную синими гладкими бревнами, будто тут занимались крупномасштабной заготовкой древесины, но внезапно налетел ураган и расшвырял штабеля. То здесь, то там в небо вздымались отвесные замшелые утесы, их вершины терялись в черных облаках, сквозь которые кое-где проглядывало яркое фиолетовое небо. Вояж продолжался. Продолжались и обещанные Карлой «незабываемые впечатления». Или «незабываемые впечатления» мне кто-то другой обещал, а Карла гарантировал напряженный день?
Если в предыдущем мире трасса была прямой, как стрела, то здесь рельсы петляли между нагромождением бревен, болид закладывал крутые виражи, падал в низины, как на настоящих американских горках, с разгону взбирался на склоны холмов, чтобы вновь с головокружительной скоростью устремиться вперед. На крутых виражах перегрузки были значительными, но при подъемах на холмы они практически не ощущались, и я заподозрил, что сила тяжести здесь значительно меньше, чем на Земле. Что и подтвердилось, когда я увидел падающее с утеса бревно. Оно летело медленно, почти планируя, а когда достигло земли, не подпрыгнуло на других бревнах, а замерло, будто приклеившись. А когда я увидел второе «планирующее» с высоты бревно, то понял, что это такое. Это была хвоя, гигантская синяя хвоя, замшелые утесы были стволами циклопических сосен, а черные облака – кронами. Фиолетовый же цвет неба среди дня объяснялся тонким слоем атмосферы... Какого роста здесь тогда животные, если деревья такие?!
Прямо по курсу возвышался громадный холм из бревен-хвоинок, и на его склонах кто-то копошился. Заготовители древесины, что ли? Сейчас взберемся на холм и рассмотрим поподробнее...
Однако трасса неожиданно свернула вправо, огибая холм. И все же я увидел, кем были эти самые «заготовители древесины». Вдоль трассы двигались две параллельные шеренги громадных, размерами с мой болид, муравьев. Муравьи в шеренге, направлявшейся к холму-муравейнику, тащили на себе бревна-хвоинки, муравьи в шеренге, двигавшейся в противоположную сторону, шли налегке. В отличие от земных муравьев, передвигались они медленно, степенно, что при их росте и малой силе тяжести было неудивительно, но громадные жвала не внушали доверия. Оставалось надеяться, что болид имеет соответствующую защиту от нападения любых инопланетных тварей, иначе бы пришельцы, стартовавшие на аттракционе в Бубякино, приходили бы к финишу через одного. Интересно, если здесь есть люди, то какого они тогда роста при таких циклопических деревьях и гигантских муравьях?
Обогнув холм-муравейник и оставив его за спиной, болид заложил очередной вираж и вдруг начал резко тормозить. Из-под колес посыпались искры, а когда поворот закончился и болид выехал на прямой участок, я увидел, какие здесь люди.
На шпалах стоял пожилой человек обыкновенного роста в замызганных ватных штанах, такой же телогрейке и видавшей виды шапке-ушанке с оторванным ухом. Ногу в валенке он поставил на рельс, в одной руке держал большую плетеную корзину, а свободной рукой махал, словно пытался остановить попутку.
Отчаянно тормозя, болид замер от него в паре метрах.
– Наконец-то есть свободное место. А то все по два да по два ез-диют... – удовлетворенно пробурчал мужик, и я с изумлением узнал Хробака. А он каким образом тут оказался?!
– Ба, да это Сергий свет Владимирович! – признал и он меня.
– Здрасте... – скованно выдавил я.
– Здоров и ты будь, Сергий свет Владимирович! – кивнул Хро-бак. – Будь добр, мил человек, вынь дискету.
Я посмотрел на щель дисковода, на зеленый огонек.
– Каким образом?
– Тама из-под низу есть кнопочка.
Я пошарил рукой под панелью, нащупал кнопку и нажал. Дискета выпрыгнула на ладонь, на панели загорелся красный огонек.
– Вынул, – показал я дискету.
– Эт хорошо, – кивнул Хробак. – А то ногу бы с рельса убрал, и ты бы без меня поехал.
Он подошел к болиду, сел в свободное кресло, пристегнул ремни безопасности и поставил на колени корзину. Корзина была доверху заполнена мухоморами. Обычными, не гигантскими.
– Здесь собирали? – поинтересовался я.
– Гы-гы! – хохотнул Хробак. – Здесь такие мухоморы, что за неделю на твоей машине не объедешь. Из дому везу. Гостинец.
Я придирчиво окинул взглядом его одежду, ожидая, что от Хробака будет вонять, как от бомжа. Ничего подобного – старая заношенная одежда ничем не пахла. И на том спасибо.
– А что так по-зимнему одеты? Здесь вроде бы тепло... Или ночи холодные?
– Гы-гы! – снова оскалился Хробак. – Доедем до места, поймешь, почему так одет. Дай дискету.
Он основательно обслюнявил большой палец, приложил его к центру пластикового квадрата и поелозил.
– Теперь до места точно доберусь, – сказал он и вставил дискету в дисковод. – Поехали!
Болид тронулся с места и начал набирать скорость.
– Как вы сюда попали? – запоздало крикнул я против встречного потока воздуха.
Хробак то ли не расслышал, то ли не захотел кричать и досадливо отмахнулся.
Болид спустился с холма, взлетел на следующий и канул в кромешную темноту и неподвижность. Но отнюдь не тишину.
– Ты что себе позволяешь?! – гаркнул голос Карлы.
– Как – что? – ответил голос Хробака. – Еду в гости.
– Другого болида остановить не мог? Из тысячи выбрал именно этот, который... – Карла запнулся. – Кандидат нас слышит?
– Конечно, – ответил голос Лии. – У нас нет индивидуальной связи, только общая.
«Кандидат, это обо мне», – подумал я, но вмешиваться в разговор не стал. Не знаю откуда, но я знал, как здесь надо думать «про себя», а как – «вслух», не открывая рта, который при всем моем желании не открывался.
– Может, где-то и тысячи ездют, – сварливо возразил Хробак, – но по этой трассе это всего четвертый. А в первых трех по двое сидело...
– А мне какое дело! – взорвался Карла. – Правил не знаешь? Пропустить надо было!
– Ага! Может, по этой трассе больше никто не проедет, – не согласился Хробак. – Мне что, год здесь куковать? Раз в год предоставляется возможность съездить к другу в гости, так и тут начинают выговаривать... Уйду я от вас...
– Ты мне ксенофонтовские шуточки брось! – отрезал Карла. – Уйдет он... Никуда ты не денешься.
– А раз не денусь, тогда не мешай до места добираться.
– Ты хоть понимаешь, что безвозвратно поломал запрограммированный маршрут? – продолжал выговаривать Карла. – Куда его теперь вынесет и что за данные мы снимем по психоконтролю?
– Знамо дело, понимаю, – согласился Хробак. – Как не понимать... Авось не лаптем щи хлебаем, не чаи с Дормидонтом гоняем... Слышь, Карла, пропустил бы ты меня, а? – В голосе Хробака прорезались просительные нотки. – В Бубякино уже вечер, скоро аттракцион закроют, как тогда возвращаться? А я еще с другом пообщаться хотел...
– Да пропусти ты его, – вмешался усталый голос Лии. – Все равно ничего уже изменить нельзя.
– Не лезь не в свое дело, защитница! Из-за этого крюка, кандидат теперь четыре створа пропустит. Что мы за данные снимем, что за миракль получится? Еще один «...не лаптем щи хлебаем»?
– А получится ли вообще? – спросила Лия.
– Гм... Может, ты и права. Ладно, пусть едут...
В глаза ударил яркий свет, в лицо – морозный ветер пополам со снежной пылью. Болид мчался по заснеженной равнине, на которой редкой россыпью лежали странные белые глыбы, высотой с трехэтажный дом. Они были похожи друг на друга как близнецы и чем-то напоминали гигантские заготовки для снежной бабы. Просто из одного мира гигантомании да в другой... Страшно было представить, кто бы мог лепить таких снежных баб. Но страшно не было – с безоблачного неба ярко светило солнце, морозный воздух бодрил, а болид весело несся по прямой, как птица-тройка по российскому зимнему полю под Новый год. Эх, еще бы попутчик был другой...
Я покосился на Хробака и представил на его месте Лию. В полушубке, пуховом платке, раскрасневшуюся от мороза, смеющуюся...
Странно, а почему мы перенеслись из одного мира сразу в другой, минуя аттракцион в Бубякино? Ах да, маршрут изменился...
– Вот я и приехал! – прокричал Хробак, прикрывая лицо от ледяного ветра единственным ухом шапки-ушанки. – Теперь понял, зачем мне телогрейка?
Он нажал на кнопку под панелью, и ему в руку выпрыгнула дискета. Болид замедлил ход и остановился напротив белой глыбы.
– Привет, друг! – крикнул Хробак.
Снежная глыба зашевелилась, приподнялась над землей и открыла большие, как окна, льдисто-голубые глаза.
– Привет, друг! – эхом прокатилось над снежной равниной.
– Кто это? – изумленно спросил я, пытаясь разглядеть у глыбы какие-либо конечности. Конечностей у снежной глыбы не было, она просто приподнялась одним краем над снежной равниной, будто невидимый гигант сдвинул глыбу с места, собираясь прокатить ее, но затем передумал.
– Как кто? Мой друг. – Хробак расстегнул ремни безопасности и выбрался из болида, прихватив с собой корзину. – Наш человек, хоть и снежный.
Достали они с Василием меня «нашими человеками». Если к пришельцам в Бубякино еще можно было в переносном смысле применять слово «человек», то к снежной глыбе это никак не подходило. Разве что человечище. Снежный такой человечище.
– Ты мухоморов привез? – пророкотал снежный человечище.
– А как же! – Хробак поднял над головой корзину и потряс. – Как же без мухоморов? Али я не понимаю?
– Люблю мухоморы... – мечтательно отозвался снежный человечище. – Год не едал...
Еще один любитель мухоморов на мою голову. У них что, других развлечений здесь нет, как галлюциногены жрать?
– Спасибо, что подвез, – сказал мне Хробак. – Пока.
И зашагал к снежной глыбе.
Я растерялся.
– Эй, Хробак! – позвал я.
– Что? – обернулся он.
– А как же я?
– К нам хочешь присоединиться? Давай, вылезай!
– Нет, как я дальше поеду?
– Извини. – Хробак поставил корзину на снег и вернулся к болиду. – Совсем забыл.
Он достал из кармана дискету, подышал на нее и тщательно протер рукавом телогрейки.
– Послюнявь большой палец, – предложил он.
Я послюнявил.
– Теперь хорошо потри им по центру дискеты...
Я поелозил пальцем по дискете.
– Теперь с пути не собьешься, – удовлетворенно заверил Хробак и опустил дискету в дисковод.
«Если опять кто-нибудь в попутчики не напросится», – подумал я.
– Скоро ты там? – пророкотало над равниной. – Чего возишься?
– Уже иду! – отозвался Хробак.
На панели загорелся зеленый огонек, и болид тронулся с места.
– Счастливо! – крикнул мне в спину Хробак.
– И вам того же, – не оборачиваясь, кивнул я. Не знаю, услышал Хробак или не услышал, но меня нисколько не волновало, что у него там за «счастье» со снежным человечищем да под мухоморы.
Болид набрал скорость, и я понесся по заснеженной бескрайней равнине, по которой, как только теперь заметил, степенно перемещались белые глыбы. Паслись они здесь, что ли? Тогда чем питались? Неужели снегом? Или просто неприкаянно бродили? Этакое брожение снежных человечищ...
Люблю каламбуры, но сейчас словотворчество не доставило удовольствия, так как я начал потихоньку замерзать. Мороз только поначалу бодрит, а затем... Легкая осенняя куртка не лучшая одежда по зимней погоде да при ледяном ветре в лицо, а лента стальной магистрали все тянулась и тянулась, и не было ей конца. Что там говорил служитель об экстремальных условиях выживания? Непохоже на допустимые значения жизнедеятельности... Как и на ознакомительный период. Бескрайняя равнина с бродящими по ней снежными человечищами тянулась и тянулась, и ничего вокруг не менялось. Для ознакомления с этим миром при таком морозе хватило бы и пары минут, чтобы сохранить приподнятое воспоминание о птице-тройке, мчащейся по заснеженному полю, а так... «Птица-тройка» превратилась в ледяную камеру пыток.
Промерзший, я похолодел еще больше. Маршрут-то изменился, и неизвестно, сколько времени здесь придется пробыть! Для полного счастья не хватало, чтобы в следующий раз меня забросило в мир, непригодный для нормальной жизнедеятельности «млекопитающего органического состава, аэродышащего кислородно-азотной смесью».
Превратиться в сосульку я все-таки не успел. Но когда очутился в межпространственной темноте и неподвижности, не осталось ни одной мысли, кроме элементарного желания согреться. Чисто животного желания. Не интересовало меня, кто снова копается в моей голове и что он там настраивает, – всеми фибрами души я ждал, когда болид снова окажется на рельсах аттракциона в Бубякино, где я смогу наконец растереть озябшие руки и размять ладонями заиндевевшее лицо.
Но выбросило меня не в Бубякино. Из-за своеволия Хробака маршрут изменился, и то ли по этой причине, то ли Карла уловил мое жгучее желание и помог, но я очутился в очередном мире.
Здесь было не просто тепло, а парко, как в бане. Будто по заказу. Воздух был насыщен терпкими испарениями доисторического леса, какофонией стрекота и писка, доносившейся из чащи гигантских хвощей и папоротников. Прямая, как просека, рельсовая колея по плавной дуге спускалась вниз, а затем так же плавно взбиралась вверх, создавая ложную перспективу, будто доисторический лес расположен внутри сферы. А может, так оно и было на самом деле – что мы знаем о Вселенной, где человек бывал, кроме Луны? То-то и оно...
Я растер окоченевшие руки, вдохнул полной грудью и почувствовал, что начинаю согреваться и приходить в себя.
Лес жил своей жизнью: из его глубины квакало, чавкало, шуршало, стрекотало, утробно ухало, изредка где-то далеко кто-то трубно, как пароход, гудел. В просеке над рельсами висела легкая дымка тумана, с огромных листьев папоротников, склонившихся над дорогой, срывались теплые капли конденсата. Ветра не было, и болид, словно сжалившись надо мной, катил по рельсам медленно, так что встречного потока воздуха практически не ощущалось.
Разомлевший от тепла и зачарованный дикой природой позднего палеозоя, я не сразу обратил внимание на одну странность. Болид медленно катил под гору, мимо проплывали похожие на гигантские свечи сигиллярии, тонкие, с разлапистыми кронами, лепидодендроны, кусты птеридосперма с огромными, как перистые опахала, листьями, однако низина нисколько не приближалась, и создавалось впечатление, что она постоянно смещается, оставаясь от меня на одном и том же расстоянии. Словно и лес, и магистраль находились на внутренней стороне вращающейся гигантской сферы, и болид скользил по рельсам, как белка в колесе. Странно, в общем-то: если бы это была атмосферная рефракция, то болид при движении должен все время как бы находиться в низине, а дорога изгибаться вверх как впереди, так и позади.
Именно оттуда, из низины, донесся оглушительный рев, стволы древовидных папоротников слева от магистрали задрожали, громадная сигиллярия с треском обрушилась на рельсы, а затем из леса, круша в кашу перенасыщенные влагой кусты птеридосперма, выполз... трактор на гусеничном ходу.
Я обомлел. Трактор был старый, ржавый, с остатками желтой краски на помятом корпусе, без фар и кожуха на моторе. Он чихал, кашлял, ревел, чадил черным дымом, но шел вперед. В кабине в обнимку сидели Василий-тракторист и фиолетовый пришелец-амеба и во всю ивановскую горланили песню. И куда только русского мужика не заведет по пьяни кривая дорожка...
Перевалив через магистраль, трактор разворотил рельсы и углубился в лес. Болид начал тормозить и остановился метрах в десяти от изувеченного полотна.
– Василий! – понимая безнадежность ситуации, заорал я вслед трактору. – Ты что наделал?!
Никто меня не услышал то ли из-за рева трактора, то ли Василию с пришельцем-амебой окончательно было все фиолетово. Зато я расслышал слова песни.
Там, где пехота хрен пройдет,
Где бронепоезд хрен промчится,
Василий трактор проведет,
И хрен с ним что-нибудь случится!
Орали они, мягко говоря, чрезвычайно немузыкально, как мартовские коты. Василию удавалось перекричать рев трактора, но визгливый голос пришельца-амебы различался только в слове «хрен», будто он был подпевалой.
Я с тоской посмотрел на искореженные рельсы. Моему «броне-поезду» действительно здесь не промчаться. Знал я силу слова Василия: как сказал, так и будет. И хрен что поделаешь...
И все же что-то надо было делать, но что? Для начала следовало вылезти из болида, и я попытался расстегнуть ремни безопасности, но опять ничего не получилось. Как с ними Хробак управлялся?
– И не пытайся, – грустно прокаркал откуда-то сверху птеродактиль Ксенофонт. – Ремни безопасности может расстегнуть только служитель. Застежка настроена на папиллярный узор его пальцев.
Я задрал голову и метрах в десяти над собой увидел на ветке лепидодендрона птеродактиля Ксенофонта. Он сидел нахохлившись, и вид у него был такой унылый, будто кто-то за его хамство подбил-таки ему крыло. Либо его гордость, кривые зубы, посчитал. Булыжником.
– И что же мне теперь делать? – растерянно спросил я.
– Сидеть и ждать, – вздохнул птеродактиль Ксенофонт.
– Чего ждать? Пока тираннозавр придет?
– Типун тебе на язык, – апатично огрызнулся он. – Пока ремонтники придут.
– А они придут? – воспрянул я духом.
– Придут, куда денутся.
– Скоро?
– Скоро, – снова вздохнул птеродактиль Ксенофонт. – Сегодня.
Сегодня – понятие растяжимое, но я не стал уточнять, когда именно, слишком хорошо знал зловредный характер птеродактиля. Мы помолчали. Рев трактора удалялся, и песни уже не было слышно. Голоса, наверное, сорвали и теперь полоскали горла самогоном. Быть такого не могло, чтобы Василий не прихватил с собой бутыль.
– А ты каким образом здесь оказался? – поинтересовался я.
– Ушел я от них, – скорбно сообщил птеродактиль Ксенофонт. – Обидели меня...
– Тебя обидишь, – не поверил я. – Ты сам кого хочешь обидишь.
Он скосил на меня глаз, отвернулся, потоптался на ветке и неожиданно процитировал заунывным пятистопным ямбом:
– «Волчица подлая, тебя я презираю, к Тибурдукову ты уходишь от меня...»
Я рассвирепел, поискал глазами, чем бы швырнуть в гадкое палеонтологическое ископаемое, но под рукой ничего не оказалось, а перегнуться через борт, чтобы достать булыжник с насыпи, не позволяли ремни безопасности.
– Пшел вон, падаль доисторическая! – зло гаркнул я.
– Ты чего обзываешься? – обиделся птеродактиль Ксенофонт. – Это не о тебе, это я по своей судьбе кручинюсь.
Я насторожился.
– И кто ж тогда Тибурдуков?
– Кто-кто, а то не знаешь... К Скитальцу Звездному ушла моя принцесса... – в этот раз экспромтом, но тоже пятистопным ямбом, заунывно протянул птеродактиль Ксенофонт и всхлипнул.
– Сочувствую... – пробормотал я, отводя глаза. Ох, не верилось мне в неразделенную любовь птеродактиля! Знал я его натуру.
Птеродактиль Ксенофонт вздохнул, извлек из-под крыла мухомор и принялся апатично жевать, роняя крошки на землю.
– А! – доев мухомор, он бесшабашно махнул крылом. – И черт с ней. Буду я еще на всяких там голубых ляль свой генофонд переводить! У меня таких, как она, не один десяток. Отбоя нет, на историческую родину приходится спасаться!
Прав я оказался насчет его любви. Сплошной фарс и выпендреж.
