Текст книги "Искатель, 2010 №6"

Автор книги: Денис Чекалов

Соавторы: Виталий Забирко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Здесь какая-то мистификация! Одного не понимаю – зачем?

Карла тяжело вздохнул, отложил последний бутерброд.

– Никакая это не мистификация, – устало сказал он. – И не надо искать какой-то иной смысл. Обычное увеселительное мероприятие. День Пришельца. И все. Больше ничего. Понятно?

– Не верю!

– Да-а... – раздумчиво протянул Карла. – Почему вы отказываете пришельцам в том, в чем сами грешны?

Вопрос был риторический, и я промолчал, ожидая продолжения.

– Хорошо, попытаюсь объяснить более доходчиво. Допустим, что где-то на экваторе существует прекрасный необитаемый остров Тимбукту, в прибрежной зоне которого с незапамятных времен живет племя разумных крабов и тысячи лет ни сном ни духом не знает о человечестве. Но вот в середине двадцатого века на остров высаживаются дельцы от туристического бизнеса, строят несколько фешенебельных отелей, и на Тимбукту начинается паломничество туристов. Естественно, что на литоральном дне начнут появляться бутылки, пробки, пластиковые пакеты, оторванные крючки, грузила и прочий мусор человеческой цивилизации. Что, по-вашему, будут думать об этих вещах разумные крабы? Что они будут думать о пенных струях, возникающих над их головами от проносящихся скутеров, что они будут думать о дайверах, ныряющих на дно и уносящих в неизвестность соплеменников? Не прослеживаете аналогию?

Я сидел, стиснув зубы, и чувствовал, как к лицу приливает кровь. Наверное, я сейчас по цвету не уступал минотаврам. Разве что дым из ушей не шел. Уел меня Карла, дальше некуда.

– То есть вы хотите сказать, – кивнул я в сторону компании ка-кадуоидов, – что для них космос – как для нас океан?

– Где-то так. В первом приближении, – согласился Карла и принялся доедать последний бутерброд.

– Да, но вы забыли об одном, – нашел-таки я небольшую лазейку в его построениях. – Сейчас в любой курортной зоне находятся два-три эколога, которые следят за чистотой окружающей территории. В их задачу также входит научная работа по составлению кадастров обитателей моря и прибрежной зоны.

– Угу... – покивал Карла, дожевывая бутерброд. – Но, заметьте, этих экологов два-три на сотни тысяч туристов, которым наплевать, разумны ли крабы в прибрежных водах острова Тимбукту.

Последний довод меня сразил.

– И вы один из таких экологов...

Карла вздохнул, развел руками. Затем допил кофе, нахлобучил шляпу, взял трость, поставил, оперся о набалдашник руками и внимательно посмотрел мне в глаза. Сидел он на подлокотнике кресла, наши лица были на одном уровне, и я наконец по-настоящему смог оценить гипнотическую силу его глаз.

– У меня осталось еще десять минут свободного времени, – тихо сказал он. – Спрашивайте.

Я понял, какого вопроса он ждал. И он понял, что я понял.

– Скажите... – хрипло выдавил я и отвел глаза. – Лия... Она тоже пришелец?

Карла невесело хмыкнул.

– Вы сами-то на себя давно в зеркало глядели?

– Сегодня утром... – пробормотал я в сторону.

– Теперь и вас можно принять за пришельца, – заметил Карла. – А если серьезно, то скажите, Сергей Владимирович, имеет ли для вас какое-то значение, инопланетянка Лия или нет?

Я не ответил. Он был прав. Никакого значения, кто такая Лия, для меня не имело. Она появилась в моей жизни, и это единственное, что имело значение. Я почувствовал, как кровь снова приливает к моему лицу. Кажется, я научился краснеть. Не только зеленоватый оттенок кожи передала мне Лия...

– Во Вселенной много рас, – начал пояснять Карла, – самого широкого диапазона форм жизни: от органической до кристаллоидной и плазмоид ной. На нашем празднике присутствуют в основном представители органической жизни, причем восемьдесят процентов пришельцев принадлежат к одной расе, по своим биологическим характеристикам отдаленно напоминающей земных общественных насекомых. У них двойной праздник, поскольку здесь находится их будущая Царица...

– Сказки решили сказывать? – перебил я. – Будущая царица... Го есть царевна? А когда прибудут принцы, волшебники, гномы, злые колдуны? Или они уже здесь?

– Это не сказки, – покачал головой Карла. – И Царица – это не титул, а биологическая сущность представителя расы. Не могу же я называть ее Маткой, по аналогии с пчелами? Неэстетично по отношению к разумной расе, вы не находите?

Я неопределенно пожал плечами.

– И что Царевне здесь понадобилось?

– Как вы знаете, общественные насекомые на Земле представляют собой тупиковую ветвь развития, и они многие миллионы лет существуют в одном и том же состоянии, не эволюционируя. Так, например, муравейник позднего девона мало чем отличается от современного муравейника. У разумной расы, о которой мы ведем речь, эволюция вида и развитие их цивилизации решается весьма оригинальным образом. Молодая царевна прибывает на планету, где имеется разумная жизнь, знакомится с ее обитателями, а затем, когда возвращается восвояси, начинает репродуцировать особей, похожих на представителей той расы, с которой она познакомилась. Посмотрите на эскорт-свиту Царевны, – Карла указал на какадуоидов, затем на минотавров. – Думаете, это представители разных цивилизаций? Вовсе нет. Это репродуктанты других цариц.

Я посмотрел на минотавров, сравнил с какадуоидами. Ничего общего между ними не было. Разве что, но и то со слов Карлы, отсутствие половых признаков.

– Так у них что, не одна Царица? – удивился я.

– Естественно. Цивилизация большая... Кстати, и на Земле во многих муравейниках и термитниках имеется по нескольку цариц.

– Значит, здесь состоится свадьба?

Карла рассмеялся.

– Не в вашем понимании!

– А что же тогда – случка? – рассердился я.

– Фи, Сергей Владимирович, – поморщился Карла, – как так можно... Никаких торжественных обрядов, никакого официоза, даже намека на оглашение того, что вы подразумеваете. Это таинство, и свита Царевны относится к нему как к священнодействию. Не советую оскорблять пошлыми намеками ее высочество в их присутствии.

Я снова глянул на минотавров. Эскорт-свита ее высочества, которая здесь станет ее величеством. Копыта нижних конечностей у них были поувесистей башмаков спецназовцев. Если эскорт-свита вспылит, переломом ребер не отделаешься. В кашу затопчут.

Хамский вопрос: «А меня что, пригласили сюда свечку держать?» – застрял в горле, и я пошел на попятную.

– Ладно, извиняюсь. Но увидеть ее можно?

– Вы уже ее видели, – сказал Карла, глядя мне в глаза, и в его зрачках что-то мигнуло. – И не только. Даже общались.

Меня словно по голове ударили и шестидюймовыми гвоздями пришпилили к пластиковому креслу.

– Прошу прощения, – извинился Карла, – но мне пора. Дела, знаете ли, ждут. – Он соскользнул с подлокотника кресла, встал на ноги и приподнял шляпу. – Всего вам доброго. Развлекайтесь.

Его слова влетали мне в одно ухо и вылетали из другого, абсолютно не задевая сознания. Перед глазами стояла странная панорама чужой планеты: сумеречное грязно-зеленое небо, бугристая равнина с фиолетовой травой, по которой неприкаянно бродили красные, как раки, минотавры и самые обыкновенные люди. Люди все были на одно лицо. Мое лицо. Мои репликанты, кровь от крови. Разве что без половых признаков.

Что за сказку мне рассказал Карла? Сказка ложь, да в ней намек... Неужели он намекал, что именно меня выбрали самцом-производителем для?!.. Язык не поворачивался матерно обозвать Лию. Не было у меня злости на нее, душу заполняло чувство горечи о невосполнимой потере. Наверное, то же самое ощущают самцы-муравьи, которые погибают после оплодотворения муравьиной Царевны. Не будет больше счастья в их жизни, а значит, нечего жить. Не имеет смысла.

Глава девятая

Под разудалую мелодию о прекрасной маркизе на территорию Луна-парка в обнимку вошли Василий-тракторист и безмерно волосатый, как копенка сена, пришелец, недавно чаевничавший с дедом Дормидонтом и бабой Дормидонтовной. Левой рукой Василий покровительственно обнимал низенького пришельца за плечи, в правой нес двухлитровую бутыль с мутным самогоном, заткнутую облущенным кукурузным початком. Пришелец правой рукой обнимал Василия за пояс, левой размахивал в такт музыке, а средней, торжественно выставив перед собой, сжимал граненый стакан. Этакий абориген острова Тимбукту, заполучивший в руки священный амулет человеческой цивилизации.

Я все видел, все слышал, но ничто не затрагивало меня, проплывая мимо сознания. Будто бы в Луна-парке показывали трехмерное кино, до которого мне, стороннему наблюдателю, не было никакого дела.

– Привет, сосед! – радостно приветствовал меня Василий, подходя к столику. – Чего грустишь?

Он водрузил бутыль на стол и хлопнул меня по плечу. Хлопнул от души, не скупясь; меня тряхнуло, и я с горечью осознал, что никакой я не сторонний наблюдатель, а самый что ни на есть реальный участник трехмерного кино. Не рядовой статист, но и главной роли не играл. В лучшем случае третьестепенный персонаж.

– Чему радоваться? – вздохнул я.

– Вот те на! – неподдельно изумился Василий. – Как это – чему? Праздник же!

– Кому праздник, а кому... – поморщился я.

– Всем праздник! – бескомпромиссно заявил Василий. – Все должны веселиться. – Он выпятил грудь и окинул присутствующих в летнем кафе орлиным взором. – Гуляют все!!! – рявкнул он.

Со стороны пришельцев послышались одобрительные возгласы. Они прибыли на свой праздник, и каждый веселился в соответствии со своим инопланетным менталитетом. Кто пил чужие эмоции, кто втыкал в бутафорские головы кухонные секачи, кто с «выкидоном» отправлялся в не очень «Далекий Космос» с карусели. А может быть, и в очень далекий.

– Садись! – приказал Василий волосатому пришельцу.

Пришелец закивал, заулыбался, но не понял, что надо делать. Тогда Василий выдвинул пластиковое кресло и, надавив на плечо пришельца, усадил его.

– Стакан поставь, – сказал Василий, так как волосатик по-прежнему держал стакан на весу перед собой.

Волосатик снова не понял, но усиленно закивал.

– Ишь, что с тобой дед с бабой сотворили, – вздохнул Василий, отобрал стакан и поставил на стол. – Чаю опился, ни бельмеса не соображает, – сказал он мне и, повернувшись в сторону гостиницы, ехидным голосом громко передразнил: – Чай не пил – и нету сил! – Снова посмотрел на волосатика и сокрушенно добавил: – Чай попил, совсем ослаб... Ничего, сейчас мы тебя полечим.

Василий сел, откупорил бутыль и аккуратно, необычно твердой для алкоголика рукой, налил полный стакан.

– Пей! – приказал он, всучил стакан в среднюю руку пришельца и потыкал большим пальцем себе в рот. Красноречивый жест оказался действенней, чем устный приказ.

Волосатый пришелец посмотрел на стакан, на Василия, закивал, улыбнулся и залпом выпил. Да так и застыл со стаканом у рта. Вечно прищуренные глазки, распахнувшись во всю ширь, округлились, бритое лицо побагровело, улыбка превратилась в оскал, волосы на теле встали дыбом, и пришелец из аккуратного стожка превратился в неопрятную копну.

– Ты его не отравил? – осторожно поинтересовался я.

– От нашенского самогона еще никто не окочурился! – отмел мои подозрения, как несостоятельные, Василий. – Лучшее лекарство от всех болезней!

Он с усилием разогнул среднюю руку пришельца, положил ее на стол и вынул пустой стакан из окостеневших пальцев.

– Он пришелец, – покачал я головой, – и его метаболизм может отличаться от человеческого.

– Кто это пришлец?! – изумился Василий, наливая в стакан очередную порцию. – Он? Да это наш человек! Видел, как дозу лихо принял? Свой парень в доску!

«Свой парень» жутко передернулся, с вздыбившихся волос посыпались искры электростатических разрядов. Запахло озоном и паленой шерстью.

– Во, видишь?! – упрекнул меня Василий в незнании метаболизма пришельца. – Нормальный мужик. – Он пододвинул полный стакан ко мне. – Твоя очередь!

Я с сомнением посмотрел на стакан, на пришельца. Волосатик потихоньку приходил в себя, и хотя застывшие в шоке лицевые мышцы продолжали держать улыбку в оскале, а волосы на теле еще топорщились, электростатические разряды пощелкивали гораздо реже, да и в глазах начинала проявляться осмысленность. Однако оптимизма мне это не добавило.

– Спасибо, нет, – отказался я.

– Ты уверен? – нахмурил брови Василий.

– Абсолютно.

Против ожидания, Василий не возмутился, не стал интересоваться, уважаю ли я его, и в драку не полез.

– Нам больше будет, – пробурчал он и посмотрел на волосатика. – Правильно я говорю?

Пришелец неуверенно кивнул.

Василий шумно выдохнул, взял двумя пальцами стакан и опрокинул самогон в себя. На мгновение он застыл, и мне показалось, что сейчас с ним произойдет то же самое, что и с волосатым пришельцем. Глаза вылезут из орбит, белокурые волосы встанут дыбом, и в них загуляют электростатические разряды. Но ничего подобного не произошло – организм у тракториста был крепким, тренированным, а метаболизм перестроен исключительно на потребление алкоголя. Василий аккуратно поставил стакан на стол, посмотрел на меня, на пришельца и так зычно выдохнул крепким перегаром, что, поднеси к его рту спичку, можно было бы увидеть огнемет в действии.

– Ай, хорошо... – просипел он. – Вот это я понимаю – праздник... – Он повернулся к бару. – Человек!

– Чего изволите-с? – отозвался бармен.

– Соленых огурцов и квашеной капусты!

– Сей момент!

«Интересно, – подумал я, – а если бы Василий шашлыки заказал, стал бы бармен махать секачом? Вдруг под личиной Василия скрывается какой-то упырь? Не может нормальный человек, пусть и сельский тракторист, столько самогона пить...» Я представил, как секач бармена втыкается в голову Василия, тело оплывает, и на его месте появляется некто несуразный с сосательным хоботком, расширяющимся в виде воронки, приспособленной лишь для потребления самогона. Мне стало жаль Василия, и я прекратил фантазировать.

Крылатой тенью над нами скользнул птеродактиль Ксенофонт и уселся на металлическую ограду напротив столика.

– Деревенщина ты, Василий! – каркнул он. – Нет чтобы, как люди, заказать чистенькой, как слеза, водочки, да под крабов, да под черную икорочку... Сегодня же все задарма!

Василий уничижительно посмотрел на птеродактиля.

– Ни черта ты, ископаемое, в русской душе не понимаешь, – снисходительно изрек он. – Это тебе не мухоморы жрать.

– А чего в ней, русской душе, понимать? – возмутился птеродактиль Ксенофонт. – Наливай да пей!

К столу подплыли, покачиваясь в воздухе, три красных глаза. Смотрели они в разные стороны, мигали не в такт, и было понятно, что они на хорошем взводе. Повеяло чем-то химическим, не то соляной кислотой, не то хлором.

– Хорошо тут у вас... – задушевно начали они и икнули, уронив на землю едкую слезу. Земля задымилась. – Можно присоединиться?

– Можно-то оно можно, – согласился Василий, – только где дружков своих, голубенькие глазки, потеряли?

– Они серной кислотой заливаются, – пояснил я, указав на стойку.

– А вы чего ж? – спросил Василий у красных глаз. – Серная кислота не по нутру?

– У нас от-т серной кислоты изжога, – снова икнули красные глаза. – Самогону хочется...

– Я-то не против, – вздохнул Василий, – но вы стакан оккупируете, а нам как пить?

– А ты представь, что там будем не мы, а вишенки, – заканючили глаза.

Василий задумался, пытаясь представить.

– Так как, а? – с надеждой вопросили красные глаза.

– Представить-то я могу... – раздумчиво проговорил Василий. – Но могу и проглотить. Как вишенки.

– Гы-гы! – затрясся от смеха птеродактиль Ксенофонт, и сеть металлической ограды под ним зазвенела. – Представляю, как глазки будут выбираться через... В общем, воспользуются черным ходом.

Волосатый пришелец заулыбался и принялся кивать. Красные глаза содрогнулись.

– Не нравится? – ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт. – Вам нравится только во тьме блудить! Кстати, в желудке тоже темно!

– Не блудить, а блуждать, – обидчиво возразили глаза.

– Да какая разница! Что блуждающие глаза, что блудливые...

– На себя посмотри, пережиток прошлого! Палеонтологическая окаменелость!

– А ну тихо! – оборвал перепалку Василий. – У нас праздник, а вы что тут устраиваете?

– Он первый начал... – пробурчали красные глаза и снова уронили на землю жгучую слезу.

– Цыц! – гаркнул Василий. – А то как пошлю всех!..

Он спохватился и прикрыл рот ладонью.

Я поежился, представив, куда он может послать и что из этого может получиться. Повторно дрогнули красные глаза, ограда под птеродактилем Ксенофонтом испуганно звякнула, и на землю глухо шлепнулась увесистая лепешка помета. Только волосатый пришелец продолжал улыбаться и кивать.

К счастью, подоспел бармен с подносом.

– Прошу, – сказал он и выставил на стол уродливую глиняную миску с квашеной капустой, расписное фарфоровое блюдо с солеными огурцами и три пустых стакана. – Желаете еще чего-нибудь?

– Благодарствую, – благодушно пробасил Василий. – Со стаканами ты особенно угодил... Больше ничего не надо.

– Приятного потребления-с! – в меру угодливо пожелал бармен и удалился.

– Вот это дело, – удовлетворенно заметил Василий и принялся разливать по стаканам самогон.

Как только он наполнил один стакан, красные глаза тут же нырнули в него и довольно забулькали, разбрасывая брызги по столу.

– Никакого уважения к компании, – поморщился Василий. – Нет чтобы подождать, чокнуться...

Он налил в остальные три стакана, один подвинул к волосатому пришельцу, второй мне, а третий, граненый, взял сам.

– Пропускаю, – сказал я.

– В себя? – с надеждой полюбопытствовал Василий.

– Мимо себя, – уточнил я.

– Эх, что за праздник с трезвенниками... Одно расстройство, – вздохнул Василий и повернулся к пришельцу: – А ты будешь?

Волосатик заулыбался, закивал, но стакан в руки не взял.

– Тебя как звать-то? – поинтересовался Василий, вставляя ему в среднюю руку стакан.

Пришелец посмотрел на меня, на Василия и наконец-то изрек:

– Здесь меня назвали свет молжовый! Класиво, да?

– Моржовый? – серьезно переспросил Василий.

Пришелец закивал, лучась довольной улыбкой.

– Холод, значит, любишь... – сказал Василий. – Чукча, что ли? Пришелец кивал и улыбался.

– А я думал, абориген острова Тимбукту... – пробормотал я.

– Что ты сказал? – переспросил Василий.

– Да так... – смешался я. – Мысли вслух вырвались.

– Попридержи их при себе, если не пьешь, – назидательно проворчал Василий. Он посмотрел на мой полный стакан, недовольно поморщился и, повернувшись к ограде, спросил: – А ты, лысый на заборе, будешь?

Птеродактиль Ксенофонт встрепенулся, гордо выпятил вперед килеобразную грудь, побарабанил пальцами крыльев по выпуклому голому брюшку.

– Может, я и лысый, – надменно изрек он, – но это не причина, чтобы бражничать с кем ни попадя.

– Ну и сиди себе на заборе трезвый, – отмахнулся Василий и посмотрел на меня. – А ты не вздумай ляпнуть что-нибудь под руку... – буркнул он, чокнулся о стакан с красными глазами, затем о стакан в средней руке волосатого пришельца, сказал ему: – Делай, морж, как я! – и опрокинул самогон в себя.

Холодолюбивый волосатый пришелец, хоть и был основательно заторможенным, понял. По примеру Василия чокнулся со стаканом с красными глазками и тоже выпил. В этот раз колотило его не так сильно, как в прошлый. Волосы вздыбились, но искры статического электричества посыпались вяло, да и сам он смог, пусть и замедленно, поставить стакан на стол. Мало того, взял левой рукой большой соленый огурец и стал его удивленно разглядывать.

– Лепота... – булькнули красные глаза из стакана.

– Эт точно... – блаженно выдохнул Василий, рукой выхватил из глиняной миски щепоть капусты, отправил ее в рот и принялся с аппетитом хрустеть.

Я огляделся, придвинулся к Василию и шепотом спросил на ухо:

– Ты Лию нигде не видел?

– Лийку, что ли? – громко переспросил Василий, отправляя в рот очередную порцию капусты. – Она это... – Он неопределенно повертел в воздухе мокрыми от капустного рассола пальцами.

Видел я уже этот жест. Толку от Василия было ни на грош.

– Я не Царевна, я уже Царица! Красавец юноша с окраины Вселенной похитил сердце муравьиной девы... – на манер монолога из водевиля неожиданно продекламировал птеродактиль Ксенофонт с ограды и запнулся. – Тьфу, не пойму, как правильно: муравьиной или мурашиной?

Я схватил с блюда соленый огурец и запустил во вредного птичьего предшественника. Птеродактиль поймал огурец, надкусил, прожевал и сплюнул.

– И что вы находите в соленых огурцах? Мухоморы лучше.

– Жри мухоморы, поганки жуй, – решился я на экспромт, – день твой последний приходит... гм... птеродактиль Ксенофонт.

– Это что еще за нескладуха? – фыркнул птеродактиль.

– Найду сейчас булыжник, запущу в тебя, вот это будет нескладуха! – пообещал я. – Долго крылышки складывать не сможешь, если вообще что-либо сможешь.

– Злой ты... – обиженно протянул птеродактиль Ксенофонт, но с ограды не улетел.

Он был прав. Я был очень злым. И не собирался сдерживаться.

– Унылый у вас праздник, – едко заметил я.

Василий замер, не донеся щепоть капусты до рта.

– Это еще почему? – несказанно удивился он. – Нормальный праздник... – Он все-таки донес капусту до рта и принялся жевать. – Где ты еще такой капусточки похрумкаешь?

Квашеная капуста была самой рядовой, без моркови и клюквы, и я пожал плечами. Прав птеродактиль Ксенофонт насчет Василия – деревенщина, что с него возьмешь?

– Жрете, пьете, а веселья нет, – отрезал я. – Пришельцы, называется... Да таких пришельцев в любой забегаловке навалом!

– Веселье впереди, еще не вечер, – заверил Василий. – Но при чем тут пришлецы? Где ты их видел?

Вопрос сразил меня наповал, я и о своей злости забыл. Сидел, немо уставившись на Василия, и пытался сообразить, что он имеет в виду. Неужели маразм в деревне Бубякино продолжает крепчать? Куда более?

– А это кто? – придя в себя, я снова ткнул пальцем в волосатика, который продолжал удивляться соленому огурцу. Он подносил его ко рту, откусывал сбоку по маленькому кусочку, снова отодвигал огурец от себя, смотрел на него и снова удивлялся.

– Как – кто? – возмутился Василий, покровительственно обнял за плечи волосатого пришельца и тряхнул. – Это – наш человек! Свой парень!

Свой парень, он же наш человек, оторвался от восторженного созерцания огурца и закивал.

– А это кто тогда? А это, а это? – стал я тыкать пальцем в проспиртовавшиеся в стакане красные глаза, пестрых какадуоидов, багровых минотавров.

– Это все наши, – заверил Василий. – Какие они пришлецы? Обижаешь...

Я растерянно обернулся к стойке бара и ткнул пальцем в тщедушного пришельца, занятого поглощением овсянки. Это был последний аргумент, и, прямо сказать, не очень убедительный по сравнению с теми же минотаврами.

– А это? – упавшим голосом спросил я.

– Это известный всем Звездный Скиталец! – прокаркал с ограды птеродактиль Ксенофонт.

Субтильный Звездный Скиталец смущенно обернулся, застенчиво кивнул маленькой головкой в знак приветствия и продолжил питаться овсянкой.

– Ага! – возрадовался я. – Звездный Скиталец! Если звездный, значит, пришелец!

– Почему обязательно пришлец? – пожал плечами Василий. – Тоже наш человек. По-твоему, если армия краснозвездная, то это обязательно армия пришлецов?

– А если красная, значит, с Марса? – поддержал Василия со своего насеста птеродактиль Ксенофонт.

Но в этот раз сбить меня с толку им не удалось, так как я вспомнил еще об одном аргументе. Гораздо более весомом, чем тыканье пальцем.

– Тогда скажи, Василий, что вы празднуете? – спросил я.

– Как это что? – возмутился Василий. – Праздник празднуем. Веселый.

– Какой именно? – не унимался я.

– Ну... – Он неопределенно повел плечами, затем возмутился: – Какая, собственно, разница, какой? Праздник, и все!

Я наконец осознал, что Василию все равно, какой праздник. Лишь бы он был, чтобы выпить. Лишь бы имелся повод... С другой стороны, для Василия никогда не находилось повода, чтобы не выпить. Философская дилемма...

Я не стал решать дилемму, тем более что для Василия она давно стала леммой, и разрубил гордиев узел:

– День Пришельца, вот что здесь празднуют!

– Ну... – не совсем уверенно кивнул Василий. – Ну, День Пришлеца, что с того? Пить, что ли, нельзя?

– А если День Пришельца, – злорадно сказал я, – то где же они, эти самые пришельцы, когда ты утверждаешь, что тут все свои?

Василий задумался.

– Где пришлецы, говоришь? Гм... Действительно, где они? Тут без ста граммов не разобраться...

Он потянулся к бутыли, но я, осмелев, ударил его по руке.

– Сейчас как пошлю!.. – пообещал Василий, но вовремя спохватился. Посмотрел на меня, и вдруг зрачки его глаз расширились от изумления. – О! Нашел одного! Ты!

– Он, он! – подхватил с ограды птеродактиль Ксенофонт. – Пришлец еще тот! Лазит везде, нос сует. Девок наших портит!

Я запустил в птеродактиля вторым огурцом, но промахнулся.

– Еще и закуской швыряется! – усугубил обвинение птеродактиль Ксенофонт. – Наши так не поступают!

«Ваши секачами головы прорубают», – подумал я, но не стал больше связываться со строптивым предшественником пернатых и предложил Василию следующий аргумент:

– Если я пришелец, тогда сегодняшний праздник в честь меня?

– В честь тебя? – засомневался Василий и посмотрел на меня так, будто впервые увидел. – Это вряд ли...

– Тогда я не пришелец?

– Гм... Вроде нет. Знавал я одного пришлеца... Вредный был, до невозможности!

Василий явно намекал на зелененького пришельца, воровавшего с его огорода капусту.

– И этот вредный! – прокаркал птеродактиль Ксенофонт.

– Да нет, вроде не очень... – не согласился Василий.

– Очень, очень! – возопил не раз обиженный мной птеродактиль Ксенофонт.

– Заткнись, птица недоразвитая, – презрительно посоветовал Василий и отмахнулся от птеродактиля, – без тебя разберемся.

Птеродактиль Ксенофонт умолк. Он тоже знал, чем может окончиться спор с Василием. Прозябать на занавесках Кузьминичны ему отнюдь не хотелось.

– Если я не пришелец, то кто тогда? – не унимался я. – Покажи хоть одного!

Василий задумался и теперь надолго. Он даже о самогоне забыл.

Мимо столика ленивой трусцой пробежал Барбос, направляясь к столбу со звездными указателями. Для кого праздник, а у него служба.

– О! – заметив пса, воспрянул Василий. – Знаю я одного пришлеца!

Мне стало скучно – сразу заподозрил, кого он сейчас назовет и почему. Зачем я ввязался в бестолковый спор? Единственное, чего мне сейчас хотелось, – увидеть Лию...

– Кто же это? – равнодушно спросил я.

Василий помялся, посмотрел на бутыль с самогоном, но, что удивительно, руку к нему не протянул. Слишком памятны были для него проделки зелененького паршивца, из-за чего он на время бросил пить.

– Не то чтобы совсем пришлец, – неуверенно сказал Василий, – но что-то от пришлеца в нем есть.

– В ком?

– Погодь маленько, сейчас покажу...

Василий все же не выдержал, плеснул только себе самогона, поспешно выпил, вытер ладонью губы и бросил на меня кроткий взгляд. Глаза у него были больные, извиняющиеся, будто вернулось время, когда он в сердцах загубил пришельца. Похоже, простить себе этого он не мог.

– Свет молжовый обиделся, – сказал волосатый пришелец, протягивая Василию стакан.

– Успеешь еще, – огрызнулся Василий. – Это я в лечебных целях. Сейчас с одним разберемся, а потом с тобой накатим...

Обогнув карусель, показался возвращающийся от столба со звездными указателями Барбос.

– Эй, Барбос, – позвал Василий, – иди сюда!

Барбос изменил направление, подбежал к столику и остановился, глядя на Василия четырьмя глазами. Особого почтения во взглядах Бара и Боса не было.

– Вот он, смотри, – сказал мне Василий, – наполовину пришлец.

Я иронично усмехнулся. Вокруг меня сидели создания, которых никогда на Земле в природе не было, мне же в качестве пришельца предъявляли собаку. Да, необычную собаку, но подобные казусы в биологии известны. Сиамские собачьи близнецы.

– Тоже мне, удивил! – хмыкнул я. – А где доказательства, что это пришелец?

– Доказательства? – Василий почесал затылок. – Хм, доказательства... Будут тебе сейчас доказательства. Барбос, покажи ему пятую ногу.

Бар и Бос тявкнули и отрицательно замотали головами.

– Что это за доказательство – пятая собачья нога? – усмехнулся я.

– Когда увидишь, поймешь! – заверил Василий. – Барбос, ну, будь добр, покажи этому неверующему пятую ногу.

– Покажи! – булькнули из стакана с самогоном красные глаза.

– Покажи, покажи! – хором присоединились из-за своих столиков какадуоиды и минотавры.

– Покажи, – попросил волосатый пришелец.

– Чего ломаешься? – каркнул со своего насеста птеродактиль Ксенофонт. – Покажи ему пятую ногу по самое колено!

Бар и Бос покрутили головами, посмотрели на всех, затем согласно тявкнули, и пес сел на землю. В тот же момент все присутствующие как по команде отвернулись. Отвернулись какадуоиды, отвернулись минотавры, развернулись, устроив самогоноворот в стакане, красные глаза, отвернулся Василий, повернул голову на сто восемьдесят градусов волосатый пришелец, отвернулся бармен, спрятал голову под крыло птеродактиль Ксенофонт, и только субтильный Звездный Скиталец не сделал никаких движений – он и так сидел за стойкой бара спиной к нам.

Смотрел на Барбоса один я. Смотрел и иронично улыбался. И тогда Барбос выпятил грудь и показал пятую ногу.

Я содрогнулся до глубины души, до самого ее дна. Права была Кузьминична, ох как права: лучше бы мне никогда не видеть собачьей пятой ноги... Лучше бы Кузьминична показала свою бабушку!

Глава десятая

Когда я очнулся, в глазах рябило, голова раскалывалась, периодически взрываясь острой болью. Я по-прежнему сидел за столиком в летнем кафе Луна-парка, стул подо мной покачивался и норовил выскользнуть, меня поташнивало. Зрение настолько расфокусировалось, что далее двух метров от столика я ничего не видел. Какой-то пестрый, режущий глаза туман, один вид которого усиливал пульсирующую головную боль. В одной руке я держал граненый стакан, в другой – шампур с остатками шашлыка. Стол был заставлен грязной посудой, завален объедками.

«Права была Кузьминична, что меня здесь накормят...» – вяло всплыла из глубины сознания мысль, доставляя невыносимую муку. Думать не хотелось, хотелось умереть.

Бутыль самогона посреди стола была наполовину опорожненной, как будто за все время, пока мое сознание отсутствовало, никто не пил, но это вступало в противоречие с состоянием организма. Я неловко повел ногой, у земли что-то звякнуло, и из-под столика выкатилась вначале одна пустая бутыль, за ней вторая, и это была явно не последняя пустая посудина.

Контингент за столиком изменился. Исчез холодолюбивый волосатик, и в его кресле разместилось нечто фиолетово-амебоподобное с множеством псевдоподий. В обнимку с Василием они немелодично пели, отчитываясь перед некоей прекрасной маркизой, насколько им хорошо и фиолетово. Василий дирижировал свободной рукой с зажатым в ней шампуром с шашлыком; амеба, подражая ему, вразнобой махала псевдоподиями. С шампура то и дело слетали колечки поджаренного лука.