Текст книги "Мистер Себастиан и черный маг"

Автор книги: Дэниел Уоллес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Ему ничего не стоило сделать так, чтобы карта исчезла, а потом найти ее у вас в заднем левом кармане. Веревку превратить в змею. Выпустить в небо стаю голубей из ниоткуда. Сделать что-нибудь, что потрясало других, для него было раз плюнуть. Можно даже сказать, что он обладал безграничным могуществом, позволь он себе пойти дальше. Да он этого не делал. Потому как один-единственный раз соблазнился, и результат был самый трагический.

– Только не эту историю, Руди, – взмолился Генри. – Прошу тебя!

– Но это ж история из историй, – ответил Руди. – Никакая другая не идет с ней в сравнение. И ты мне ее рассказал. Мой долг пересказать ее этим ребятам, а их долг – всем другим.

Руди наклонился к Тарпу и шепнул с пародийно-заговорщицким видом:

– Твой долг.

– Руди! – попытался остановить его Генри, но Руди так крепко обнял его, что Генри не мог больше слова произнести.

Руди поскреб физиономию и содрал со щеки струп величиной с четвертак. Посмотрел на него и бросил на пол. Из открывшейся ссадины потекла сукровица.

– Генри было всего десять, когда с ним случилось нечто необыкновенное, – начал Руди. – Прежде он был как всякий другой ребенок, но после этого совершенно изменился. Его семья – отец и любимая младшая сестренка Ханна – как раз переехала в новый дом, большущий дворец, который занимал целый городской квартал. У взрослого-то человека захватывало дух, такой громадный был дом, а ребенку, каким двадцать пять лет назад был Генри, и вовсе казалось, что перед ним открылся целый мир комнат. Генри и Ханна – она была только на год младше его – исследовали его с отвагой детей, которым еще неведомо, что такое страх. Этаж за этажом, пока уже казалось, что выше ничего нет. Однако и там были этажи, и на каждом – нескончаемые комнаты. Каждую божью ночь они могли бы спать в новой, но и в несколько месяцев не перебрали бы все. Потому что, видите ли, это был не какой-то простой дом, где они теперь жили. Его семья переехала в отель.

Руди знал эту историю, потому что был не единственный в труппе любитель выпить; иногда к нему присоединялся Генри, и они устраивались в теньке между трейлерами, или на заднем сиденье чьей-нибудь машины, или раскладывали складной столик за кабинетом Иеремии. Выпивали вместе и рассказывали всякие истории. Так, Генри услышал о выступлениях Руди в роли балаганного клоуна-гика<sup>[2]2
  В старых цирках – артист, выступавший с отвратительными номерами вроде откусывания головы у живой курицы и т. п.


[Закрыть]</sup> задолго до того, как Руди узнал вообще, что такое гик. Еще ребенком Руди откусывал головы ящерицам на потеху друзьям своего старшего брата, чтобы поразить их, но себе такими проделками друзей не приобрел. Услышал Генри и о том, как Руди внезапно начал стремительно расти – по дюйму в неделю (что ввысь, что вширь), и это продолжалось полгода, – как он этого стеснялся, и как в свои двадцать продолжал играть в футбол за школьную команду, и одна его громадная фигура наводила такой ужас на некоторых противников, что они отказывались выходить на поле. Ничто из этого не было правдой, а может, наоборот, все было. Генри ни в чем не был уверен. В голове крутилось столько всего, толпилось столько умерших. Пьяные байки на этих посиделках, которые временами становились шумными, как сами цирковые шоу, не знали ограничения в виде таких бессмысленных и скучных вещей, как факты.

И все же, возможно, отчасти это были расподобления: правда преподносилась как вымысел и потому о ней было проще рассказывать.

Однако Руди, похоже, верил Генри. По крайней мере хотел верить. Он слушал его: это было все, в чем Генри мог быть уверен. Был уверен, когда рассказывал, и был уверен сейчас, слушая, как Руди пересказывает его, Генри, историю, слово в слово, а затем оснащая ее такими подробностями, на какие, казалось, один настоящий автор истории способен. Например, «мир комнат» – это была собственная выдумка Руди, и его детали делали рассказ еще более достоверным; перед Генри не только оживал его давний рассказ, но и само то далекое время.

Ибо случилось так, что каждое слово истории, которую он рассказал Руди, было правдой – не в фактах, а в сути. Кое-какие подробности он обошел, некоторые обстоятельства опустил целиком, но то, о чем упомянул, было правдой. Отель. Сестра. Комнаты. Его семье пришлось переехать сюда. Когда-то они были богаты; потом отец все потерял, когда случился Крах. Как потеряли многие другие – почти никого он не пощадил, – но его семья особенно пострадала. Мать умирала. Говорили: чахотка, туберкулез, но Генри знал: все гораздо хуже. У нее отняли ее жизнь, жизнь среди роскошных нарядов, драгоценностей, светских приемов, изящных туфель и лент, – отняли будущее, – и красивая, как на картинке, жизнь ушла навсегда; никакой жизни не хватило бы вернуть то, что они потеряли. Они даже не могли позволить себе отправить ее лечиться в санаторий, но врач сказал, что от этого было бы мало пользы: слишком далеко зашла болезнь. Она умирала в доме, который у них вскоре отобрали.

Детям не позволили обнять ее. Генри и Ханна могли лишь смотреть на нее, стоя снаружи у окна ее спальни на первом этаже. Ханна была так мала, что Генри пришлось приподнять ее, чтобы она увидела маму. Стоя между двумя густыми кустами, они махали ей, и ветки царапали их маленькие, нежные руки, оставляя на них кровавые полоски. Мама махала им в ответ, пока хватило сил. Она на глазах у них превращалась в тень. Они видели, как жизнь уходит из нее, как дыхание становится все мучительней, видели следы засохшей крови по краям губ.

А потом однажды пришел доктор, увел мистера Уокера в другую комнату, и Генри каким-то образом понял, что доктор говорит отцу. Он вошел с Ханной в дом, оставил ее в коридоре у двери в мамину комнату.

«Стой здесь, – велел он ей. – Я вернусь через минуту».

Она ждала там, в коридоре, а потом не выдержала. Как Генри и знал, она открыла дверь и заглянула в комнату. Он кивнул ей, чтобы она не входила, наклонился к маме и поцеловал ее в щеку. «И один поцелуй за тебя», – сказал он Ханне и снова поцеловал маму.

Она умерла в тот же день. Неделю спустя банк взыскал с них по закладной. Вот так Генри, Ханна и мистер Уокер навсегда лишились своего красивого дома, и в истории их несчастий началась новая глава.

*

– Отец Генри устроился уборщиком в отеле, – продолжал Руди. – Человек, который носил бабочку и костюмы в полоску. Который старался учить своих детей говорить не «картошка», а «картофель». У которого руки были нежные, как вода, – теперь стал уборщиком. Неужели это навсегда? И не настанет момент, когда можно будет развалиться в просторном уютном кресле, задрать ноги, выпивка на столике рядом, и сказать: «Так вот ради чего были все эти страдания – чтобы оказаться здесь, в этом уютном кресле?» Да. Это было навсегда. Семья ютилась в комнатушке между кухней и прачечной.

Руди разобрал безудержный смех, когда он услышал это: между кухней и прачечной! Будто такое не могло быть правдой, будто эта подробность добавлена для пущего эффекта, чтобы сделать историю еще увлекательней. Но это была правда.

– Между кухней и прачечной, – тихо повторил Руди, с прищуром глядя в глаза Тарпа: мол, попробуй-ка придумать что-нибудь хуже этого.

Конечно, читалось во взгляде Руди, можно жить в лачуге с дырявой канализацией и с безродной собачонкой, тявкающей из-под крыльца, но тогда тебе по крайней мере лучше не заглядываться на сильных мира сего, живущих не в пример тебе, прогуливающихся в шикарных костюмах, с шикарными собаками на поводке, на тех, которые если и думают о тебе, то с ненавистью за твою бедность и за то, что ты напоминаешь им о существовании в мире людей, имеющих меньше или почти ничего.

– Черные времена? Еще бы! – сказал Руди. – В конце дня у их отца не оставалось сил на детей. Ни на что, и только сила воли не позволяла ему махнуть на все рукой, лечь и умереть. По нему они видели, что он по-прежнему верил в свою звезду, и никакие деньги, большие дома или уютные кресла были тут ни при чем. Речь шла о самой жизни и о том, чтобы продолжать бороться до смертного часа. Он все силы отдавал, чтобы наладить то, что не мог наладить. Он солгал, чтобы получить эту работу, сказав усачу – хозяину отеля: «Я всю свою сознательную жизнь работал со всяким инструментом. Я дока по части механики». Правда была в том, что он не знал, как забить гвоздь, какой стороной молотка это делается. Но зато теперь у него были крыша над головой и четыре стены. У детей – еда. И для этого он продавал по частям свое тело… Даже в таких условиях, даже при всем этом Генри и Ханна находили себе скромные развлечения, понимаете? Дети это умеют. Ребенок способен преобразить мир с помощью палочки. Генри утащил у отца ключи, и пострелята отправлялись на разведку в незанятые номера. Прыгали там на кроватях, слушали радио и играли в прожигателей жизни, каких предостаточно видели вокруг себя. Ханна изображала жену, Генри – мужа. «Дорогой, мы опоздаем, если ты не поторопишься», – кричала она из спальни. «Не могу найти запонки!» – откликался он. «Дурачок! – говорила она. – Да вот же они, здесь. Думаю, нас ждет изумительный вечер у Шнайдеров». И Генри отвечал: «Я тоже так думаю».

Изумительно, как Руди удалось все это запомнить, когда с тех пор дня не проходило, чтобы он не был пьян. Потому что Ханна именно так и говорила. «Изумительно» – было ее любимое словечко, и она употребляла его по всякому поводу. «Картошка изумительно вкусная!»; «Больше так не подкрадывайся ко мне – ты меня изумил!»; «Изумительно: пара из триста одиннадцатого номера съехала – и оставила мне на комоде немного денег!» Манерное словечко для девятилетней девочки. Единственное словечко такого рода, которому она вообще научилась.

– А еще в запасе всегда была старая добрая игра, как раз для их нового жилья, – прятки, – продолжал Руди. – Вот в один такой день, когда они играли в прятки, это и произошло – то, о чем я упоминал и что навсегда изменило Генри, сделало из него, с вашего позволения, человека, которого вы сегодня видите перед собой.

– Хватит, – сказал Генри. – Ни слова больше.

– Но я только начал, Генри. Я как раз перехожу к более веселой части истории. И знаю, что вам, ребята, интересно услышать ее. Ведь интересно?

Джейк оглянулся на дружков, но те стояли с каменными лицами.

– Мне интересно, – сказал он.

Руди кивнул, потрепал Генри по затылку.

– И если эти ребята собираются обидеть тебя, Генри, а, думаю, они могли бы, – Руди глянул на Корлисса, который кровожадно улыбнулся в ответ, – то им не мешает знать, на кого хотят поднять руку.

Намерение Руди было до боли ясно. Он надеялся заставить их увидеть в Генри нечто большее, чем просто ниггера. Человека. Человека со своей жизненной историей. Они не могли знать, что у Руди нет иного оружия против них, что он, пусть он такой громила (безволосая обезьяна, дочеловек, человекообразный Гаргантюа), не мог бы драться за свою жизнь. Силы оставляли его, если предстояло пострадать кому-то другому, кроме него. Они никогда не смогли бы причинить ему больших мучений, чем те, какие он уже испытывал, и в любом случае не стал бы мстить им. Иначе ему пришлось бы терпеть всю боль мира.

– Если правильно помню, это был номер семьсот два, – сказал Руди. Он, конечно, правильно помнил. – Генри думал, что комната пуста. Это было отличное место, чтобы спрятаться, – последняя комната на самом верхнем этаже. Судя по списку постояльцев, в который Генри заранее заглянул на стойке регистрации, пара из Висконсина, которая занимала его, съехала тем утром. Поэтому, открыв дверь и проскользнув в комнату, он поразился, увидев человека, который сидел в деревянном, с прямой спинкой кресле и смотрел на него.

Генри замер, извинился и попятился к двери. Но человек как будто поджидал его. Подчеркнуто спокойное выражение его лица ничуть не изменилось. «Пожалуйста, – сказал человек, – останься». Генри не знал, что ему делать. Они с Ханной всегда были так осторожны. Прежде с ними ничего подобного не случалось. «Пожалуйста», – повторил человек, и Генри – тогда всего-то десятилетний мальчишка, не осмеливавшийся возражать взрослому, – закрыл дверь. «Я хочу показать тебе кое-что, – сказал человек. – Думаю, тебе будет очень интересно. Подойди поближе».

Генри медленно сделал несколько шагов к человеку в кресле, который смотрел на него, не переставая улыбаться. Одет незнакомец был с особой элегантностью: пиджак и брюки глубокого черного цвета, белая сорочка и серебристый галстук, что было чересчур даже для отеля, тем более что было не похоже, что он куда-то приготовился идти, а одеваться к обеду было еще рано. У него были влажные густые волнистые черные волосы, а лицо такое молочно-белое и бледное, что даже годы спустя Генри говорил, что это был первый в полном смысле слова белый человек, какого он когда-либо видел. Потому что кожа у него была не загорелой, не с розоватым или легким оранжевым оттенком – а совершенно белой.

«Ближе», – сказал незнакомец, и, когда Генри медленно шагнул к нему, его глаза тихо засветились, словно внутри его зажгли запальную горелку, и от этих глаз, проницательной улыбки и холодного белого лица Генри стало буквально не по себе, и даже когда я сейчас рассказываю об этом, у меня кровь стынет в жилах. – Руди понизил голос. Хриплым полушепотом он сказал: – Потому что это был не человек. – Руди сделал паузу и прошептал: – Это был дьявол собственной персоной!

Теперь даже Тарп с Корлиссом слушали во все уши, так захватил их рассказ, – они находились в той комнате с юным Генри, в нескольких дюймах от человека, который, как оказалось, был вовсе не человек, но сам дьявол. Корлисс затаил дыхание, а когда выдохнул, слышно было, как прошелестело его: «Господи Всемогущий!» Он уже забыл, зачем он здесь. Руди заворожил всех троих; но только не Генри. Он пытался вспомнить, говорил ли он Руди об этом. И в каком варианте – одни голые факты или вариант чуточку более подробный, а значит, более правдивый. Должно быть, последний, потому что Руди рассказывал верно. Ни словом не погрешил.

– У дьявола, – продолжал Руди, – нет имени, так что он не представился. Генри просто знал, как и вы знали бы, если тоже, не дай бог, встретились с ним. Дьявол овладел им. Окутал своим черным светом. Генри не мог дышать, пока дьявол не позволил. Генри слышал, как стучит его сердце, словно сама комната стала его сердцем, словно его проглотили, вывернули наизнанку. Глаза дьявола загорелись красным светом, стали огромными, как туннели, в которые можно войти. И, словно повинуясь приказу, он вошел в них, в холодные и пылающие туннели, которые были глазами дьявола. В тот день дьявол обратил его. И внезапно наваждение кончилось.

И так же внезапно тот человек исчез. Генри был один, когда Ханна открыла дверь и увидела его, стоящего перед пустым креслом. Она коснулась его плеча и сказала: «Тебе водить!» И он водил. Но ни тогда, ни потом не рассказал ей, каким он стал водящим. Не нашел слов.

Руди замолчал, скривился и громадными ручищами потер челюсть. Видно, зуб разболелся. Разинул рот, пошарил пальцами, нащупал наконец виновника боли и на глазах у всех выдрал зуб из челюсти и швырнул в сторону. Проглотил кровь.

– В тот день Генри стал магом. Не таким, каких мы привыкли видеть – мошенников, иллюзионистов, как-ни-следите-я-вас-надую и тому подобных. Генри стал настоящим магом. Ни о чем таком он не думал и не мечтал, но вот стал. Становимся ли когда-нибудь мы теми, кем мечтаем быть? Многие ли из нас могут взглянуть на себя и сказать: «Это то, именно то, как я всегда хотел, как всегда мечтал распорядиться дарованной мне жизнью»? Очень немногие. Думаю, мне в этом смысле повезло. Генри – не слишком.

Пока он не встретил дьявола, у него не было на свете другой родной души, кроме своей сестры. Мать умерла, дух отца – смят и отброшен, как лысый лист копирки, и Ханна осталась для него последней радостью в мире, которой он дорожил, которую оберегал. И тогда, и потом Генри любил ее больше всего на свете. Но теперь он был частью более могущественной силы. Магом по случаю. Потому что все, что ему нужно было сделать, – это подумать, произнести мысленно, и все, о чем бы он ни подумал, что бы ни сказал мысленно, тут же осуществлялось. Он мог буквально передвигать вещи силой мысли. За обедом солонка перелетала через стол ему в руку, и отец, слишком усталый, а вскоре и слишком пьяный, не замечал этого. Разбившаяся ваза стала целой. Он мог заставить карты раствориться в воздухе, а потом обнаружиться под столом, или у вас в волосах, или как бы у него под кожей. Ханна была в восторге. Не забывайте, ей было всего девять, и она не знала, что подобные вещи невозможны и что ее брат посредник дьявола. Его посредник, хотя сам и не дьявол. Однако ж посредник, потому как обладал могуществом, каким не может обладать ни один человек, не говоря уже о каком-то мальчишке.

А теперь самое время рассказать о первом выступлении Генри как мага. Это пришло в голову Ханне: чем-нибудь отвлечь отца от мрачных мыслей. Среди забытых постояльцами вещей она нашла старый цилиндр, а Генри завязал неуклюжим узлом скатерть вокруг шеи, так что получился как бы плащ. Ханна надела самое нарядное платье. И отыскала комнату, которая подходила для представления, но поскольку это было в выходные дни и отель был почти полон, то оставалась единственная свободная комната. Комната дьявола. Семьсот вторая. Генри сказал: «Нет. Нет. Поищем другую, – сказал он, – или подождем до понедельника, когда освободятся другие». Но Ханна настаивала, а он никогда не мог долго отказывать ей. Так что это была комната семьсот два.

Ханна и Генри взяли отца за руки и потащили наверх. «В чем дело? – громко вопрошал он. – Куда вы меня тащите?» Но Ханна только прижала палец к его губам и не отпускала, пока они взбирались по лестнице, с первого на самый верхний этаж, а там до комнаты в дальнем конце коридора, самой последней комнаты во всем отеле. Ханна уже собиралась открыть дверь, как Генри отстранил ее, сказав: «Я войду первый». Целая вечность прошла, пока он стоял, не дыша и боясь повернуть дверную ручку. Наконец открыл дверь и увидел, что комната пуста. Он вздохнул с облегчением. «И что дальше? – сердился отец. – У нас могут быть большие неприятности, вы это понимаете или нет?» Но Ханна не обращала внимания на его недовольство. Усадила его на край одной из узких кроватей и сказала: «Сейчас Генри будет изображать мага, а я буду его помощницей!» Отец сказал: «Мага? Это должно быть забавно». И устроился поудобней.

Генри начал с простых трюков из обычного арсенала цирковых фокусников. Только Генри никогда не учился им. Да ему это было и не нужно. Фокусы получались сами собой. Он протянул отцу колоду карт и заранее знал, какую тот вынет. «Изумительно, правда?» – спросила Ханна и отвесила поклон, словно сама угадала карту. Генри заставил ложку парить в воздухе, и отец, как ни вглядывался, не мог обнаружить нитей, на которых она якобы подвешена. Это его по-настоящему поразило. Ханна захлопала в ладоши. Генри извлек из цилиндра кролика, из рукава – голубя… И казалось, сам удивился. Он только произнес мысленно: «Кролик» – и тот появился. Потом: «Птица». Это было так легко и действительно, как говорила Ханна, изумительно. Они смотрели, как трепещущий белый комок пролетел над кроватью, как голубь бьется об оконное стекло. И в первый раз за последние годы их отец заулыбался. Ханна и Генри обменялись счастливыми взглядами – именно ради этого они и старались. Вдохновленная Ханна встала с гордым видом и храбро объявила: «А теперь самый магический, невероятный и изумительный номер. Невиданное и восхитительное зрелище для услаждения почтеннейшей публики. По мановению Неподражаемого Генри – моего брата – я исчезну!»

Это была идея Ханны. Такого они никогда не делали. Генри не хотел этого. Он никогда не отпускал от себя Ханну больше чем на несколько футов, не спускал с нее глаз и днем и ночью. Этот мальчишка ждал у двери ванной, пока она купалась. Она спала рядом с ним, и он мог дотянуться до нее рукой. Но он согласился, потому что она настаивала. Конечно, не было ничего более фантастического, чем такой номер, – сделать так, чтобы Ханна исчезла, а потом вновь появилась на том же самом месте и вновь предстала перед отцом. Грандиозный, великолепный финал. «Это будет нечто», – сказал отец, моргая. И конечно же, так оно и было.

Генри набросил Ханне на макушку простыню, и она стояла под ней не шевелясь. Она похожа была на статую, с которой сейчас снимут покрывало. Потом Генри подождал мгновение, чувствуя, как в нем начинает подниматься темная сила, ширится, перерастает, распирает его, пока не ощутил, что вот-вот взорвется. Наконец он мысленно произнес: «Исчезни!» – и для пущего эффекта взмахнул рукой над ее головой. «Вуаля!» – он действительно произнес «вуаля!» – и Ханна исчезла.

Пустая простыня невесомо упала на пол. Генри и отец обомлели и смотрели на нее в восторженном ужасе. Они не могли поверить, что Ханна и вправду исчезла. Но она исчезла. Отец встал и заглянул под простыню. Ее там не было. Он оглянулся на Генри. «Как это у тебя… – Слова замерли у него на губах. – Это было… Не могу поверить. Или в полу дыра?» Но в полу никакой дыры. «Тогда не знаю… Хоть убей, не могу понять, как вы это сделали. Господи помилуй!» И, качая головой, он вернулся на краешек кровати. «А теперь переходи ко второй части, где возвращаешь ее», – сказал он. «Да», – ответил Генри.

Они ждали. Генри еще раз сказал: «Да». Сейчас он возвратит ее. Но только он приготовился мысленно произнести нужное слово, как почувствовал себя странно… обыкновенным. Он чувствовал пустоту внутри, будто из него что-то вынули. «А теперь я возвращаю ее», – произнес он, но его голос потерял прежнюю силу и повелительность. Он перебирал в уме слова, которые прежде действовали в случае с картами, книгами, а однажды даже с маленьким столиком. «Вернись!» – мысленно велел он, но на сей раз не произошло ровно ничего. Простыня лежала на полу неподвижная, безжизненная. «Я жду!» – занервничал отец. Генри повторил свой призыв на сей раз вслух и во всю силу легких: «Вернись!»

Руди сделал паузу, глаза его были печальны и темны.

– Но она не вернулась, – сказал он. – Ни тогда, ни вообще. Потому что настоящий маг здесь – сам дьявол, и это был его трюк, его план, тот же самый, что всегда: похитить у человека все самое прекрасное на свете и сделать это так, что тот сам отдаст это ему. Вот что сделал Генри. В обмен на дар магии отдал сестру, самое дорогое, что было у него в жизни.

Руди взглянул на Генри, на его лицо, искаженное болью, и продолжил рассказ мягким, печальным голосом:

– С тех пор он ее не видел. Но дня не проходило, чтобы он не искал ее. – Руди посмотрел на троих приятелей так, будто глядя в глаза всем троим сразу. – Но однажды нашел он дьявола, юные мои друзья. Нашел – и убил его. Не с помощью магии, нет. Магия ему не потребовалась. Генри сделал это силой своего безмерного горя.

Руди замолчал. Прикрыл глаза, глубоко вздохнул и стоял, покачивая головой, – покачивая головой, словно он не рассказывал только что историю, а слушал, как, слово за слово, раскрываются темные тайны прошлого Генри. Но он знал, что его усилия были напрасны. Какое бы впечатление ни надеялся он произвести на этих парней – и вполне обоснованно: «В душе все мы одинаковы, разве не так, ребята?» – ему это не удалось. Одно проигранное сражение за другим, так уж ему на роду написано. Победы даже не существует, во всяком случае как чего-то продолжающегося; это просто что-то, случающееся между поражениями. Что бы Руди ни сделал доброе сегодня, назавтра оно сходило на нет. Он посмотрел на Генри, в его ясные, печальные зеленые глаза и понял, что ему не по силам спасти его, и, понимая это, он знал, что никогда не перестанет пытаться его спасти, потому что они друзья, а именно в этом состоит дружба – в том, чтобы пытаться.

Тарп закурил. Джейк зашмыгал носом и поспешил утереть его рукавом рубашки; вид у него был такой, будто он завяз в паутине какой-то важной мысли. Корлисс сплюнул, но не в виде комментария к тому, о чем только что узнал, просто он не мог без этого.

На аллее между ярмарочными аттракционами уже не было ни души. Все палатки закрыты и темны. Они слышали смех, но он звучал далеко, где-то за трейлерами. Всюду в таинственной тьме ночи была жизнь. Руди уже думал об Иоланде.

– Да, – раздался в тишине голос Тарпа. – Длинная была эта чертова история, я такой длинной еще не слыхал.

– И ему было всего десять, когда это случилось, – сказал Корлисс. – По его виду, нам нужно лет двадцать, чтоб его догнать. – Посмотрел на Руди. – А тебе сколько?

– Сколько есть, все мои, – вздохнул Руди.

Тарп зевнул в ладонь. Взглянул на Корлисса, на Джейка.

– Не знаю, как вы, но я что-то устал. Пожалуй, пора по домам. Еще есть время помолиться. Помолиться всегда есть время.

– И я так считаю, – согласился Корлисс.

Джейк заметно оживился. Вынул из кармана пенсовик, принялся его подкидывать, ловя в воздухе, и, приговаривая «орел» или «решка», с детским увлечением прихлопывал его другой ладонью. Генри каждый раз легко читал по его лицу, что выпало. Иногда Джейк угадывал, иногда нет.

– Идем, – подтолкнул Тарп Джейка.

Они повернулись и медленно направились прочь. Руди наконец отпустил Генри.

– Обошлось, – сказал Руди, кивнув и глядя им вслед.

– Да, Руди, обошлось. Отлично сработало. По крайней мере сегодня. Но насчет твоей истории должен тебе сказать…

– Что?

– Все было не совсем так.

*

Под утро, когда было еще темно, они вернулись. Напали на Генри, когда он выходил из трейлера, связали его же цепями и швырнули на заднее сиденье старого «флитлайна». Тарп сел за руль. Корлисс сел с Генри и по дороге сломал ему ребро. Джейк сидел впереди на пассажирском сиденье и был занят тем, что подбрасывал монетку и время от времени, почти неосознанно, шептал: «Орел, решка, орел», – пока они не остановились неведомо где, на коровьем пастбище, и Корлисс с Тарпом принялись избивать Генри, вымещая весь свой праведный гнев. Били, сменяя друг друга.

– Бог сказал вам сделать это? – удалось выговорить Генри уже сквозь кровь.

– Какой непостижимый сукин сын, а? – сказал Тарп.

Потом Корлисс своей ручищей сломал Генри руку. Тарп пнул в лицо грязным башмаком, низко наклонился над Генри и улыбнулся. Что удивительно, у Тарпа рот был полон зубов, их у него было даже больше, чем полагается. Они теснились, налезая один на другой, как толпа в автобусе.

– Откуда у тебя зеленые глаза? – крикнул он Генри. Но не стал ждать ответа. – Будь я проклят, если они у тебя не того же цвета, что у меня.

Тарп выпрямился. Он был все в том же воскресном костюме. Сейчас и костюм был в крови, и белая рубашка в брызгах крови, словно в красный горошек. Генри моргал, глядя на крапины, пытаясь понять, что это такое.

– Корлисс, – позвал Тарп приятеля, – напомни мне, сколько всего ниггеров мы прикончили?

Вопрос застал Корлисса врасплох.

– Сколько всего ниггеров? – переспросил он.

– Да, сколько ниггеров?

Корлисс принялся загибать пальцы, вздохнул. Начал считать снова.

– Кажется, семерых, не меньше. – Посмотрел на Тарпа, не ошибся ли.

– Я бы сказал, восемь, – поправил его Тарп. – Восемь, если считать ту собаку.

Корлисс нахмурился:

– Разве может собака быть ниггером?

– Если это собака ниггера, то может.

Такой подход не понравился Корлиссу.

– На взгляд не всегда разберешь, что собака – ниггер.

Джейк поднял глаза и покачал головой. Когда он заговорил, его голос звучал так тихо и неразборчиво, что дыхание было громче и отчетливее слов.

– Мы никогда никого не убивали, – проговорил он.

– Джейк! – презрительно прикрикнул Тарп. – Заткнись к черту!

Генри знал, чувствовал, что он изувечен. Скула разбита, левый глаз заплыл, а правый залит кровью. Все лицо распухло. Фрак (который он надел прямо перед тем, как они похитили его) погублен, фалды оторваны: ими ему связали руки, пока не нашли его коробку с цепями. Тарп обмотал его ими так туго, что они врезались в запястья, прижатые к груди, и не давали дышать. По счастью, он умел не дышать, мог жить почти совсем без воздуха; подготовка к повторению тяжелого трюка Гудини, который под водой освобождался от цепей, не раз помогала ему. Но никогда прежде у него не была сломана левая рука, треснуты ребра, а штаны мокры, как сейчас, – не от страха, просто от потребности помочиться, а сдерживаться, когда так давила цепь, не было никакой возможности. Так что он расслабился, и это был единственный момент облегчения с начала его испытания.

А было время, когда Генри вынес бы это. Случись подобное десять, пятнадцать, даже двадцать лет назад, этих подонков ждало бы самое страшное возмездие. Подумать о стае диких псов – вот все, что достаточно было бы сделать. Только подумать о стае диких псов, и они появились бы из глубины темного хвойного леса за спиной у них, с воем, горящими красными или желтыми глазами, чудовища, ненасытные и бессмертные, способные рвать человека на мелкие кусочки, не убивая его, пока он не взмолится о смерти. И Генри Уокер, Чернокожий Маг, удалился бы, целый и невредимый. Но не сейчас.

– Мы никого не убивали, – повторил Джейк.

Тарп тряхнул головой. Генри видел, что в этот момент он ненавидит своего брата.

– Я только задавил собаку. Притом случайно.

– Ну… – промямлил Тарп.

День быстро клонился к вечеру, тени становились длиннее деревьев. Пятна солнечного света желтили траву, и один, луч нашел макушку Генри. Он старался впитать его тепло, вспомнить. Свет пробудил все его чувства; Генри чуть ли не ощущал его запах. Он подумал о Ханне, живущей на солнце, богине света; луна была бы для нее слишком холодна.

Джейк подошел к Генри. Достал из заднего кармана тряпку в масляных пятнах, опустился на колени и протянул руку, чтобы отереть кровь с глаза Генри.

– Не надо, – сказал Генри. – Не трогай. Пожалуйста!

Но Джейк не слушал его. Приложил тряпку к правому глазу и осторожно стер кровь под нижним веком. Потом протер весь глаз и, чуть сильней прижимая тряпку, в уголках. Генри дернулся, и Джейк убрал руку, прищурился, держа тряпку в нескольких дюймах от лица Генри. Осмотрел его глаз, потом внимательней кожу вокруг. Он будто видел Генри в первый раз, и на самом деле так оно и было. Взглянул на тряпку, красную от крови, снова потер щеку Генри, на сей раз еще крепче, так что Генри стало больно. Выпрямился и недоуменно смотрел на Генри и его лицо, ничего не понимая.

– Джейк любит оказывать помощь, – сказал Тарп и рассмеялся. – Знаешь эту историю, Корлисс? О птичке? Прошлым летом птичка попала в вентилятор на веранде, так он положил ее в коробку и ухаживал, пока та снова не смогла летать. Вылечил полностью. А потом ее сожрала кошка.