Текст книги "Мистер Себастиан и черный маг"
Автор книги: Дэниел Уоллес
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
*
Наконец война закончилась, войска вернулись на родину. Хотя тысячи восторженных американцев встречали их корабль в нью-йоркской гавани, Генри, как многим другим, не к кому было возвращаться. Как это у Гершвиных:[15]15
Тексты к песням Джорджа Гершвина писал его брат Айра Гершвин.
[Закрыть] «Есть песни любви, но не для меня…» Все боевые друзья Генри, хотя и остались в живых, растворились в ликующих толпах, и он никогда их больше не видел. Генри шел в своей солдатской форме сквозь музыку, шум и облака конфетти, вещевой мешок на плече, никто не замечал его и не заметил бы, даже если бы он и старался. В душе ему хотелось, чтобы война продолжалась бесконечно. Там он стал другим, но, возвратившись, вновь ощутил себя прежним, каким был до нее.
Он подумал, что перед ланчем может часок-другой сыграть в монте.
И вдруг он услышал свое имя:
– Генри?
Он остановился, оглянулся, но никого не увидел.
Зашагал дальше.
– Мистер Уокер!
Кто-то знал его имя, и ничто не могло поразить его больше. Этот кто-то оказался маленьким человечком в двубортном костюме в елочку и серой фетровой шляпе. В одной руке у него был тощий кожаный портфель, а другой он возбужденно размахивал, протискиваясь к Генри сквозь толпу. Генри решил, что у того похожая неприятность, что прежняя жизнь нагнала его или он ее. Человек увидел прошлое и обращался к нему за… Интересно, за чем? Чтобы он прикинулся негром? Факиром? В любом случае, ничего хорошего встреча не сулила. Так что Генри повернулся и зашагал быстрее.
Человечек догнал Генри, но, чтобы поспевать за ним на своих коротеньких ножках, вынужден был делать два шага, когда Генри делал один. Он едва не бежал.
– Кастенбаум, – представился он. – Эдгар Кастенбаум.
Он протянул руку, но Генри проигнорировал ее и продолжал шагать, хотя совершенно не представлял, куда идет. Этот Кастенбаум уже тяжело дышал и взмок от пота. Но держался рядом.
– Предпочитаю, чтобы ко мне обращались «Эдди», – продолжал он, улыбаясь, – не «Эд». По мне, «Эд», не знаю, чересчур сухо, что ли. Солидно. Мой дед был Эд, и сейчас он Эд. Господь улыбнулся ему несколько раз в жизни, а он не использовал свое счастье до конца. Оставил в наследство моему отцу, и тот тоже не стал его транжирить, сберег. Вот что, по-моему, значит быть Эдом. Ну а Эдди, он легкомысленный, с причудами – двадцать третий, как сейчас говорят. Так что зовите меня Эдди. Или Кастенбаум. Если я вас когда-нибудь выведу из себя, а это наверняка, такое случается и с лучшими из нас, можете на меня прикрикнуть – сердито: Кастенбаум! Так будет в самый раз. А я вас буду звать мистер Уокер. Или Великий Генри. Хотя хотелось бы придумать что-то более яркое. Или звучное, смотря по обстановке. Есть какие-нибудь идеи?
Генри, не останавливаясь, поглядел на коротышку Эдди:
– Идеи? Насчет чего?
– Я так полагаю, по дороге домой у вас было предостаточно времени, чтобы поразмыслить над будущим. Кстати, добро пожаловать домой.
Генри остановился и взглянул на этого человека, и тот остановился с видом огромного облегчения.
– Домой? – вопросил Генри. – Да я просто не знаю, что значит это слово.
Даже залитый солнцем, город выглядел серым, чудовищным, уродливым. Он не мог представить, как станет его частью. Но с другой стороны, он не мог представить себя частью вообще чего бы то ни было.
– Не желаете сигаретку? – Кастенбаум протянул ему пачку. – Сам не курю, но держу для тех, кто курит.
– Послушайте, я вас не знаю, – сказал Генри. – И не знаю, о чем вы толкуете. Или вы окончательно ненормальный, или спутали меня с кем-то другим. А теперь извините, мне нужно идти и искать работу.
– Зачем?
– Затем, что мне нужно что-то есть и где-то спать.
Кастенбаум поднял свой портфель:
– Но у меня уже есть для вас работа. Даже сотня работ.
– Сотня? Зачем мне сотня?
– Ангажементы! – воскликнул Эдди. – На выступления. Сеансы магии. Весь август расписан.
– Что вы имеете в виду?
– Вы знамениты, мистер Уокер. И вам это, конечно, известно.
Кастенбаум опустился на колено, прямо на тротуаре, и аккуратно расстегнул золотистые застежки портфеля. Достал пачку газетных вырезок и протянул Генри, который принялся их пролистывать.
– Тут двадцать одна статья, – сказал Кастенбаум. – Уверен, что их было намного больше.
– Тут все… обо мне.
– Верно.
– Ho…
Генри подумал о Муки и его болтливом языке, о Чарли и всех тех людях, с которыми бок о бок жил и сражался последние четыре года. Он понял, как это произошло.
– Кто вы? – спросил Генри, ожидая услышать какой-нибудь простой, реальный ответ, от которого уляжется его смятение.
Но этого не случилось. Кастенбаум выпрямился во весь своей росточек и гордо выпятил грудь:
– Я ваш импресарио, мистер Уокер.
Теперь Кастенбаум семенил впереди, а Генри шел за ним, влекомый, как магнитом, этим таинственным человеком, а еще – обыкновенным неистребимым любопытством.
– Куда мы идем? – спросил Генри.
Кастенбаум посмотрел вперед, в будущее, и улыбнулся:
– В ваш офис, разумеется.
*
По дороге Кастенбаум все рассказал ему: как слух о его магических подвигах передавался от батальона к батальону, от дивизии к дивизии и на кораблях, самолетах и подводных лодках достиг берегов Америки. Он сенсация. Горячая. С пылу с жару.
– А в шоу-бизнесе существует только одно правило, – продолжал Кастенбаум. – И это правило гласит: куй железо, пока горячо. Я сообразил, что вы можете крупно заработать на своем заокеанском успехе. Связаться с вами я, конечно, не мог, поэтому подумал, что лучше будет взяться за дело самому.
– То есть это вы можете крупно заработать, – заметил Генри.
– Не злитесь, – ответил Кастенбаум. – Обоюдовыгодные взаимоотношения – самые лучшие из взаимоотношений.
– Мне не нужен импресарио, мистер Кастенбаум.
– Слишком поздно, мистер Уокер, он у вас уже есть.
– Ну, тогда вы уволены.
– Строго говоря, меня невозможно уволить, поскольку вы меня не нанимали. Контракт мы не подписывали. А в шоу-бизнесе такой закон: без контракта вы ничто. – Он помолчал, чтобы до Генри окончательно дошло, что ему некуда деваться. – Мне также кажется, что опрометчиво что-то отвергать, не зная, что отвергаешь. Секундочку. Мы пришли.
Они остановились перед четырехэтажным зданием из кирпича и стекла на Бридж-стрит. Мрачным и скорее гнетущим, нежели внушительным. Темные, натертые мылом окна. На месте дверной ручки зияет дыра. Слева, в проулке, разлагается дохлая птица.
– Это лучшее, что я мог найти на те средства, которыми располагаю в настоящий момент. Считайте, что оно у нас временное. А пока можно привести его в порядок.
Генри вздохнул.
– Заходите, – пригласил Кастенбаум.
Генри шагнул на ступеньку подъезда и взглянул на номер дома, намалеванный черной краской над дверью.
– Семьсот второй, – сказал он.
– Точно, Бридж-стрит, семьсот два. Запомните адрес. Что-то не так?
Генри застыл, глядя на номер.
– Нет, все в порядке, – еле слышным шепотом ответил он. – Все в порядке.
Три пролета деревянной неосвещенной лестницы – восхождение во тьму. Они миновали темные двери «Муди. Поставка резиновых изделий», «Новинки от Суинберна». Наконец они остановились перед непримечательной дверью с матовым стеклом, ярко освещенным изнутри. Стекло сияло так, словно за ним горело само солнце. Будто там обитал Бог.
– После вас, босс, – сказал Кастенбаум, открывая дверь.
Генри подождал, пока дверь не распахнулась во всю ширь и свет залил его. Он застыл, словно пораженный видением. Или видениями. Офис в самом деле был залит ярким светом, но весь свет шел не оттуда: плечо к плечу вдоль стены приемной Великого Генри стояли полтора десятка самых ослепительных красавиц, каких он только видел в жизни. Блондинки, брюнетки, рыжие, с ногами, казалось, нескончаемыми, и бальбоа – о, бальбоа! Он знал, Том Хейли сейчас скребется в гробу, пытаясь выбраться наружу, чтобы вместе со своим бывшим коллегой насладиться зрелищем этих фигуристок.
Он взглянул на Кастенбаума, который уже научился упреждать очередной вопрос.
– Они пришли на пробы, босс.
«На пробы?» – подумал Генри. Но уточнять не стал, зная, что объяснение последует само, и немедленно.
– Вам, конечно, нужна ассистентка, – сказал Кастенбаум.
– Конечно.
Генри улыбнулся. Кастенбаум тоже. Это было невероятно, но тем не менее: десять минут, как он сошел на берег, а они уже чуть ли не лучшие друзья. Боб Хоуп и Бинг Кросби.[16]16
Боб Хоуп (1903–2003), Бинг Кросби (1903–1977) – популярные американские актеры и певцы, часто выступали и снимались вместе.
[Закрыть] Неразлучная парочка. Иногда такая дружба возникает мгновенно. Как было с этими двумя.
– Контракт у вас под рукой? – спросил Генри.
– Тут, в моем верном портфеле.
– Покажите, чтобы я смог подписать.
И они прошли мимо строя красавиц в приемной в другую комнату, поменьше, – кабинет Генри – и закрыли за собой дверь.
*
Не знаю, почему мне доставляет такое удовольствие представлять себе тех женщин, выстроившихся в ряд у стены в его офисе, как книги на полке. Они ведь моя противоположность: если они книги, то я полка. Мне бы ненавидеть их за то, какие они, или себя за то, какая я. Но нет. Я смотрю на них, как, должно быть, смотрел на них Генри, – как на подарок. Как на привет от жизни. На предвестниц скорых удач. Я не могу ненавидеть их. Каким бы мир был без них? И какими были бы они без меня?
*
У Генри никогда не было ассистента, если не считать таковым Тома Хейли, который работал с публикой до его выхода, чтобы тот мог использовать собранные им сведения в своих предсказаниях. Но Тома Хейли нельзя было считать ассистентом. В каком-то смысле Генри был его ассистентом, плодом его неутолимого стремления создать иллюзию, которой стал сам Генри. Что говорить, Том Хейли всегда был главным. Генри, конечно, ненавидел его, но еще больше любил; всем, чем он стал и чем не стал, он обязан Тому Хейли. Его первая жизнь кончилась, когда похитили Ханну, и у него не было оснований не верить, что без Тома Хейли дальнейшая его жизнь была бы не больше чем продолжением этого конца. Том Хейли научил его самой важной вещи из всех, которым он когда-нибудь научился: приспосабливаться. Все сводится к этому. Приспособление – это тайна выживания. Без этого, без готовности и способности меняться вообще ничто не выжило бы. Вот и Генри на какое-то время стал черным, потом чуть светлей, а теперь он снова был белым. Но он с радостью стал бы зеленым, только чтобы навсегда остаться в собственной приемной и просто любоваться теми женщинами. Однако, по словам Кастенбаума, он должен был всех распустить, оставив только одну.
– Надо сделать это сейчас? – спросил он.
Уселся в нечто, что Кастенбаум, отодвинув для него, почти торжественно наименовал «его креслом», – шаткое вращающееся председательское кресло с высокой спинкой и клочьями торчащей из сиденья набивки. Тем не менее удобнее вещи зад Генри не знал много лет. Стены офиса представляли собой голый кирпич.
– Да, и немедленно, – ответил Кастенбаум. Он постучал по часам на руке. – Время не ждет. Вы не услышите от него: «Я постою пока здесь в уголке». Нет уж. Не ждет.
– Но, – протянул Генри, – нельзя ли им остаться на немножко? Мы все могли бы сходить куда-то и очень мило пообедать или еще что-нибудь придумать.
– Ничего не выйдет. Не сомневаюсь, они бы с удовольствием, как и вы. Но у меня уже все расписано. – Он глянул на свои часы, «Бьюлова».[17]17
Часы одноименной нью-йоркской компании, основанной в 1875 г.
[Закрыть] – И, если не начнем прямо сейчас, не уложимся в срок к первому представлению.
– Сколько у нас времени?
– Шесть недель, – ответил Кастенбаум. – Сорок два дня.
Шесть недель? Генри никогда самостоятельно не готовил какого бы то ни было представления. Казалось, за шесть недель успеть невозможно. Но в этот момент за его фантастическим креслом словно возник призрак Тома Хейли, сжал его плечи и сказал: «Как по-твоему, не то же ли самое подумала рыба, когда поняла, что должна отрастить себе лапы, чтобы стать животным и ходить по сухой земле? Верно. Но она сделала это. Отрастила себе лапы».
Генри пожал плечами и вздохнул:
– Что ж, приступим.
*
Они выходили одна за другой и одна за другой были отвергнуты. Происходило это так:
– Ваше имя?
– Виктория Харрис.
Волнистые волосы до плеч, патриотически алые губы, зеленые глаза, длинные ресницы, а грудь так и рвется на волю из сбруи бюстгальтера. Генри не мог избавиться от мысли о Томе Хейли и Лорен, его секретарше. Как-то Генри не вовремя зашел в кабинет Тома Хейли. Лорен, раскинув ноги, лежала на столе, а Том Хейли терзал ее, как натуральный хищник. Его появление, похоже, ничуть не смутило ее, и Том Хейли не остановился. Генри вспомнил дымящуюся сигарету в пепельнице.
– И вы хотите стать ассистенткой мага? – продолжал Кастенбаум, задававший большую часть вопросов.
– Очень хочу!
Видно было, что она действительно хочет. Может, даже слишком.
– У вас есть опыт работы в этой области?
– Именно в этой – никакого, – призналась она. – Но я всю жизнь была чьей-нибудь ассистенткой. Так что какая разница?
– Будете ли вы свободно себя чувствовать на сцене, перед сотнями людей, многие из которых будут смотреть непосредственно на вас? По крайней мере на вашу фигуру?
Кастенбаум бросил игривый взгляд на Генри.
– Мне нравится, когда мной восхищаются. До войны я демонстрировала нейлоновые чулки. Хотела вернуться к этому занятию, раз они снова появились, но там уже другие девушки. Помоложе.
– Спасибо, Виктория, – сказал Кастенбаум, делая пометки у себя в линованном блокноте. – Этого достаточно. Ваш телефон у нас есть. Мы свяжемся с вами.
– Я не замужем, – сказала она, глядя на Генри. – Если это имеет какое-то значение.
– А какое это может иметь значение? – спросил Кастенбаум.
– А для поездок? У меня не будет никаких препятствий для поездок. Никаких… препятствий. – Она продолжала смотреть на Генри.
– Чудесно, – откликнулся Кастенбаум. – Благодарим вас.
Она вышла. Когда дверь за ней захлопнулась, Кастенбаум принялся медленно кивать.
– Мне она понравилась. Есть в ней что-то зажигательное. К тому же кое-что в ее, гм, фигуре будет притягивать взгляды мужской части публики. А жены будут озабочены тем, на что глазеют их мужья. Вы называете это «отвлекать внимание», я не ошибаюсь?
– Не ошибаетесь.
– Так как?
– Она мила, – сказал Генри. – И на нее очень приятно смотреть. Но нет. Пожалуй, нет.
– Нет?
– Нет.
Генри вздохнул.
Он как будто только что выбрался из окопа и вот теперь отвергал толпу красоток, которые всего лишь жаждали работать рядом с ним, вытаскивать кроликов и птиц, ложиться под его пилу. У него были женщины, много женщин. Француженки, немки. А одна из страны, о которой он никогда не слыхал. Но комнаты, в которых они оставались, всегда были слишком темными, чтобы он мог разглядеть их так хорошо. Ему нравилось так, как это происходило сейчас, при ярком свете.
– Просто нет. Она мне не подходит.
Кастенбаум на мгновенье приуныл, но тут же снова встрепенулся. Его настроение скакало, как резиновый мячик. Виктория была десятой девушкой, которую они просмотрели в тот день.
– Ладно, будь по-вашему, – сказал он. – Позовем очередную. – Он заглянул в список и заулыбался. – Не может быть, чтобы ее действительно так звали. Не может. – Он встал, едва сдерживая смех, выставил голову в приемную и позвал: – Марианна Ла Флёр, пожалуйста.
Едва она вошла, Генри понял: это она. Он так и сказал мне: «Едва она вошла, я понял». А я ему на это: «Потому что она напомнила тебе Ханну». И что, видать, у нее были такие же золотистые волосы, или такие же синие глаза, и она так же вся светилась, сияла до того ярко, что он должен был отворачиваться на своем матраце, чтобы вообще заснуть. Эта Марианна, видать, была взрослой копией девочки, которую он искал с тех пор, как ее украли. Искал не так, как полиция несколько бессмысленных недель, – Генри искал ее наподобие того, как вот смотришь на пейзаж и думаешь: «Чего-то тут недостает». Ее недоставало везде. И, думаю, он нашел это в Марианне Ла Флёр.
– Нет, – сказал он. – Ты полностью неправа.
– Полностью неправа? Как можно быть полностью неправым?
И он рассказал, как именно.
Марианна Ла Флёр была темной внутренне и внешне. Единственным светлым было в ней имя. Черные волосы, вопреки моде того времени, казалось, редко встречались со щеткой и отросли ниже плеч, не выказывая заметного намерения останавливаться. Она была из тех женщин, которых невозможно представить ребенком, словно сразу родилась такой, какой предстала перед ними в тот день, ее округлые, цвета шоколада глаза не искрились, а тлели, и запястья были такие тонкие, что он мог бы зажать ее руку в кулаке, как ручку зонтика. Она не улыбалась. В ней даже было мало женского; она совершенно не занималась собой, как другие женщины, не заботилась о том, чтобы выглядеть привлекательней, чем была.
«И в такую, в такую ты влюбился?» – спросила я Генри.
«Что с того? Великого Гудини убил ударом в живот какой-то лох, – ответил он. – Некоторые вещи невозможно понять».
*
Только Кастенбаум собрался начать свой допрос, как Генри поднял руку и быстро проговорил:
– Беру эту.
– Конечно, – согласился Кастенбаум. – Конечно.
– Итак, мисс Ла Флёр, – сказал Генри, стараясь унять дрожь в голосе, – у вас есть какое-нибудь представление о магии?
– Есть, – ответила она. Генри и Кастенбаум немного подались вперед; они не слышали ее. – Есть, – повторила она чуть громче.
– О, замечательно. Как удачно, не правда ли? – Генри взглянул на Кастенбаума, удивленный: она была первой, кто что-то знал о магии. Остальным была просто нужна работа. Не важно какая. – Значит, есть опыт. Прекрасно.
Но Кастенбаум нахмурился:
– А точнее нельзя?
– Ну, я сама немножко фокусница. Не как вы, разумеется. Но немножко. – Она мгновение смотрела на Генри, в глаза ему. – Можно показать?
– Пожалуйста, – сказал Кастенбаум. – Сделайте одолжение.
– Я отгадаю число от единицы до десяти. Загадали?
Генри пожал плечами. Посмотрел на Кастенбаума:
– Три?
– Да, – сказала она. – Три.
Генри засмеялся. Впервые за долгое время он смеялся.
– Здорово!
– Благодарю.
– Но это не магия, – возразил Кастенбаум. Глянул на Генри. Происходящее ему не нравилось, – Скажи ты «девять», она все равно подтвердила бы. Мы же не можем знать.
– Знать не можем, – согласно кивнул Генри. – В том-то и весь фокус.
Ее приняли без дальнейших проволочек.
*
Тем вечером Кастенбаум грел табурет в баре, пока не свалился с него, пьяный; удар головой о бетонный пол малость протрезвил его. Двое матросов поставили его на ноги и нежно проводили до выхода. Он поблагодарил их и поплелся по Бродвею, одинокий среди ночи и сияния неона, среди смеха и песен, наполнявших город в те дни. Но Кастенбаум не смеялся. Не распевал песен. Он иссяк. В один день он прожил целую жизнь. Это действительно было удивительно. Все прошло в точности так, как он задумал, – а замысел, признаться, был безумный, от начала до конца. Но получилось! Если в шоу-бизнесе и существует какое-то единственное правило, говорил он себе, то оно таково: кто не рискует, тот не выигрывает. А он рисковал всем. Деньгами до последнего цента, своим будущим. Во-первых, плата за офис. Помещение стоило дорого, как и обстановка, которую пришлось покупать, – все из денег, которые дал взаймы отец Кастенбаума. Он договорился о представлениях. Даже напечатал очень симпатичные бланки на льняной бумаге с тисненой черной надписью: «Эдгар Кастенбаум, импресарио». Отправился на пристань за своим первым и единственным клиентом, Генри Уокером, разыскал его и с помощью своего обаяния, равно как и разумных доводов, убедил Генри скооперироваться. Обаяние и разумность – это у него было. А еще вера. Вера в себя. Когда он верил в себя, то мог все. Его отец всегда повторял: все будет по силам, надо лишь только верить в себя. Сколько раз отец рассказывал ему историю о том, как он, сын простого фермера, долгим и упорным трудом поднялся до крупнейшего в Америке поставщика тюльпанов! Как он преуспел, начав с полного ничтожества, и даже ниже, чем с ничтожества, потому что нет ничего ничтожней, чем быть сыном фермера без фермы, – ходя от двери к двери, из квартала в квартал, из города в город, пока имя Оруэлла Кастенбаума не стало символом самого надежного качества в тюльпанном бизнесе.
МЫ ТОРГУЕМ ТЮЛЬПАНАМИ КАСТЕНБАУМА.
Такие вывески висели повсюду. Тюльпаны! Тюльпаны, повторял он, дают тебе крышу над головой, обувают тебя, кормят. Вода в кране есть благодаря тюльпанам. Кто б мог подумать – тюльпаны? С ума сойти. Я с ума сошел, говорил ему отец. Это была безумная мечта – но какая мечта не безумна? Может мечта оставаться мечтой и быть разумной? Нет. Разумная мечта – это план. Такие люди, как мы, мечтают, и наши мечты сбываются, потому что мы верим в себя. Действуй!
С этим напутствием Эдгар Кастенбаум выпорхнул из отцовского гнезда.
И все шло в точности по плану (ближе к вечеру он уже предвкушал, как станет рассказывать свою историю собственному сыну, если когда-нибудь у него будет сын), пока не вошла Марианна Ла Флёр и Генри не взял ее. Кто мог предвидеть, что случится такое? Он думал – предполагал! – что он и Генри придерживаются одного мнения по крайней мере относительно женской красоты. Почти для каждого американского мужчины, считал он, идеал один – девушка Варгаса.[18]18
Альберто Варгас (1896–1982) – американский художник перуанского происхождения, работал в Голливуде, известен своими постерами к фильмам и рисунками красоток в стиле пин-ап. Самый знаменитый из них был создан им в 1940 г. для журнала «Эсквайр», после чего название «девушка Варгаса» стало нарицательным.
[Закрыть] Лукавая, знойная, сексуальная. Готовая на все. При одной мысли о которой в жар бросает. Ассистенткой мага всегда была женщина, которой восторгались мужчины и которую ненавидели другие женщины. Она должна была быть настолько же красива, насколько непостижима магия! Хотя она ничего не делала, кроме как находилась рядом с ним на сцене и подавала предметы, которые ему требовались, иногда парила в воздухе, иногда ее распиливали пополам, однако маг с заурядной ассистенткой ничем не отличался от мужчины с уродливой женой: не только неинтересно было смотреть на нее, но и сам мужчина вызывал сомнение.
Правда, Марианна Ла Флёр не была уродлива. Хуже. Она была кошмарна. Или нет – она была не от мира сего. Глядя на нее, вы спрашивали себя: что с ней случилось? Что бы это ни было, это наверняка было что-то ужасное. Она была странная, и все, что она делала, было странным. Даже когда она моргала, она моргала медленно, будто вкладывала в это глубокий смысл, будто хотела, чтобы вы знали: она моргает не просто так. Спросите ее о чем-нибудь, и последует неприятная пауза, прежде чем она ответит. Даже на простейший вопрос: «Как поживаете?» – вечность пройдет, пока она ответит: «Прекрасно», и опять вечность, пока спросит: «А вы?» А как она была одета! Платье явно уже кем-то надеванное, если вообще оно было ее: запросто могла украсть его с бельевой веревки по дороге на пробу. Верх слишком свободен (грудь у нее была, увы, плоская, вообще почти отсутствовала), юбка узкая и прямая, а на каблуках – каблуках ее старых низких черных кожаных туфель – полоска грязи внизу. Откуда она только пришла? Кастенбаум вообразил, как она растет из земли, словно растение или как сорняк, а потом выдергивает себя с корнями. И вот она ассистентка. Кастенбаум не понимал, чем она покорила Генри.
Но, идя домой той ночью, он продолжал верить в себя. Как его отец, он был лидером, капитаном, человеком, которого хочется видеть у руля, когда в пробоину хлещет вода. Может, Марианна Ла Флёр все-таки не потопит их корабль. Она не внушала ему оптимизма, да он по природе не был оптимистом. Но поделать ничего не мог. Приходилось терпеть.
*
Время прошло быстро. До первого шоу в Эмпориуме оставалось всего две недели. Генри и Марианна все это время репетировали. Кастенбаум потратился на последний необходимый реквизит: полдюжины ящиков с двойным дном, невидимую веревку, зеркала. А еще на высшего качества и очень дорогое колесо смерти (в армии Генри научился метать нож), которое из-за его огромных размеров Кастенбаум временно поместил на одном из отцовских складов. Кроме того, были разнообразные новые электрические устройства, чтобы придать яркости обычно, надо признаться, скучноватому стандартному представлению. Кастенбаум жаждал взглянуть на то, как они осваивают все это. Но Генри ни в какую не соглашался, чтобы кто-нибудь присутствовал на его с Марианной репетициях.
– Это нелепость, Генри, – сказал Кастенбаум. – Я должен знать, что происходит.
– Почему?
– Потому что я импресарио, вот почему. Главное лицо. Человек, который вас продвигает. В шоу-бизнесе есть такое правило: импресарио обязан быть частью представления. Невидимой. Тайной, знаете ли, частью.
– Похоже, в шоу-бизнесе много правил, – сказал Генри.
– Очень много, – подтвердил Кастенбаум. – Я и о половине еще не рассказал.
– Понимаю, – проговорил Генри; но Кастенбаум видел, что это лишь отговорка. – Как только мы будем готовы показать, вы увидите все первым. Но это постепенный процесс, и в начале между магом и его ассистенткой должно произойти нечто. Чему посторонний может помешать. Должна установиться некая связь между нами. Когда Марианна будет читать мои мысли, а я – ее. Один мой взгляд, и она поймет, что ей надо делать. Если я протяну левую руку вместо правой, это будет означать – не то, а другое. Если улыбнусь – значит, в ней что-то спрятано. То же и она. Она должна чувствовать происходящее. Если она нахмурится, даже на секунду, это будет означать, что мне надо чуть прибавить, чтобы поддержать внимание, – я имею в виду их внимание. Публики. Иными словами, мы должны быть как один человек, так что желательно нам некоторое время поработать в уединении, чтобы это было настоящим. Из всего, что публика видит на сеансе магии, эта единственная вещь, близость мага и его ассистентки, не может быть иллюзией.
Кастенбаум не сказал, о чем он подумал, а подумал он о том, что это больше похоже на близость не между магом и его ассистенткой, а на близость между мужчиной и его возлюбленной. Но сказать он этого не мог, поскольку ситуация и без того была напряженная: он судил по тому, как Генри смотрел на него, как он хмурился, как улыбался, а чаще был неулыбчив.
Когда Кастенбаум собрался уходить, Генри схватил его за плечи, остановил и повернул лицом к себе.
– Это будет что-то грандиозное, – сказал Генри. – Самое грандиозное представление в истории магии. Все маги мира услышат о нем. Все до единого. Он узнает, что я здесь. Узнает, что я вернулся. Он узнает…
– О ком ты, Генри?
– Что?
– Ты сказал: «Он узнает, что я здесь». Кто этот «он»?
Генри покачал головой:
– Никто. Он никто.
*
Кастенбаум, конечно, правильно предположил: Генри хотел оставаться наедине с Марианной Ла Флёр, потому что был влюблен, и хотел, чтобы и она полюбила его. Кастенбаум, как оказалось, бывал прав во всем, всегда. Это был его талант и его проклятие. Уже тогда он знал, что они обречены, что Марианна Ла Флёр поставит их обоих на колени. Но Кастенбаум был для Генри Кассандрой:[19]19
Древнегреческая прорицательница, чьи предупреждения оставались без внимания.
[Закрыть] насколько он верил в себя, настолько же никто не верил ему. Он чувствовал, что дух его отца – хотя тот был еще жив и жил всего в двух милях от него – постоянно витает над ним, смотрит и проверяет, как в то время, когда Эдгар был ребенком, спокойно, но строго качает головой, понукает стремиться к сияющей звезде успеха. Но впереди Кастенбаум видел только тьму.
*
Наверно, было бы чудесно, если б у нас внутри было что-то вроде датчика на лампе, который бы автоматически щелкал, когда в нас кто-то влюбляется. Было бы чудесно, если бы любовь вызывала неизбежный и автоматический отклик.
Однажды вечером, искусно сочетая работу с удовольствием, Генри под взглядом Марианны накрыл роскошный стол – словно по волшебству, появились фарфоровые тарелки, сияющее серебро, хрустальные бокалы. За ними отбивные из молодого барашка, морковка с горошком, хлеб (еще теплый) и бутылка мадеры тысяча восемьсот девяносто седьмого года, которую он открыл одним мановением правой руки.
Он отодвинул стул для Марианны, и она поплыла по воздуху к столу. На самом-то деле она не плыла, просто так казалось, потому что ее ноги скрывались под длинной деревенской юбкой. Подплыв наконец, она улыбнулась ему в ответ.
Она ни словом не обмолвилась о чуде, сотворенном Генри.
– Ну, – спросил он, усаживаясь сам и аккуратно расстилая салфетку на коленях, – как ты это находишь?
– Ты о…
– О столе. О том, как это было проделано. Думаю назвать этот номер «Амброзия», потому что амброзия…
– Пища богов, – подхватила она. – Знаю. И считаю, это замечательно.
Любая другая женщина – любая смертная, коли на то пошло, – была бы невероятно изумлена увиденным. И то, что она ничуть не удивилась, хотя и вызывало огромное разочарование, все же странно привлекало в ней. Он влюбился в женщину, на которую, единственную в мире, его магия не производила и никогда не произвела бы впечатления.
Она принялась за еду. Несколько минут они не обменивались ни словам, слышался только стук вилки и ножа Генри о тарелку.
Потом он кашлянул. Это был тот случай, когда начинают с легкого покашливания, ну а дальше не могут остановиться. Генри уже побагровел и стал задыхаться.
Первый раз за тот вечер – может, вообще первый раз – Марианна посмотрела на него взглядом, в котором сквозило подлинное человеческое участие.
– Ты хорошо себя чувствуешь?
Он кивнул:
– Наверно, что-то застряло в горле. Но теперь все отлично.
– Уверен?
– Конечно. Не о чем беспокоиться. Я устал немного. До первого представления осталось три дня. И я даже смерти не позволю мне помешать.
– Только не смерти, – сказала она.
Он улыбнулся. Они вернулись к еде. Она продолжала смотреть на него, хотя просто обеспокоенно, пока он не занервничал.
– Хочешь что-нибудь сказать? – спросил он.
Она отрицательно покачала головой, очень медленно, ее лицо было сейчас таким бледным, словно исчезающим.
– Горошек чудесный, – сказала она, поднося ко рту три-четыре горошинки, как яйца в гнезде ложки.
Генри любовался каждым ее движением. Она была как поэма. В ней не было ничего лишнего. Она, казалось, состояла только из того, что необходимо для жизни, и ничего больше. Если бы он просто мог смотреть, как она живет – как читает, спит, дышит, – он был бы в этот момент самым счастливым человеком. Он чувствовал, что это все, что ему нужно.
Вдруг, как внезапный удар грома, кто-то загремел в дверь.
– Генри! Генри!!! Впусти меня!
Это был Кастенбаум. Генри вздохнул:
– Придется впустить.
Марианна легко тронула салфеткой губы, повела головой:
– Нет. Да. Я устала. Пойду, пожалуй, спать.
Она спала в маленькой комнате для гостей, где когда-то, возможно, размещалась горничная. Там было место для односпальной кровати, деревянного столика, лампы и не больше. Но ее она, видимо, вполне устраивала.
Она встала. И хотя они еще никогда не целовались и даже не делали попытки обняться, сейчас они смотрели друг на друга как влюбленные, расстающиеся на много дней, а может, и месяцев.
Она ушла к себе и тихо прикрыла за собой дверь.
Генри встал и пошел открывать.
– Входите, Кастенбаум.
Кастенбаум влетел в комнату. Его волосы, обычно зачесанные назад и густо набриолиненные, сейчас падали ему на глаза, горевшие безумным огнем. Он принялся расхаживать по комнате, от обеденного стола у одной стены до самодельной сцены у другой. Он с насмешкой поглядывал на приобретенный реквизит и думал об отце, своем отце, который настаивал на возврате долга.
