Текст книги "Искатель, 2010 №6"

Автор книги: Денис Чекалов

Соавторы: Виталий Забирко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

«Чего их беречь, если и так почти вся ягода мятая...» – отстраненно подумал я, заглядывая в кузовок. Сладкая ягода черника, да послевкусие горчит. Неужели для меня это те самые ягоды, которые после цветочков?

К коттеджу Кузьминичны я пробирался через огород как тать, стараясь, чтобы меня никто не увидел. Своего вида я не стеснялся и о том, что произошло, не жалел, но противно было бы услышать что-нибудь наподобие: «О, так-таки у вас сладилось!» Скорее всего, мне удалось остаться незамеченным, но не столько из-за моих способностей, сколько из-за того, что никому я не был нужен. К тому же у меня появилось подозрение, постепенно переросшее в убежденность, что в деревне все заранее знали, что должно произойти в лесу. Один я не догадывался.

Прокравшись вдоль торца коттеджа, я осторожно выглянул из-за угла в палисадник. На столе стояла миска с грибами, лежал нож, но Кузьминичны не было. Как же, размечтался, что пробрался незамеченным! Увидела меня и ретировалась, чтобы не смущать... Сводня!

Рабочие закончили сборку аттракционов и уехали, и теперь рядом с гостиницей высилось ажурное разноцветье решетчатых ферм с подвесными сиденьями. Нигде никого не было видно, и только из беседки у гостиницы шепеляво-патефонный тенор под фривольный мотивчик жизнерадостно утверждал, что «лучше выпить пару чая», чем столько же водки или пива. Звуконепроницаемые окна в коттедже Василия были наглухо закрыты, и некому было пресечь разнузданную антиалкогольную агитацию.

Я проскользнул к крыльцу, оставил на столе кузовок с черникой и, вбежав в дом, юркнул в ванную комнату. Вот уж где порадовался, что квартирую в современном коттедже, а не деревенской избе. Стащил с себя одежду, запихнул в стиральную машину-автомат и залез под душ. Долго плескался, пытаясь смыть с тела пятна черники, но шампуни не помогали. Пятна поблекли, но категорически отказывались смываться полностью. Выключив воду, я посмотрелся в зеркало. Вся кожа, даже там, где ее не касались ладони Лии, приобрела золотисто-зеленоватый оттенок. Странно, но мне это понравилось. Этакий экзотический загар, скорее всего, на всю жизнь. Зато черничные пятна мне не нравились. На теле их можно прикрыть одеждой, но на лице они смотрелись обычной грязью.

Я прошелся взглядом по полочке под зеркалом и неожиданно среди флаконов шампуней, кремов и одеколонов увидел обыкновенный пузырек с бумажной наклейкой, на которой корявым почерком было написано: «Средство для выведения черничных пятен».

«Ах ты, старая сводня...» – в очередной раз обозвал я про себя Кузьминичну, но злости на нее уже не было. Она и это предусмотрела. Определенно, Кузьминична считала себя не сводней, а свахой.

Я плеснул на ладонь бабкиного средства, провел по лицу и увидел, как пятна «верескового меда» исчезают на глазах. И тогда на меня с необычайной ясностью и остротой нахлынули воспоминания о том, что произошло в Аюшкином логу. Воспоминания были настолько отчетливыми и всеохватывающими, что я уронил пузырек, но и не подумал за ним наклоняться. Стоял и широко открытыми глазами смотрел на свое отражение в зеркале. Я вдруг с ошеломляющей ясностью понял, что всю оставшуюся жизнь эти воспоминания будут бередить душу вселенской тоской. Не только смерть бывает скоропостижной.

Ни черта себе на праздник съездил...

Глава седьмая

За ужином Кузьминична суетилась вокруг меня, как возле больного. То сметаны добавит, то тарелки поменяет, то пироги ближе подвинет, разве что с ложечки не кормила.

– Кушайте, Сергий свет Владимирович, – приговаривала она, подсовывая очередной лакомый кусочек. В глазах у нее светилось понимание и участие. – Кушайте, сил набирайтесь...

Я сидел равнодушный и безучастный ко всему и ел чисто машинально. Растительное мясо, трансгенную картошку, пресловутую бздыню, но вкуса не ощущал. На десерт вместе с бздыней были пироги с черникой, но и к ним я отнесся равнодушно, хотя сознание рефлекторно отметило, что Лия оказалась права – не успела бы Кузьминична напечь пирогов с собранной нами черникой. На душе было пусто и грустно, и было непонятно – а что дальше? Неужели это то самое чувство, на которое намекала Ля-Ля? Что за анахронизм (в этом я был солидарен с птеродактилем Ксенофонтом), какая к черту любовь, обычный инстинкт продолжения рода. Но чисто физиологическое определение моего состояния нисколько не утешало.

Кузьминична убрала со стола и тихонько ретировалась. Наверняка поспешила к Дурдычихе поделиться новостью. Бедные мои косточки, как их сейчас перемоют! Добела.

Я продолжал безучастно сидеть за столом, уставившись перед собой в никуда. Постепенно село солнце, на небе высыпали звезды, в беседке у гостиницы завели граммофон, и по деревне, усиленные ночным прохладным воздухом, понеслись залихватские песни, восхваляющие чайное застолье.

По небосводу скатилась звезда, затем вторая, а потом метеоры начали чертить небо один за другим. Леониды, вспомнил я название метеоритного потока, пересекающего земную орбиту в августе.

Над входом в гостиницу горел мощный фонарь, свет от него отсвечивал на решетчатых фермах возведенных аттракционов, и неработающий галактический Луна-парк в ночи был похож на многослойную сеть гигантской серебристой паутины. Словно привлеченные ее блеском, как мухи на мед, на праздник наконец-то начали прибывать гости. По двое, по трое, но чаще по одному, они выходили из-за гостиницы, здоровались с продолжающими вечное чаепитие дедом Дормидонтом и бабой Дормидонтовной и скрывались в гостинице. Странно, но света фар спускающихся с косогора машин, я не видел, да и места для транспорта за гостиницей уже не осталось. Как же они прибывали? Впрочем, воспринимал я эту несуразицу с тем же безразличием, как и внешний вид гостей. А посмотреть было на что, хотя с такого расстояния разглядеть в деталях костюмы гостей было затруднительно. Ожидал я, что День Пришельца будет костюмированным балом-маскарадом, но чтобы ни один гость не появился в человеческом обличье – это уже чересчур. Здесь были и насекомоподобные пришельцы, и медузообразные, и звероящеры, но в основном черт знает на кого похожие. Фиолетово-зеленые, оранжево-черные, в разноцветную полоску, в крапинку; с рожками, с хвостами, в чешуе, с глазами на стебельках; голые, в бальных платьях, в униформе и в скафандрах. Вблизи, наверное, были видны швы маскарадных костюмов, но издалека пришельцы выглядели настоящими.

«Паноптикум уродов», – зло подумал я. Под масками и карнавальными костюмами скрывались обыкновенные люди без внешних изъянов, но я испытывал к ним антипатию. Обидно было за Лию.

Я отвернулся от гостиницы и снова посмотрел на небо. Один за другим небосвод продолжали расчерчивать метеоры. Красиво... Будто салют в честь Дня Пришельца.

Вдоль штакетника в сторону Луна-парка неторопливо, по-хозяйски, протрусил Барбос. Он покосился на меня четырьмя глазами, но пренебрежительно прыскать носом не стал. Словно знал о моем состоянии и сочувствовал.

В коттедже напротив свет не горел, и это было странно. Василий давно должен был проспаться и в естественном желании похмелиться направиться к пришлецам. Или он уже в гостинице? Скорее всего... Доброхоты опохмелить аборигена там всегда найдутся.

В коттедже, возле которого утром на штакетнике сидела Ля-Ля, хлопнула входная дверь, и на темном крыльце показались огоньки, будто кто-то вышел покурить. Причем не один, а целой компанией. Три огонька, как и положено, были красноватыми, а два – голубоватыми. Травку они там курят, что ли? Никогда не видел, каким цветом тлеет марихуана, но вряд ли голубым. Хотя если накуриться, то огоньки могут тлеть и зелеными собаками. В том числе и двухголовыми. А также трехголовыми, четырехголовыми и так далее.

Перемигиваясь, как при затяжках сигаретами, огоньки тесной гурьбой продефилировали к калитке, выплыли на улицу и медленно двинулись к гостинице. Шагов не было слышно, силуэтов не было видно. Они подплыли ближе, и тогда я увидел, что никакие это не огоньки сигарет, а светящиеся глаза, блуждающие в потемках. Три красных располагались косым треугольником, а немного в стороне – два голубых друг над другом.

– Сидит... – глухо пробурчал чей-то голос, и красные глаза мигнули. – Один, в потемках... И чего, спрашивается, сидит?

– За метеорами наблюдает... – мигнули голубые глаза.

– Он что, вправду думает, что это метеоры? – пыхнули удивлением красные глаза.

– Он думает, что это салют в честь Дня Пришлеца, – заискрились бенгальским смехом голубые глаза.

Они остановились за штакетником и принялись, помигивая, пялиться на меня. У красных глаз зрачки были узкими вертикальными клинышками, а у голубых – квадратными. И те и другие то сокращались, то расширялись, дергаясь, как диафрагма в объективе фотоаппарата. Тел я по-прежнему не видел.

– Молчит... – пробурчали красные глаза. – И чего, спрашивается, молчит?

– Не может понять, где наши ноги, – ответили голубые глаза. – Думает, мы ему мерещимся.

– Ну и дурак, – резюмировали красные глаза. – Пока он здесь сидит, молчит и надеется, что мы мерещимся, в четыреста двенадцатом номере уже наливают.

– Тебе бы только глаза залить, – скорбно притухли голубые глаза. – Лишь бы чем.

– А тебе?

– А мне не все равно чем. В четыреста двенадцатом паленую водку разливают.

– Это правда, – согласились красные глаза, помигали, подумали. – Тогда пойдем в четыреста восьмой, там сейчас коньяк будут разливать.

– Мне бы серной кислоты... – мечтательно закатились голубые глаза.

– Серной кислоты? – Красные глаза нахмурились, помолчали. – Насчет серной кислоты это в двести второй. Но там жмот обосновался, ни за что не нальет.

– За царскую водку нальет, – убежденно ответили голубые глаза.

– А где ты царской водки найдешь?

– В двести восьмой. Там металлоиды обосновались, за так угощают.

– Тогда идем.

– Идем.

Глаза медленно двинулись к гостинице.

– Может, и уфолога с собой возьмем? – предложили красные глаза.

– Он серную кислоту не пьет.

– А... Тогда пускай сидит. Один, в потемках. Пускай молчит. Пускай надеется, что мы мерещимся...

Чем ближе к гостинице продвигались глаза, тем они больше тускнели, а когда выплыли в круг света у крыльца, исчезли. Может, действительно померещились?

Со стороны гостиницы донесся звук размеренных шагов, я присмотрелся и увидел, как по темной улице степенной походкой, опираясь на трость, шествует Карла. Он подошел к калитке, остановился, привычно сдвинул тростью шляпу на затылок и поздоровался:

– Добрый вечер!

Я угрюмо кивнул. В свете далекого фонаря не только его фигура была хорошо видна, но и длинная чернильная тень. Значит, померещились-таки светящиеся глаза... Или нет? Если да, тогда и птеродактиль Ксенофонт, и полупрозрачное подобие долгопята-привидения Ля-Ля мне тоже померещились. И огородник, и двуглавый пес Барбос. И Карла также мерещится. И... Нет. Чтобы и Лия мне пригрезилась, я не хотел.

– Отдыхаете на свежем воздухе? – предположил Карла и, не спрашивая разрешения, открыл калитку, прошел к столу и сел. – Я тоже, знаете ли, люблю вечерком на природе погулять. Здесь воздух лесной, первозданный... Дышишь им, не надышишься.

«Гуляете? Вот и продолжайте гулять!» – хотел я выставить его за калитку, но передумал и промолчал. Правы блуждающие глаза, чего я один в потемках сижу? Пусть и этот посидит. Лишь бы серную кислоту пить не предлагал. И сочувствовать не стал.

Я поднял голову и посмотрел, как метеоры чиркают по небу. По красоте зрелища метеоритному дождю далеко до фейерверка, но по степени восприятия нет явления грандиознее.

– Гости прибывают, – сказал Карла.

– Видел я ваших ряженых... – буркнул я, решившись-таки вступить в разговор. Лишь бы он не свернул на больную тему. – Одно непонятно, они что, пешком сюда добираются?

– Зачем пешком? Их транспортные аппараты стоят за гостиницей.

– Куда же они их ставят? – удивился я. – Там места нет.

– Вы меня не поняли, – мягко поправился Карла. – Аппараты гостей уже давно стоят. А гости только прибывают.

Шарада какая-то, решение которой не укладывалось в голове.

– Вы хотите сказать, что аппараты прибыли раньше гостей?

– Именно.

– Каким же это образом? – оторопел я.

– Технология отражений, – сказал Карла и выразительно посмотрел на небо, где метеоритный поток Леониды продолжал бороздить небо.

Я тоже посмотрел на небо, но представить, что в виде метеоров на Землю прибывают галактические гости, не получилось.

– Технологию отражений трудно объяснить в мире, где официальная наука утверждает, что скоростей выше скорости света не существует, – развел руками Карла.

– По-вашему, Эйнштейн не прав?

– Эйнштейн также утверждал, что все в мире относительно, – обтекаемо ответил Карла. – И это в равной степени касается утверждения, что выше скоростей света быть не может. Кстати, в вашем мире уже появилось опровержение этому постулату, известное как казус Бескровного.

– Чего – бескровного? – переспросил я. – Вторжения?

– Не чего, а кого. Бескровный – это фамилия.

– А это еще кто? Непризнанный физик?

– Нет. Обычный писатель-фантаст.

– Ах, фантаст... Такой нафантазирует...

–...Сказал уфолог, – с пространной улыбкой заметил Карла. – Напрасно иронизируете, в казусе нет никакой фантастики, в нем может разобраться даже школьник, знакомый с азами геометрии.

– Да ну?! – фыркнул я. Задел он меня за живое.

– Нуда, – снисходительно парировал Карла. – Представьте, что вы сидите под открытым ночным небом, сияет полная Луна, а в руках у вас лазерный фонарик. Представили?

– Что-то не получается. Особенно открытое ночное небо.

– Надеюсь, с элементарной геометрией у вас получше, – не остался в долгу Карла. – Итак, вы включаете фонарик и резким движением проводите лучом по небу, пересекая серп Луны. В задаче спрашивается, с какой скоростью скользнет по поверхности Луны зайчик лазерного луча?

– С какой скоростью? – Я пожал плечами. Ироничного тона Карле я прощать не собирался и ответил тем же: – Это зависит от того, полная Луна или виден только ее серп.

– Луна или Месяц не имеет никакого значения, так как подразумевается небесное тело, – поморщился Карла. Шутки он не принял. – Попробуйте все-таки подойти к решению задачи серьезно. Даю вам условия задачи: луч света достигает Луны за одну секунду; угол, под которым вы мазнули по небу лазерным лучом, равен шестидесяти градусам; время, за которое вы провели лучом по небу, составляет одну десятую секунды. Итак, какова скорость скольжения зайчика лазерного луча по поверхности Луны?

– Мазнуть лучом по небу за одну десятую секунды? – не поверил я.

– На самом деле это произойдет еще быстрее, – пояснил Карла. – Спринтер пробегает сто метров за десять секунд. Значит, один метр он преодолевает за одну десятую секунды.

– Но я не спринтер.

– Но и ваша рука не преодолевает метр, вы всего лишь резко двигаете кистью. Кстати, и луч света преодолевает расстояние до Луны чуть больше, чем за секунду, но для упрощения решения задачи мы берем ориентировочные цифры, близкие по значению к реальным. Итак?

Я подумал, но ничего путного в голову не пришло.

– Хорошо, – понял меня Карла. – Даю подсказку. Построим равносторонний треугольник, одной стороной которого будет луч, ушедший в небо в начале движения руки, второй стороной – луч в конце движения руки, а третьей – отрезок между этими лучами, проходящий по поверхности Луны. Итак, какова скорость движения зайчика лазерного луча по поверхности Луны, если боковую сторону треугольника квантовый луч проходит со скоростью света за одну секунду, а такое же расстояние по основанию треугольника зайчик лазерного луча преодолевает за одну десятую секунды?

Я подумал, и волосы на голове зашевелились.

– В десять раз выше скорости света?!

– Именно. – Карла был сама невозмутимость.

Я попытался найти ошибку в решении задачи, но ее не было. Мало того, в голову пришла совсем уж откровенная дичь.

– А если на пути луча будет Марс?!

– Юпитер, Сатурн, Альфа Центавра, иная галактика, в конце концов, – продолжил за меня Карла. – Скорость движения лазерного зайчика будет постоянно возрастать, так как время движения вашей руки величина постоянная, равная одной десятой секунды. Именно этим эффектом мы пользуемся для перемещения в многомерном пространстве, чтобы затем проявиться в трехмерном.

Карла по-доброму смотрел на меня, как многомудрый учитель на первоклассника, и снисходительно улыбался. Я растерянно повел головой, понял, что рот у меня открыт от изумления, и поспешно закрыл его, вспомнив, что говорила Лия о выражении моего лица в подобной ситуации. Тому, что Карла выдавал себя за пришельца, я не придал значения – завтра меня ждет встреча с толпой таких же «пришельцев». Другое поразило, и это было переворотом в понимании некоторых устоявшихся стереотипов в уфологии.

– Теперь понимаю, каким образом летающие тарелки совершают немыслимые ускорения, а затем исчезают из поля зрения...

– Вот видите, – улыбнулся Карла, – все так же просто, как неевклидова геометрия.

– Ну, да! – возмутился я. – Неевклидову геометрию понимают разве что несколько десятков математиков...

– Глупость какая! – рассмеялся он. – Суть неевклидовой геометрии может понять даже школьник. Это геометрия двумерных пространств, искаженных в трехмерном мире.

– Опять школьник? – покачал я головой. – А для меня что-то заумно...

Карла снисходительно улыбнулся.

– Иначе, геометрия «неправильных» – выпуклых, вогнутых, выпукло-вогнутых и тому подобных – поверхностей трехмерных тел, – сказал он. – Простейшим примером такого двумерного пространства является поверхность шара, то есть плоскость, искаженная в трехмерном пространстве. Если посмотреть на глобус, то на нем прекрасно видно, что меридианы, являясь окружностями в трехмерном мире, в то же время относительно поверхности Земли – прямые линии. То есть те самые ПРЯМЫЕ, которые на экваторе ПАРАЛЛЕЛЬНЫ, а на полюсах ПЕРЕСЕКАЮТСЯ!

Рот у меня приоткрылся от изумления.

– И... и это все?

– Все. Вам понятно?

– Понятно...

Я закрыл рот. Действительно, такое даже школьник поймет. Как и сверхсветовую скорость.

– Рад за вас, что кое-что начинаете понимать, – кивнул Карла. – Шире надо мыслить, шире!

– Как вы? – натянуто поинтересовался я. Не переношу менторских нравоучений.

– А почему бы и нет? – пожал плечами Карла.

– Может быть, когда-нибудь я буду думать так, как вы думаете, но пока я думаю так, как я думаю, – отрезал я.

Карла внимательно посмотрел на меня и неожиданно рассмеялся.

– Вообще-то я был против, чтобы вам посылали приглашение, но теперь вижу – вы нам подходите.

– Кому это – вам? – глухо спросил я. Не все, но кое-что заявление Карлы поясняло. Напрасно я отдавал свое удостоверение шефу – здесь обо мне знали чуть ли не всю подноготную. И Пояркова опасаться нечего, никого из его группы в Бубякино не предвидится.

– Со временем узнаете... – продолжая улыбаться, проговорил Карла, но у меня от его улыбки мурашки пробежали по коже. Ничего страшного в улыбке не было, наоборот, она была доброй, располагающей. Другое ошеломило – оказывается, кто-то имел на меня какие-то виды. Ничего себе – погулять на праздник съездил...

Карла внезапно перестал улыбаться и наклонил голову, будто прислушиваясь к вшитому в воротник клетчатого пиджака динамику.

– М-да... – расстроился он. – Опять приходится прерывать разговор. Вызывают.

– В двести второй номер? – хорохорясь, не преминул уколоть я. По моим сведениям, сейчас в этом номере распивали серную кислоту.

– Нет, – покачал головой Карла, вставая из-за стола. – В восемьсот шестьдесят седьмой. – Ни тени улыбки не было на его лице. – Всего вам доброго, – пожелал он, приподнял на прощание шляпу, развернулся и, сильно косолапя, зашагал к калитке.

На мгновение я онемел, и понимание, что кто-то пытается меня использовать в непонятных целях, отошло на второй план. Восемьсот шестьдесят седьмой нумер, насколько помню со слов Дормидонтовны, был забронирован за Лией.

– Карла Карлович!.. – окликнул я в спонтанном порыве.

– Да? – обернулся он у калитки.

«А мне с вами можно?» – хотелось спросить, но гортань пережало, и я не мог вымолвить ни слова. Я с натугой сглотнул, гортань отпустило, но спросил вовсе не то, что хотел.

– Насчет сверхсветовых скоростей... – промямлил я, сам не зная, почему задаю именно этот вопрос. Все равно как если бы спросил, смальцем или дегтем смазывает он свои сапоги. То есть ботинки.

– Спрашивайте. – Карла Карлович был сама любезность.

– Если скорость квантового зайчика так легко просчитывается, то почему этот эффект называется казусом?

– Потому, Сергей Владимирович, что это скорость не движения материальных частиц, а перемещения отражений.

Я машинально покивал, хотя ничего не понял. Какая-то тарабарщина... Чем движение отличается от перемещения? Да и не интересовала меня никакая скорость: ни световая, ни гиперсветовая. В равной степени, как и чем он смазывает свои ботинки и смазывает ли. Интересовало только, зачем его вызывают в восемьсот шестьдесят седьмой номер гостиницы.

Карла внимательно посмотрел мне в глаза, вздохнул.

– Вы сегодня устали, Сергей Владимирович, – проговорил он тихим размеренным голосом. – Столько событий произошло... А завтра предстоит не менее напряженный день. Советую хорошенько выспаться. – Он снова приподнял шляпу. – Спокойной ночи.

Карла развернулся, открыл калитку и утиной походкой, вперевалку, зашагал к гостинице.

– И вам спокойной ночи... – пробормотал я. Веки внезапно налились свинцом, и я почувствовал, что хочу спать. Настолько сильно, что язык едва ворочался. Гипнотизер он, что ли?

Глава восьмая

Разбудило меня пение петуха. Не открывая глаз, я сладко потянулся. Конкретно сон ничем не запомнился, но после него осталось ощущение чего-то светлого, радужного, и настроение было прекрасным. Сегодня выходной, можно понежиться в постели, забыть на время о шефе, о диссертации, об Алатойском диве... Полежу немного, затем встану и позвоню Мишке. Сходим на пляж, попьем пива в летнем кафе, а там...

Петух снова прокукарекал, причем так громко, будто находился у меня на лоджии.

– Цып-цып... – сказал кто-то неподалеку, и я недоуменно открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомой комнате, белые занавески на окнах колыхались от утреннего ветерка, и чей-то знакомый голос со двора приговаривал:

– Клюйте, клюйте, нескоро еще кукурузки удастся отведать...

Голос сопровождался дробным стуком по земле отнюдь не цыплячьих клювов.

Я вспомнил, где нахожусь, узнал голос Кузьминичны, вспомнил вчерашнюю фантасмагорию в деревне Бубякино, вспомнил Лию... И радужное настроение сменилось меланхолией.

М-да... Выспался я хорошо, как и предрекал Карла, но что меня ждет сегодня?

Спустив ноги с кровати, я поискал глазами тапочки, вспомнил, что не доставал их из чемодана, махнул рукой и босиком прошлепал в ванную комнату. Пол здесь теплый, с подогревом. Докатилась-таки цивилизация и до российской глубинки. Точнее, до деревни Бубякино, так как в Мщерах признаков цивилизации по-прежнему не наблюдалось.

Почистив зубы, побрившись и приняв душ, я долго рассматривал себя в зеркале. Зеленоватый оттенок кожи не исчез, зато в свете ртутного лампиона, установленного в ванной комнате, пропала импозантность экзотического загара, и я был похож на ожившего покойника. Странно, вчера в этом же зеркале и при том же освещении я казался себе совсем другим... Сбылись мои опасения: синим, как местный картофель, я не стал, зато позеленел. Невеселая перспектива прожить в таком виде всю оставшуюся жизнь Я расстроился, но ничего уже изменить было нельзя. В конце концов, некоторым похуже в миру приходится... Перед глазами возник образ Лии, но не жалость к ней шевельнулась в сердце, а нечто теплое и нежное. Такое, чего я раньше никогда не испытывал, и это примирило меня с зеленоватым оттенком кожи.

Вернувшись в комнату, я застыл на пороге в недоумении. Что-то в комнате изменилось в мое отсутствие, но вот что? Кровать, смятая постель, шкаф, прикроватная тумбочка, стол с лежащими на столешнице закрытым ноутбуком и цифровым фотоаппаратом, окно, задернутое занавесками, расшитыми красными петухами... Вроде бы все как было... Что же тогда мне померещилось? Стоп! Когда я проснулся, занавески были чисто белыми! Неужели Кузьминична поменяла занавески, пока я был в ванной? Так они и вчера были расшиты петухами...

Я вспомнил разбудивший меня петушиный крик и голос Кузьминичны, приговаривавший «цып-цып», и все встало на свои места. Паранормальные места. Н-да, Сережа свет Владимирович, прав Поярков, отпустивший на заседании ученого совета насмешливую реплику в адрес шефа: «Если факты противоречат теории, но вы продолжаете в нее верить, значит, вы – уфолог». Пора отбросить скепсис, пытаясь разумно объяснить происходящее в Бубякино, и воспринимать все как есть, какой бы фантасмагорией это ни казалось. Лишь бы не сбрендить.

Подойдя к окну, я потрогал занавески. Обычные, льняные, обычная вышивка крестиком. Мулине, кажется. Вот и не подвинься рассудком после этого.

– Сергий свет Владимирович, – протяжно позвала со двора Кузьминична, – завтракать не изволите?

– Изволю, – хмуро бросил я в окно, не отодвигая занавесок. – Сейчас буду.

Со стороны гостиницы доносился неясный гомон, однако я все равно не стал отодвигать занавески и выглядывать. Так или иначе, увижу, что там делается. Праздник, как-никак. Начинается.

Я оделся, посмотрел на фотоаппарат, решая, брать или не брать его с собой. Решил не брать. Снимками никого не убедишь, а если снова получатся одни кукиши, то осмеют так, что вовек не отмоешься. Пояркова вообще ни в чем не переубедишь, даже если приведешь к нему настоящего зелененького пришельца с глазом на пупе. Да и пришельца жалко – от одного взгляда Пояркова, не верящего в зеленых человечков, сдохнет, как от проклятья Василия-тракториста.

– С добрым утром, Сереженька, – приветливо поздоровалась Кузьминична, как только я показался на крыльце.

– И вас также, Кузьминична! – кивнул я и постарался изобразить на лице улыбку. Если на душе пасмурно, нечего людям портить настроение.

На Кузьминичне был праздничный сарафан и новый цветастый платок, завязанный, как и положено, на подбородке. На дорожке к калитке кое-где виднелись не склеванные петухами зерна кукурузы.

Я перевел взгляд на Луна-парк. По территории увеселительного городка вразвалку бродили немногочисленные пришельцы самых экзотических видов, вяло перебрасываясь короткими репликами. Из аттракционов работала лишь небольшая карусель, медленно, с поскрипыванием вращавшая пустые подвесные сиденья, и только на одном из них одиноко сидел неопределенной формы пришелец фиолетового цвета с желтыми пятнами, как огненная саламандра. Голова и конечности пришельца безвольно свисали, покачиваясь, как у тряпичной куклы. Еще один манекен, по определению Карлы. Но, в отличие от Дормидонта и Дормидонтовны, пьющий манекен. Судя по вчерашнему разговору блуждающих глаз, гости, в преддверии праздника, хорошо погуляли и начнут выбираться из гостиницы не раньше полудня. Ве-еселый праздник...

– Прошу к столу, Сереженька! – радушно предложила Кузьминична. – На завтрак у меня творожная запеканка с бздыней.

– Что ж вы, Кузьминична, говорили, что у вас пришельцев не бывает? – сказал я, усаживаясь за стол.

– Это где вы, Сергий свет Владимирович, пришлецов увидели? – безмерно удивилась Кузьминична.

– Как – где? – в свою очередь удивился я. – Вон, возле аттракционов.

Кузьминична обернулась, посмотрела, пожала плечами.

– Какие это пришлецы? Это все нашенские... Если и есть тут кто из пришлецов, так это вы, Сергий свет Владимирович.

В глазах Кузьминичны заплясали смешливые искорки, как будто выражение моего лица стало глупым. Но зубы у меня были плотно стиснуты, а рот закрыт. Научился кое-чему. Адаптируюсь...

Я молча пододвинул к себе тарелку с запеканкой и принялся есть. Как и все блюда Кузьминичны, запеканка оказалась отменной. Правда, вчера вечером я вкуса не ощущал, но уверен, что и ужин был вкусным.

Вдоль штакетника с деловым видом протрусил Барбос, приостановился и, приняв охотничью стойку, посмотрел в сторону соседнего коттеджа. Затем изменил направление, подбежал к калитке у коттеджа Василия и принялся что-то обнюхивать. Я присмотрелся и увидел, что в ложбинке под забором лежит Василий.

– Не трогай его, Барбос! – прикрикнула на пса Кузьминична. – Не мешай человеку отдыхать! Всю ночь, бедолага, куролесил...

Бар и Бос выразительно посмотрели на Кузьминичну, вразнобой презрительно фыркнули, и пес потрусил дальше.

«Человеку...» – повторил я про себя. Учитывая необычные способности жителей деревни, с которыми мне довелось встречаться, единственным нормальным человеком был я. Или наоборот – я тут единственный нечеловек? С точки зрения местных жителей я никак не вписывался в понятие человека: мухоморов не ел, красных петухов полотенцем не ловил, а если бы послал кого-нибудь по конкретному адресу, то этот кто-нибудь направился бы куда сам пожелает, а не по указанному маршруту.

За завтраком мы не разговаривали, хотя меня так и подмывало спросить, не заходила ли Лия. Я ел молча, а Кузьминична, по своему обыкновению, сидела напротив и, подперев ладонью щеку, смотрела на меня умильным взглядом любвеобильной нянечки, встретившей своего воспитанника после долгой разлуки. Как мне почему-то казалось, в глазах у нее была толика сочувствия. Или только казалось?

Я доел запеканку, выпил кружку киселя из ежевики, а пирогов с черникой есть не стал. Хватит с меня верескового меда.

– Спасибо, Кузьминична, – сказал я. – Как всегда, было очень вкусно.

Кузьминична вздохнула, встала из-за стола и принялась убирать посуду. Все-таки я не ошибся, было в ее глазах сочувствие. Ждала, наверное, что спрошу о Лие.

– Обед я готовить не буду, – сказала Кузьминична, – вас, Сереженька, в Луна-парке накормят. Но на всякий случай пироги на столе оставлю. – Кузьминична прикрыла пироги полотенцем и аккуратно подоткнула его под блюдо. – Вдруг сладенького захочется?

Она посмотрела на меня многозначительным взглядом, и я понял намек: вдруг с Лией придем? Но я не собирался развивать эту тему.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил я и встал. – Вам помочь убрать со стола?

– Идите уж, – отмахнулась Кузьминична. – Вас ждут...

Конец фразы, кто меня ждет, она, неожиданно стушевавшись, неловко проглотила, развернулась и ушла с грязной посудой в дом. В то, что меня ждет отнюдь не Лия, было понятно из поведения Кузьминичны. Кто же тогда и почему ждут во множественном числе? Ничего определенного, кроме сакраментальной фразы «Вас ждут великие дела», в голову не приходило. Если в средние века мушкетеров действительно ждали великие дела, то в наше время поход во славу великих дел, как правило, заканчивается тривиальным мордобоем. Таких великих дел мне не хотелось. Если за дело, серьезное дело, то, естественно, можно дать в морду. Но самому получать?! Увольте.