Текст книги "Мистер Себастиан и черный маг"

Автор книги: Дэниел Уоллес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Где она? – спросил он.

– Говорите потише, – попросил Генри. – Она спит.

– Обессилев от многочасовой репетиции, разумеется.

– Я ведь просил говорить потише.

– Нет, не просили. А потребовали. Приказали. Так партнеры себя не ведут. Вы деспот, вот вы кто. Король Генрих Девятый.

– Вы пьяны, – сказал Генри.

– Пьян? Пьян? Нет, мой друг, я еще не пьян. Когда я пьян, я не могу ни ходить, ни говорить. Не могу открыть оба глаза одновременно. Забываю свое имя и зачем живу на свете. А мартини или два придают человеку смелости сказать то, что он должен был бы сказать, будучи совершенно трезв, если он, конечно, мужчина.

– И что вы собирались мне высказать, выпив для этого три мартини?

До Кастенбаума как будто начало что-то доходить. Он наконец сообразил, где находится. Посмотрел на Генри, на роскошный стол.

– Я не обедал, – сказал он. – Позволите?

Генри кивнул. Когда Кастенбаум забарабанил в дверь, Генри как раз наколол на вилку кусок отбивной и понес ко рту, но положил обратно на тарелку, чтобы открыть; теперь Кастенбаум схватил эту вилку и завершил прерванное движение Генри. Закрыл глаза, и по его лицу разлилось блаженство: это было именно то, в чем он нуждался.

Но что-то произошло. Секунду-другую спустя он перестал жевать. Широко раскрыл глаза. Нахмурился. И начал что-то вытягивать изо рта. Генри не мог сказать, что это было, не мог и Кастенбаум, но это, конечно, была определенная мысль. Она была невидима. Невидимая нить, обрывок магии, длинная нить, которая все тянулась, тянулась и тянулась, пока Генри не разразился смехом. Кастенбаум не мог удержаться: хотя и был не в себе, тоже засмеялся. Пронзительным, визгливым и радостным смехом, как ребенок; услышав его, невозможно было не засмеяться самому. Так что Генри продолжал смеяться, и скоро оба вынуждены были сесть к столу, чтобы в буквальном смысле не упасть. Через минуту смех внутри них затих, иссяк. Они чувствовали себя опустошенными, будто отсмеявшимися на всю дальнейшую жизнь.

Кастенбаум положил на ручку вилки горошину и, ударив по зубьям, запустил вверх. Горошина, описав красивую дугу, попала прямо ему в рот. Наблюдая за ним, Генри вспомнил, почему полюбил его чуть ли не с самого момента их встречи.

– Знаешь первое правило шоу-бизнеса, Генри? Хотя бы можешь предположить?

Генри помотал головой:

– Не представляю.

– Доверие, – сказал Кастенбаум. – Первое правило шоу-бизнеса – это доверие. Я должен доверять тебе, а ты мне.

– Я доверяю тебе, Эдди. Полностью доверяю.

Кастенбаум посмотрел ему в глаза. Сказал:

– Тогда мы с тобой заодно.

Он принялся постукивать вилкой о край стола, равномерно, как маятник часов.

– Ты можешь доверять мне, – сказал Генри, кладя ладонь на руку Кастенбаума, чтобы остановить постукивание. – Мы с тобой вместе в этом деле, Эдди, до конца. Без тебя я ничего не добился бы.

Кастенбаум улыбнулся, вернее, попытался улыбнуться. Но улыбка вышла мертворожденная и безжизненно застыла на его лице.

– Именно так, Генри, – проговорил он. – Ты ничего не добился. Ни я, ни ты. Пока что. У тебя был перерыв, мы сможем продать наше шоу только благодаря любопытству публики. На Арене Солдат-Герой. Сыграть на дерьмовом патриотизме. Но ты неизвестен, у тебя за плечами ничего нет, кроме этой нелепой славы, которая последовала за тобой с войны. Ты сейчас загадка, легенда. Но только до того момента, пока не выйдешь на сцену и не вспыхнут прожекторы, и ты предстанешь перед ними, и у всех до единого есть пара глаз, поверь мне: один желает тебе успеха, другой – чтобы ты разбился и сгорел. В этом бизнесе у тебя не будет возможности безнаказанно провалиться разок-другой, Генри. Сзади слишком большая очередь желающих занять твое место.

– Не похоже на вотум доверия, – сказал Генри.

Кастенбаум встал и прошелся к помосту, где посредине длинного стола в таинственном порядке были разложены принадлежности иллюзиониста.

– Не знал, что я имею здесь голос, – сказал он.

– Что ты хочешь этим сказать?

Кастенбаум взял со стола то, что казалось стаканом, полным воды, и перевернул вверх дном; из стакана ничего не вылилось.

– Я даже не видел, какое представление ты готовишь, Генри. Я не знаю, что я продаю – кого продаю. Что я в конце концов увижу. Ты собираешься выступить перед полным залом и всеми репортерами в городе, когда ни единая живая душа не видела, что ты затеял.

– Хочу преподнести тебе сюрприз.

– Не люблю сюрпризов.

Генри отвел глаза:

– Эдди. Насчет представления. Оно будет немного… непохожим.

Это было последнее, что Кастенбаум хотел бы услышать.

– Немного непохожим на что?

– Немного непохожим на все, – ответил Генри. – Не совсем то, что мы задумывали сделать. Но я готов еще что-то изменить. Как-то оживить. Такие вещи не достигаются усилием воли. Надо дать им прорасти самим. Не знаю, Эдди. Оно мне нравится, но… оно немного в стороне от наезженного пути.

– Тем более надо показать кому-то, – сказал Кастенбаум. – Кому-то вроде меня. Тогда мы сможем определить его. Тогда мы сможем рассказать людям о том, что они увидят, прежде чем они его увидят, так что это не станет для них неожиданностью. Это бизнес, и тут главное – дать им то, чего они ожидают. Сперва заинтересуй, а потом дай. Вот так! Но если они придут, ожидая увидеть кролика, а ты покажешь им слона – какой бы он ни был громадный, Генри, – они почувствуют себя обманутыми. Маленькие девочки начнут плакать, а их матери станут требовать вернуть им деньги, потому что ожидали увидеть кролика, а ты показал им…

– Я понял, – сказал Генри. – Насчет слона. Не волнуйся на этот счет. Не будет никаких кроликов. И никаких слонов.

– Так-то, – сказал Кастенбаум, беря колоду карт со столика на необычно высоких ножках. Стасовал и вынул наугад карту из середины колоды. Не глядя на нее, спросил: – Какая у меня карта в руке?

Генри ответил не моргнув глазом:

– Тройка червей.

Кастенбаум улыбнулся:

– Видишь? Мне это нравится.

– Почему?

– Потому что у тебя всегда так: тройка червей. – Кастенбаум вернул карту в колоду и вздохнул. Покачал головой и посмотрел на друга. – Значит, не собираешься мне показывать?

Он знал ответ, но должен был спросить.

– Нет. Извини, Эдди. Но нет.

– Можешь хотя бы сказать почему?

– Ты сам знаешь.

– Ах, да. Ну конечно, из-за Марианны.

– Марианна. Она привнесла нечто… особое в шоу. Я, правда, не могу это описать, но если бы и мог, если бы попытался, то, по чести сказать, не думаю, что тебе понравилось бы.

– Почему?

– Потому что это нарушило бы первое правило шоу-бизнеса.

– Какое из первых правил? – спросил Кастенбаум.

Генри подумал и ответил:

– Все сразу.

*

После того как Кастенбаум ушел с мрачным видом, Генри помыл и убрал посуду. Хотелось бы знать способ, как заставлять тарелки исчезать, но он его не знал; приходилось мыть самому. После этого он прошел в конец гостиной, где они с Марианной репетировали, и мысленно повторил всю последовательность их выступления и слова, которыми он будет сопровождать номера. Он все помнил наизусть – до каждого удара сердца, до каждого вздоха.

Выключил свет, но, прежде чем отправиться спать, заглянул к ней. Тихонько приоткрыл дверь. В окно светила луна и касалась ее щеки. Ее длинные черные волосы беспорядочно рассыпались по подушке, словно она металась во сне. Но нет. Генри прекрасно знал это, потому что видел ее такой каждую ночь, и она всегда лежала без движения, даже дыхания почти не было слышно. Казалось, днем она отдала без остатка все свои силы, и волю, и энергию и теперь отдыхала и была совершенно как я (такое, конечно, только мне может прийти в голову): застывшая в неподвижности. Иногда он даже касался ее, брал ее за руку, клал ладонь на ее щеку – и даже тогда она не шевелилась. Сегодня он присел на краешек ее кровати, склонился и поцеловал в щеку, как свою маму в тот день, когда та умерла.

*

Ну так вот. Он не любил меня, а я никогда и не ждала, что полюбит. Никогда не ждала, что у него хотя бы возникнет такое желание. Можете верить, можете нет, но есть мужчины, которые желали бы, которые слышали мои речи, видели искру в моих глазах, которым нравилось мое чувство юмора, – некоторые мужчины хотели, чтобы я не была как каменная. Хотели, чтобы можно было обнять меня. Чтобы я обняла их в ответ. Еще не любовь, но желание любви, что невероятно хорошо для девушки в моем положении.

Но Генри был способен любить одновременно только одну, и когда полюбил, то полюбил беззаветно. Любовью, которая верит, что мир существует единственно для того, чтобы служить декорацией их жизням. Так он любил свою мать, потом Ханну и, наконец, Марианну. А когда никого из них не осталось, та же энергия и страсть стали питать его ненависть. И ненавидел он так же, как любил: одновременно только одного – мистер Себастиан был вечным злосчастным объектом его ненависти. К тому времени, когда он пришел ко мне, он потерял все.

*

Утром в день премьеры Кастенбаум проснулся от видения. Это не был сон, потому что все произошло в первые мгновения после пробуждения, когда ты уже не спишь, но еще не бодрствуешь. В этом видении он сидел в смокинге в первом ряду переполненного «Эмпориума». Он улыбался такой широкой улыбкой, что она едва умещалась на лице. И хлопал как безумный, с такой силой и неистовством, на какие только способен человек. Но хлопал лишь он один. Остальная публика не шевелилась. Они были все равно что мертвые.

Тут увидел, что сцена пуста. Что на ней никого нет. И вообще не было.

Он прекратил хлопать, и в зале повисла тишина.

Наконец из-за кулис вышел его отец. Встал перед публикой.

– Примите, пожалуйста, мои извинения, – сказал он. – Это был величайший провал, какой я даже представить себе не мог. Уверен, все мы ждали, что так и случится. Встань, Эдгар. – Отец в первый раз посмотрел на него. – Встань, пожалуйста.

Кастенбаум нехотя поднялся. Он обернулся, посмотрел в зал, на публику и увидел, что у всех только один глаз, как у циклопа, посреди лба.

– Поприветствуем же аплодисментами человека, ответственного за это фиаско, – сказал его отец. – Моего сына.

И он принялся хлопать. Но никто не поддержал его; одноглазая публика, оставаясь неподвижной, смотрела на Кастенбаума, словно пытаясь разрешить загадку, как человеку удалось в одиночку стать столь грандиозным неудачником. Отец продолжал хлопать до тех пор, пока Кастенбауму стало невыносимо слышать его. Он достал из кармана нож и метнул в него, целясь прямо в сердце. Отец перестал хлопать и спокойно смотрел на летящий в него нож. Но Кастенбаум затаил дыхание. Одноглазая публика тоже. Они смотрели, как летит нож, словно в замедленной съемке, и все одновременно вздохнули, когда он достиг цели.

Но он пролетел сквозь отца, как если б тот был облаком пыли, и, не причинив ему вреда, упал на пол позади него. Публика разразилась аплодисментами, а отец раскланялся. Подмигнул сыну и тихо, так что только Эдгар мог слышать, сказал:

– Вот как это делается.

*

Когда вечером люди начали заполнять театр, Кастенбаум невольно заглядывал им в лица – удостовериться, что у каждого по два глаза; он уже во всем сомневался. Хотя у одного была повязка на глазу – потерял на войне, объяснил тот, когда Кастенбаум остановил его.

Но Кастенбаум был в полной растерянности. Он даже не был уверен в том, кто он такой. Он больше не видел в себе самоуверенного и бойкого бизнесмена, который перехватил на пристани Генри Уокера. Весь его задор пропал. Понимание, что все его надежды и замыслы – все его будущее – зависят от успеха или провала одного-единственного представления, обрушилось на него тяжким грузом. Дыхание стеснилось, голова закружилась, и он вынужден был сесть. Он хотел увидеть, как придет его отец. Тот пообещал прийти, но при этом в его голосе звучало сомнение. «Никогда не увлекался магическими представлениями. Твоя бабка под их влиянием стала спириткой. Каждую пятницу устраивала сеанс. Таких болтливых типов, как мертвецы, вряд ли найдешь».

Эдди так и не увидел его.

*

Появление Генри никак не было обставлено: ни музыки, ни прожекторов, ни тумана. Ровно в семь свет внезапно погас, и мгновение спустя он вышел на сцену. Кастенбаум вынужден был согласиться, что Генри выглядел потрясающе – истинный Великий Маг, каковым он считал себя. И лицо какое надо: такое внушительное и серьезное, притягательное и красивое. В нем не было ни намека на страх, или по крайней мере он не показывал его: Кастенбаум-то знал, какой страх он испытывает внутренне.

Когда аплодисменты смолкли и воцарилась тишина, Генри заговорил.

– Искусство иллюзии, – сказал он, и его голос был слышен в самых дальних рядах, – это занимательное развлечение.

При этих словах из его пустой ладони выпорхнул голубь и, пролетая над передними рядами, рассыпался сверкающей золотой пылью, которая, как снег, опустилась на головы самых богатых зрителей.

– Мы могли бы весь вечер развлекаться подобными вещами.

Он сделал шаг в сторону, и за ним открылись еще два Генри, сделал еще шаг, и к ним добавился третий. Щелкнул пальцами, и его подобия исчезли. Кастенбаум мог поклясться, что все до единого в зале охнули. Должно быть, он использовал зеркала; у Генри их было много. Но что, собственно говоря, было известно Кастенбауму? Благодаря Генри – ничего.

– Есть магия более великая, – сказал Генри. – И мы знаем, что это за магия. Это – магия любви.

Медленно разгоравшийся луч прорезал темноту, высветив Марианну Ла Флёр в другом конце сцены. Одиноко стоящая вдали от Генри, она походила на призрак в своем белом одеянии. Генри выглядел идеальным магом, но она ничем не напоминала ассистентку. В душе Кастенбаума начали таять последние остатки надежды. В этот миг он понял: что бы ни ожидала увидеть публика, каких только чудес, – ее ожидания не сбудутся.

– Любовь, – сказал Генри, сделав шаг к Марианне, которая, казалось, вовсе не замечала его. – Если бы только знать ее тайну! Потому что, конечно же, любовь – это обман, иллюзия. Может ли что-нибудь столь могущественное, столь непостижимое, столь обманчивое вообще быть реальным?

Генри извлек из ниоткуда розу – старый трюк, вряд ли достойный исполнения. Но потом, словно ловя бабочек, стал другой рукой хватать воздух, и каждый раз в ней оказывалась новая роза, пока не собрался букет в дюжину цветков.

– Любовь должна быть реальна. Потому что в ином случае ранит слишком сильно.

Зрители в первых рядах первыми увидели это – кровь, капавшую с ладоней Генри. Женщины заслонили руками глаза. Публика в дальних рядах подалась вперед, чтобы удостовериться – нет, зрение их не обманывало.

Кастенбаум затаил дыхание.

– Шипы, – объяснил Генри.

А красные капли падали на сцену. Каждая капля, упав, превращалась в крохотное облачко тумана. Потом они все соединились, образовав рисунок сердца. Генри дунул на него, и туманное облачко поплыло через сцену к Марианне и, подплыв к ней, растаяло. А розы в его руке обратились в пыль.

Кастенбаум следил за Марианной. Она едва обращала внимание на плывущее к ней сердце, а когда оно растаяло, лишь пожала плечами, если вообще можно так сказать об этом ее почти незаметном движении. Какую, черт возьми, ассистентку она взялась изображать из себя? Она не делала абсолютно ничего. Это, конечно, была идея, сообразил Кастенбаум. Но зачем? Генри не обманул: он нарушал все существующие и когда-либо существовавшие первые правила шоу-бизнеса, любое первое правило, какое он мог придумать или даже установить. И где реквизит, на который он потратил столько денег? Где зеркальный столик и машина призраков? Где колесо смерти?! Он потратил несколько недель на то, чтобы разыскать одно такое, и две сотни долларов, чтобы доставить его пароходом. Полный надежд, он провел ночь перед прибытием корабля Генри, выпивая в одиночестве, крутя колесо смерти и меча длинные серебряные ножи, входившие в комплект. У него отлично получалось, на его собственный взгляд. Он не мог ждать, пока Генри, настоящий артист, покажет, на что способен. В одной из историй, которая попала в «Гералд трибюн», рассказывалось, как однажды ночью Генри расправился с тремя немцами одним броском ножа. Сейчас Эдди воспринимал отсутствие колеса как оскорбление. Это злило и огорчало его. Он все ниже сползал на стуле.

Генри смотрел через всю сцену на Марианну, которая продолжала игнорировать его и, казалось, вообще не сознавала, что находится на сцене и что сотни людей смотрят на нее, ожидая, чтобы она сделала хоть что-нибудь. Публика привыкла к тому, что ассистентка – это очаровательная девушка, миловидная, пикантная, с соблазнительными бюстом и ножками. Про Марианну же трудно было сказать, есть ли у нее вообще тело под ее призрачно-белым одеянием. А если и есть, то кому захочется его увидеть?! Генри так поставил свет, что она казалась даже более хрупкой и серой, чем обычно, круги под глазами – темней, будто, подобно Чеширскому коту, она вот-вот растает в воздухе. Но вместо улыбки после нее останутся эти круги.

– Нет, – сказал Генри. – Любовь не магия – по крайней мере, пока она безответна. Сегодня вечером вы увидите печальную историю. Не испытывали ли все мы в какой-то момент своей жизни нечто подобное? Не оказывались в какой-то момент жизни тем, кто отверг, или тем, кого отвергли? Это может свести с ума. Этого достаточно, чтобы заставить нас совершать поступки, каких мы никогда не ожидали от себя. Лишь бы завладеть предметом нашей страсти – любым способом.

Генри повел рукой, и дверцы ящика, стоящего рядом с Марианной, распахнулись словно сами по себе. Марианна не пошевелилась. Кастенбаум не был уверен, как Генри это проделал. Он приподнялся на стуле, чтобы лучше видеть. Это был большой простой дубовый ящик. На полфута выше Генри. С того места, где сидел Кастенбаум, он казался приблизительно трех футов в глубину и пяти в ширину. Публика, похоже, была наконец заинтригована. Генри вновь повел рукой, и Марианна поплыла – она всегда словно плыла, а не шла, – в ящик, дверцы быстро захлопнулись, и в первый раз Генри направился через сцену к ней, но не для того, чтобы открыть дверцы, а чтобы запереть их. Он повесил громадный серебряный замок и вздохнул.

– Теперь она моя, – сказал он.

Раздались жидкие хлопки, но большая часть публики была сбита с толку и молчала. К тому же, если бы Генри открыл ящик и Марианны там не оказалось, – неужели он думает, что они родились вчера? Он даже не показал им внутренность ящика, ни задней его стороны, ни нижней. Большинство иллюзионистов сделали хотя бы это. Поступи он как они, у зрителей было бы больше причин гадать, куда она исчезла, если ее действительно не окажется в ящике, когда он снова откроет дверцы, если действительно вообще произойдет что-то интересное. Ее исчезновение могло бы быть объяснено множеством причин, и в итоге вся публика пришла к заключению – молчаливому, – что столь явно банальный трюк не стоит и гроша.

Но произошло то, чего никто не ждал.

– Она моя, – сказал Генри, – но невозможно завладеть женщиной так, словно она вещь, предмет, вроде картины или кресла. Когда так поступаешь, когда совершаешь подобную ошибку, когда держишь женщину в плену против ее воли, у женщины не остается иного выбора, как… умереть.

При этих словах замок упал, дверцы распахнулись, и безжизненное тело Марианны повалилось из ящика на сцену. Поразило то, как это выглядело. Она как будто была без сознания, потому что совсем не пыталась за что-нибудь удержаться. В первых рядах охнули, но это было еще ничего: раздались вопли, крики ужаса. Одна дама в самом первом ряду вскочила и бросилась вон из зала. Потом она рассказывала, что увидела глаза Марианны, лежавшей на сцене: они были открыты, но пусты. Без единого признака жизни.

Генри опустился на колени и обнял ее тело. По его лицу текли слезы.

– Думаю… думаю, она мертва, – объявил он. – Я убил ее тем, что удерживал против ее воли. Есть в зале врач? Кто-нибудь, кто может подтвердить это для меня, для всех нас? Подтвердить, что это не мелкое притворство, а правда, что моя Марианна действительно мертва?

В зале произошло легкое замешательство, затем поднялись трое мужчин и бросились к сцене. Все это уже не походило на сеанс магии: жизнь женщины была в опасности или, хуже того, оборвалась. Кастенбаум сперва было усомнился, не подсадные ли эти врачи, и, будь врач один, можно было бы не сомневаться, – но трое? Один был седовласым, с длинными закрученными вверх усами, и Кастенбаум узнал в нем довольно известного в городе врача, другие двое были помоложе, чисто выбритые, прекрасно одетые, выглядевшие внушительно в своих очках и с прилизанными волосами. Первый, а потом другой взяли Марианну за запястье, прощупывая пульс, третий поднес к ее губам зеркальце, проверяя, дышит ли она.

Она не дышала.

Все трое поднялись, ошеломленные. Усатый посмотрел на Генри, потом повернулся к залу и низким звучным голосом, слышным даже в самом последнем ряду, объявил:

– Эта женщина мертва.

Черт побери! Мертва! Разве можно было предположить, что все обернется таким кошмаром? Нет. Когда умирает ассистентка, поневоле приходится признавать, что худшего шоу не бывало. Оно войдет в историю. В будущем люди станут вспоминать это представление в «Эмпориуме», что иллюзионисты, что обычная публика. Трагическая Смерть Марианны Ла Флёр, и Как с Ее Смертью Завершилась Карьера Многообещающего Мага. Или как-нибудь в этом роде. Сам Кастенбаум будет фигурировать всего лишь как сноска к этой истории, хотя он все равно что тоже умрет для карьеры. Он останется ни с чем. Глядя на врачей, медленно покидавших сцену, он спрашивал себя, не несет ли он ответственность как импресарио за случившуюся трагедию и не стоит ли немедленно бежать из города. Он огляделся вокруг: женщины плакали, рыдали, уткнувшись в рукава платья, по лицам уродливо размазалась тушь. Но он ничего не чувствовал. Во всяком случае, жалости к Марианне Ла Флёр не было. Честно говоря, ее смерть вполне его устраивала. Если бы только она не случилась на сцене.

Итак, представление завершилось досрочно. Большая часть публики встала и надевала шляпы и пальто, а некоторые уже потянулись к выходу и удивились, когда Генри произнес: «Нет». Он произнес это тихо, но все услышали спокойную грусть, прозвучавшую в его голосе. Он повторил, на сей раз громче: «Нет!»

Люди повернули головы.

Генри стоял над ее телом. Один из врачей приблизился к нему и взял за руку, успокаивая. Но Генри оттолкнул его.

– Я не могу допустить этого, – сказал Генри. – Если моя любовь может убить ее, то она может и вернуть ее к жизни.

– Мистер Уокер, – вмешался врач, – мы уже вызвали карету «скорой помощи». Думаю, будет лучше, если мы…

Генри поднял на руки ее хрупкое обмякшее тело. Ее длинные черные волосы укрыли его как шаль, когда ее голова безвольно откинулась. Публика зачарованно смотрела на него, ничего не понимая.

– Вам нельзя этого видеть, – объяснил он им. – Любовь – подлинная любовь – интимная вещь, происходящая между двумя людьми, и только между ними одними.

И с Марианной на руках он шагнул в ящик.

Дверцы закрылись.

Они исчезли.

*

Сколько минут прошло, прежде чем Генри и Марианна Ла Флёр вновь появились перед публикой, было на другой день предметом бурных споров в газетах и на улицах Нью-Йорка. Кто говорил, что пять, другие – десять, однако были и такие, что утверждали, что прошло лишь мгновение и им только показалось, что больше, поскольку им не терпелось увидеть, что будет дальше, как детям, ждущим рождественских праздников.

Не важно, как долго, но они ждали. Те, кто оставался на своих местах, сидели молча, не сводя глаз с ящика. Те, кто уже собрался уходить, застыли в проходах. Мужчина скрылся с мертвой женщиной в ящике. Зачем, совершенно непонятно, просто в голове не укладывалось. Добавьте сюда тот факт, что они заплатили за привилегию наблюдать все это, и от мрачной абсурдности происходящего у них голова шла кругом, и в тот момент, и позже. Особенно позже.

Сколько бы времени ни прошло, дверца ящика в конце концов открылась, и Генри Уокер шагнул на сцену – один. Вид у него был измученный, в лице ни кровинки. Смокинг – мокрый от пота. Он отвернулся от яркого света, бившего в глаза, словно провел в темноте ящика несколько часов, споткнулся о неровность помоста и едва устоял на ногах. Что бы ни случилось с ним в ящике, выглядел он так, будто только что избежал смертельной опасности, однако справился с собой, подошел к краю сцены и посмотрел на море незнакомых и молчаливых лиц.

– Любовь, – сказал он, – побеждает все.

Потом повернулся, торжествующе вскинул руки. И – вот – явилась она.

Марианна Ла Флёр была жива.

Она подошла – подплыла – к нему и встала рядом. Он взял ее за руку.

И поцеловал ее. Не просто прикоснулся губами к губам. Его поцелуй на сцене «Эмпориума» перед пятью сотнями зрителей побил все рекорды.

На другое утро «Таймс» писала, что половина зрительниц в зале упала в обморок; Кастенбаум знал, что это огромное преувеличение. Однако он собственными глазами видел, что было довольно много тех, кто повалился, как безвольные марионетки, одних подхватили мужья, другие исчезли в проходах между рядами кресел. Кастенбаум сам почувствовал, как сердце у него остановилось. Вся жизнь промелькнула у него перед глазами, но это длилось лишь мгновение.

Генри вернул Марианну Ла Флёр к жизни.

*

Мне надо было бросить курить, когда засохла правая рука. Я знала, что к тому все идет (левая уже приклеилась к туловищу), и поэтому постаралась поместить правую так, чтобы она лежала у меня на коленях и казалась живой и гибкой. Мне ее подвязали жокейским поясом, и в таком положении она была у меня и днем и ночью. Но тело рассудило иначе. Рука вытянулась вперед, а ладонь приоткрылась, словно протянутая для пожатия; за четвертак люди могут ее пожать. А за второй – только зажечь спичку о ногу Женщины-Аллигатора. Пожать мне руку – это самое популярное из дополнительных развлечений, которые мы предлагаем.

Мне надо было бросить курить тогда, но я не бросила. У Ника, нашего рабочего сцены, есть сын, который еще слишком мал, чтобы помогать отцу, так вот теперь, когда Генри пропал, он все делает для меня. Ему только семь лет. У него очки с толстыми стеклами и челка, на дюйм короче, чем нужно. Он прикуривает для меня сигареты и подносит мне к губам. Он не слишком разговорчив, и это хорошо.

Но Генри, когда еще был с нами, любил делать это. И при этом говорил не умолкая; для этого я и была ему нужна. Он закуривал сигарету, делал затяжку, а потом передавал мне; я затягивалась, потом снова он. Мы курили ее вместе, как это иногда делают влюбленные. Сам он не курил, но умел пустить кольца, потом послать сквозь них стрелу, а в заключение собрать весь дым в ладонь и превратить его в новую сигарету, что меня всегда смешило. Мое участие в этом фокусе состояло в том, что я вообще не курила. Дым выползал из моего рта и застилал мое лицо, как вуаль. Потом Генри отдувал его. Я чувствовала его дыхание на лице, его губы были рядом с моими, как у влюбленных.

*

В последующие дни в городе почти ни о чем другом не говорили, как только о воскрешении Марианны Ла Флёр. Женщина умерла и была возвращена к жизни. Когда происходит такое, мыслимо ли говорить еще о чем-то? Как бывает при всех небывалых событиях, даже те, кто не присутствовал на представлении, могли рассказать о нем так, будто видели его собственными глазами от начала до конца. Не было газеты, которая бы не написала о Марианне, и, как об Амелии Эрхарт<sup>[20]20
  Амелия Эрхарт (1898–1937) – первая американка, совершившая одиночный авиаперелет через Атлантику.


[Закрыть]</sup> почти девять лет назад, все только о ней и говорили. Известный спирит утверждал, что обморок большого числа зрительниц можно объяснить тем, что у них была отнята «небольшая доля» жизненной энергии и передана Марианне Ла Флёр. Репортеры попытались раскопать что-нибудь о ее прошлом, но только и узнали, что прошлого у нее нет. Даже Генри Уокер, ставший знаменитым во время войны, до нее как будто не существовал. Обоих окружала полная тайна, лишь подогревавшая интерес к ним.

Что до Кастенбаума, то он был в восторге. О такой рекламе можно было только мечтать. Ему казалось, что боги следили за ним и, едва возникла угроза катастрофы, спасли его и дали все, чего он желал. Он ощутил себя новым человеком; больше того, он наконец почувствовал себя фигурой. Он положил все яйца в одну корзину, и они не разбились. Наоборот – они превратились в золотые. Он сам превратился в золотого парня. Навестив отца на следующее же утро, он держался с ним на равных. Люди это тоже заметили. Как он вел себя, какой упругой стала его походка. Он даже, по собственному мнению, похорошел. Прежний коротышка с опущенными плечами, неудачник Кастенбаум умер. В жизни ему не доводилось быть так близко к прекрасным женщинам, как теперь, когда у него брали интервью об ассистентке Генри, и в смелых фантазиях он видел себя с каждой из них. Да что там фантазии! Теперь эти женщины больше не казались ему недоступными. Он чувствовал, что может заполучить любую, какую пожелает. Шагая по улице новой подпрыгивающей и размашистой походкой, привлекающей внимание прохожих, он говорил себе: «Вот для чего мы живем: чтобы чувствовать себя так».

Он открыл тайну существования. Эта тайна заключалась в успехе.

На другой день после шоу он дал Генри отоспаться. Тот, должно быть, был без сил. Генри и Марианна Ла Флёр исчезли сразу после представления; и публика не вызывала их долгими аплодисментами. Она была слишком потрясена; и произошедшее словно было несовместимо с аплодисментами, словно они принижали его. Кастенбаум надеялся, что Генри не воспринял это неправильно.

Но Генри как будто был в прекрасном настроении. Когда Кастенбаум пришел к нему около одиннадцати утра, Генри был в темно-синем шелковом халате и пил кофе. Шторы были задернуты. Такое впечатление, что ночь еще не кончилась. Марианны нигде не было видно.

– Где она? – поинтересовался Кастенбаум. – Наша маленькая старлетка.

– Спит, – ответил Генри. – После того, через что она прошла вчера, может, весь день проспит.

– Думаю, на самом деле ей это далось легче, чем всем нам. В действительности все сделал ты. Я сам умирал, пока ты не закончил номер. Мои поздравления, Генри.

И Кастенбаум стиснул его в объятиях. И почувствовал себя несколько неловко: Генри не ответил на его объятие. Кастенбаума поразило, каким тот был безучастным. Глядя на друга (глаза уже привыкли к полутьме), Кастенбаум пытался вспомнить, каким Генри был всего день назад. Он выглядел постаревшим на двадцать лет, в лице ни кровинки, а глаза – когда-то такие лучистые, такие зеленые – тусклые и серые.

И голос его, когда он говорил, дрожал.

– Думаю, представление прошло хорошо. С учетом всего.

– Хорошо? Не просто хорошо, а потрясающе! Ты был прав, что ничего не говорил мне, иначе я бы абсолютно сошел с ума. Но ты справился, и отныне я никогда не усомнюсь в тебе, дружище. Никогда.