Текст книги "Мистер Себастиан и черный маг"
Автор книги: Дэниел Уоллес
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Звоните мне. Время от времени. Я буду держать вас в курсе наших дел. И, если все пойдет хорошо, денег будет еще больше. Я смогу пересылать их вам по телеграфу.
– Не желаю это обсуждать, – сказал мистер Уокер.
– Тогда всё.
– Я хочу попрощаться. Могу я по крайней мере попрощаться с сыном?
Том Хейли ничего не ответил. Даже не кивнул, не моргнул, не пожал плечами. Сделал вид, что не слышал, и смотрел прямо перед собой, куда-то вдаль, а когда повернул голову к мистеру Уокеру, того уже не было.
*
Снег пошел гуще. Снежный ком развалился, и им пришлось лепить другой. Потом еще один. Скоро футбол перешел в настоящее сражение снежками, и Генри радовался, когда его бросок достигал цели. Всем было ужасно весело. Генри было так хорошо, что он даже не сознавал, как ему хорошо. Просто наслаждался игрой. Снег быстро укрывал землю. Через несколько минут парк был весь белый. Генри никогда не видел столько снега. Но потом подул холодный ветер, температура внезапно упала, и все мальчишки разбежались, чтобы укрыться в тепле. Генри инстинктивно побежал за ними, но они скрылись в метели, и он остановился, теперь и сам невидимый за снегопадом.
Тогда-то он и увидел мистера Себастиана. Сквозь пелену снега, сыплющегося на него и на все вокруг, увидел в парке мистера Себастиана. Тот ждал его, ждал, как всегда, в том же кресле, так же одетый, будто сидел в комнате семьсот два. И такой же белый, даже белее окружавшей их белизны, – представляясь сейчас почти совершенно бесцветным, но на деле больше, чем бесцветным. Он согнутым пальцем поманил Генри. «Она у меня, – сказал он. – Что было твое, теперь мое. Я покажу тебе. Подойди ко мне, и я покажу тебе ее, Генри». Генри пошел к нему, но с каждым шагом мистер Себастиан как будто понемногу отдалялся. Генри побежал, но обо что-то споткнулся и упал лицом в снег. Он заставил себя подняться и вновь побежал, но снег повалил гуще, и метель закрутилась быстрее, пролетая сквозь видение, которым был мистер Себастиан. Когда Генри добежал до него, оно полностью растворилось. Он так и думал, что случится нечто подобное. Если мистер Себастиан и был в чем-то мастером, так это в искусстве исчезать.
Но с другой стороны, кто же этого не умеет? Казалось, этим искусством владели все, кого знал Генри. Сначала его мама, потом его сестра, а теперь вот – он был уверен – его отец. В тот самый миг, когда он оставил их и пошел к парку, Генри каким-то образом понял, что больше никогда, или так долго, что все равно что никогда, не увидит отца. Так, как говорится, назначено судьбой. Он обернулся бросить последний взгляд на него, но второй раз не стал: одного последнего взгляда было достаточно. Список потерь все увеличивался и увеличивался, и, может быть, это объясняет, почему эта потеря не стала для него такой тяжкой, как предыдущие, – не причинила особой боли. Бывают потери, которые заставляют страдать, а бывают такие, когда чувствуешь облегчение. Сейчас Генри почувствовал облегчение. Генри как на крыльях возвращался в квартиру Тома Хейли, словно пустота отцовского отсутствия открывала перед ним новый мир, радужный и сияющий.
Том Хейли обнимал его за плечи, и так они молча шагали сквозь снежный вихрь.
– Как насчет того, чтобы перекусить? – нарушил наконец молчание Том Хейли.
– Неплохая идея, – кивнул Генри.
Они шагали, пока не нашли местечко, где белый и негритенок могли поесть вместе.
Прошло время.
*
Генри Уокер. Думаю, мы никогда не увидим е…
[На этом дневник внезапно обрывается]
Песнь любви Окостеневшей Девушки
29 мая 1954 года
Ближе. Подойдите ближе. Я уже могу говорить, только почти шепотом, но расскажу все, что знаю.
Он никогда не любил меня, я это видела. Мы встретились слишком поздно для нас обоих: в Генри уже не осталось места для любви, а я, хотя в моем сердце еще достаточно нежности и тепла, как у всякой женщины, я окостенела, все тело стало как камень. Когда мы встретились, я уже не двигала ни руками, ни ногами, а рот годился лишь на то, чтобы жевать, глотать и дымить сигаретой. Еду мне приносили. Пока не появился Генри, эту обязанность исполняли все по очереди. Меня кормили дважды в день: утром и вечером. Я была и остаюсь бременем для всех наших. В самом полном смысле слова, и все же никто не жалуется. Мне повезло с нашей семьей. Но когда появился Генри, он все обязанности взял на себя. Годами кормил меня каждый день, оба раза. Мы разговаривали, и это было еще приятней. Но приятно было и не разговаривать, погрузиться в обоюдное молчание, во что-то, что мы создали вместе. Он никогда не любил меня, но все же, думаю, был очень привязан ко мне. Думаю, он разглядел меня сквозь мою скорлупу, а я – его. Это, конечно, и есть любовь, вот это ясновидение, душа в окуляре подзорной трубы. Но что, если там не на что смотреть? Если сердце умерло, зачерствело и окаменело? Тогда, может, лучше быть слепым.
По утрам он приносил мне яйца, колбасу, тосты и кофе – как в хорошем отеле. Вечером могло быть что угодно – бесконечное разнообразие меню ограничивалось только его воображением. Это всегда был сюрприз, причем такой, которого стоило ждать. Он накрывал блюдо тарелкой из ударной установки Дирка Мосби, чтобы сохранить тепло. Генри был заботлив. Если яйца успевали остыть до того, как он их приносил, если бекон был пережарен так, что не угрызешь, а молоко несвежее, я ни словом его не укоряла. Никогда. «Ешь, что дают», – говорила всегда моя мать. И я ела. Но он знал, как обращаться с женщиной. Даже с окостенелой.
Он приносил мне все: пищу, насыщавшую мое тело, и слова, насыщавшие мою душу. Думаю, я была здесь единственной, с кем он мог по-настоящему поговорить. У него были и другие друзья, да, потому что Генри был свойский парень. Или старался быть таким. Но наше с ним общение было особенным. Он рассказывал мне то, что не рассказывал ни одной живой душе. О трех или четырех годах перед своим появлением в «Китайском цирке» он ничего не помнил, его память была затуманена горем, раскаянием и виски. Но все, что было раньше, он помнил прекрасно. До нашей встречи я была как лежачий камень, но его рассказы о своей жизни перевернули меня. Как будто меня поднял дирижабль и понес по миру, вознося в небеса и опуская в глубины ада. Я закрывала глаза и ясно видела его жизнь. Ее направление было определено свыше, и свернуть было невозможно, как он ни пытался. Его личность раздвоилась. Мы были его единственной надеждой. Люди слабы в глазах богов. Богиня неотвратимости, Фемида, родила трех прекрасных дочерей, известных как парки: Клото, Лахесис и Атропос. Клото плела нить жизни, Лахесис ее отмеряла, и, наконец, Атропос отрезала. Они смеялись над нашими бессильными попытками обмануть их, потому что всегда торжествовали победу. С Генри случилось то, что случается со всеми нами. Но такой судьбы, как у него, не выпадало никому тысячу лет. Он как будто явился из глубин истории в наш новый, незамысловатый мир. Я думаю, Генри Уокер герой, трагический герой. Единственная разница между настоящим героем и трагическим состоит в том, что трагические герои переносят потери, а Генри перенес их все. Потерю сестры, матери… И для меня остается тайной, как он выжил.
Никто не слушает меня. Это и невозможно: мой голос – это эхо шепота. Нужно сидеть тихо и чтобы вокруг была тишина, и действительно хотеть услышать. Теперь таких желающих не находится, но мне нравится слышать звук моего голоса, отдающийся у меня в голове. Хотя чаще всего я слышу голос Генри.
*
Суть не в количестве потерь, а в их тяжести. Маленькая девочка плачет, когда рыбка, которую она выигрывает на представлении в цирке, умирает прежде, чем она донесет ее до дому, и можете, если вас трогает ее горе, внести это в список потерь. Но когда у мальчика, которому не исполнилось и девяти лет, умирает мать, в неполные одиннадцать крадут его солнечную сестренку, а отец оказывается в безжалостных объятиях смерти, которая медленно душит его на виду у его сына и всех окружающих, – это истинные потери, такие, что разрушают тело и обескровливают душу. Генри был не из тех, кто ведет им счет, и поэтому у нас были друзья. Они подсчитывали за нас наши потери.
И все же у меня слабость к любовным историям. Таким, что начинаются со взгляда, брошенного через всю комнату, и ведут к страстному поцелую, – не могу насытиться этими историями. Люди думают, что такое бывает лишь в книгах, но это неправда: они случаются каждый день. Видела собственными глазами. Со своего насеста на арене, подпертая деревянными брусьями, как покойница, выставленная на всеобщее обозрение, видела парней в рабочих комбинезонах и девчонок в ситцевых платьицах, обнимавшихся так, как не обнимались никогда в жизни. Любовь, бывает, рождается из страха, а я внушаю такой страх. Пусть я даже не могу двигаться, пусть даже не способна причинить людям зло, и они это знают, я, наверно, самое ужасное, что им приходилось видеть. Я притягиваю публику, правда. Силачей пруд пруди. Бородатых женщин? Сколько угодно. Когда беднота приходит в цирк, она выстраивается в очередь ко мне: дотронуться, убедиться, что я настоящая. Они всегда уверены, что я ненастоящая, пока не потрогают меня. А там, вы б только видели, как они отдергивают руку! Будто прикоснулись к огню. Вот где рождается любовь. Девушка падает в объятия парня, с которым пришла. Охает, потом вцепляется в его руку. Иногда я сама смотрю поверх голов, и в моем взгляде нет ничего, кроме любви (глаза – единственное, чем я могу двигать), нахожу глаза испуганного молодого человека и говорю ему взглядом: «Коснись ее. Возьми ее руку. Люби ее до скончания жизни».
Под конец Генри был человеком с двумя историями: одна – история мести, другая – история любви. Мне нравится та, которая о любви.
*
Ее звали Марианна Ла Флёр. Он звал ее Мэри, Мэри-Цветок, или Мой Цветок, или Будь Мне Женой, Мой Цветок.[12]12
По-английски слова «жениться, выходить замуж» созвучны имени Мэри.
[Закрыть] Она была белой – и он тоже, в день, когда встретил ее. К тому времени он несколько лет по большей части был белым. Но с тысяча девятьсот тридцать третьего по тридцать восьмой (от просто мальчишки до семнадцатилетнего юноши) постоянно был негром. Том Хейли считал, что для Генри важно оставаться черным, поскольку было невозможно сказать, что может произойти с его кожей, причем в самый неподходящий момент. Самое худшее всегда случается, когда ты меньше всего ждешь его. У Генри был плотный график выступлений, но бывало, что он неделями нигде не выступал, и ему хотелось стать прежним, хотя бы на денек-другой. Но Том Хейли ему не позволял. Том Хейли всегда был предусмотрителен. Что, если кто-нибудь вдруг увидит его где-нибудь на улице и узнает Бакари из чернейшего Конго, который превратился в Генри из белейшего Олбани? Все пойдет прахом, а никто этого не хочет. И Генри оставался черным. Оставался так долго, что даже когда он перестал глотать таблетки, его кожа сохранила легкий оттенок, не белый и не черный, а что-то между смуглым и серым. Но это позже. Подростком же он почти все время оставался негром.
Пять лет у него не было конкурентов. Он разъезжал по всей стране – Нью-Йорк, Сент-Луис, Сан-Франциско, – и повсюду, куда бы он ни приезжал, в цирк ломился народ, жаждавший увидеть Бакари из чернейшего Конго. Они ломились, чтобы увидеть, как он сжигает сотенную купюру и вновь извлекает ее из воздуха. Он показывал такие фокусы с яйцами, каких не показывал никто, и на это они тоже ломились. Том Хейли руководил процессом превращения Бакари из чуть ли не животного в настоящего мальчика, или почти настоящего, хотя и не Генри. Америка наблюдала, как он становится американцем. Как учится нашим обычаям, нашему языку. Газеты пестрели сообщениями о нем.
БАКАРИ ГОВОРИТ!
«Я принес вам магию Африки», – говорит он на неуверенном английском под оглушительные аплодисменты!
С каждым представлением его английский понемногу улучшался. «Сегодня, – сказал ему Том Хейли, – вместо яиц используй бейсбольные мячи. И когда третий исчезнет, скажи: «Третий страйк, ты выходишь из игры!» Конечно, скажи это с легким акцентом. С африканским, как ты отлично умеешь».
Скоро он уже разговаривал с публикой. Следить за улучшением его слога было, на короткое время, чем-то вроде национального развлечения, пока он не стал слишком похож на нас, и интерес к нему быстро пропал. Наше внимание привлекли новые африканские маги – настоящие, – и Том Хейли решил, что пора Бакари возвращаться в Конго.
Тогда-то Бакари превратился в принца Аки де Раджу, индийского факира. Это было в тридцать седьмом году. Он носил тюрбан пурпурного цвета и говорил с восточноиндийским акцентом. В этом воплощении его кожа была чуть более светлого оттенка. Том Хейли умел мастерски варьировать оттенки кожи. Его мать всегда мечтала, чтобы он был врачом; вместо этого он стал личным фармацевтом Генри. Подбирал тонкие комбинации пигментирующих таблеток и света. Заказал себе новые визитки, где красовалось: «Доктор Том Хейли». И был решительно доволен собой.
В роли принца Аки де Раджи Генри стал медиумом. Предсказывал судьбу. Казалось, он знал будущее. Перед началом представления доктор Том Хейли собирал вопросы публики, а потом условными знаками сообщал их Генри. Большинство вопросов сводилось к извечному: деньгам, здоровью и любви. Прежде чем Генри появлялся на сцене, доктор Том Хейли шепотом спрашивал зрителя, будто просто разговаривая с ним: «Давно вы женаты?» – и передавал это Генри (смотрящему на него из-за кулис) почесыванием локтя или поглаживанием колена. И когда Генри спрашивали: «Будем мы с женой счастливы и дальше?», он мог ответить: «Следующие семнадцать лет будут такими счастливыми, как первые семнадцать», поражая публику тем, насколько хорошо знает их частную жизнь. Казалось, не было ничего, что он не знал бы.
Но его самый знаменитый трюк назывался «Дерево манго». Он брал небольшой деревянный ящик, около четырех футов высоты, накрывал его тканью. Потом всыпал немного земли и помещал на нее косточку манго. Спустя несколько секунд он убирал покрывало, и в ящике оказывалось маленькое манговое деревце, дюймов шести высотой, пустившее корни в землю, которую он насыпал в ящик. Он снова набрасывал покрывало, а когда снимал его, все видели манговое деревце, но уже высотой три фута и стволом в полфута диаметром. Никто не знал, как он это делал, кроме, конечно, белых магов, которые показывали тот же фокус. Но их, казалось, никто не замечал, потому что они были не принц Аки де Раджа.
Он оставался принцем Аки де Раджа два с половиной года. И кто знает, сколько бы это продолжалось, не случись трагедии, трагедии, приключившейся из-за страсти.
Потому что Том Хейли был – о чем сам рассказал бы вам, имей на это хоть полшанса, – невероятный поклонник женской груди. Когда он смотрел на женщину, он видел только ее грудь и больше ничего. Остальное не имело для него ни малейшего значения. Грудь он называл «бальбоа». Генри понятия не имел, откуда взялось такое выражение. Но вечера не проходило, чтобы Том Хейли, когда они разглядывали в щелку занавеса публику, заполнявшую зал перед представлением, не показывал пальцем и не шептал Генри на ухо: «Посмотри, какие бальбоа у вон той!» Генри смотрел и кивал, не зная, что ответить. (Генри, надо сказать, не сходил с ума по женской груди; Генри ни тогда, ни потом не был из тех мужчин, которые выделяют в женщине то или другое, какую-то частность. Когда он любил женщину, он любил ее всю, каждый дюйм ее, от ногтя большого пальца ноги до последнего волоска на голове. Даже я знала это – я, в которую он никогда не был влюблен.)
Пока шло представление, Том Хейли разглядывал публику, ища бальбоа, отвечавшие его страстному желанию. Глубокий вырез в форме сердечка, модный в тридцатых годах, был для него даром богов; ложбинка пела песнь сирены, которую только он мог расслышать. Грудь, что волновалась, как океанская волна, – вот чего он жаждал, чтобы склонить на нее голову ночью. Он прикрывал глаза и представлял потаенные соски, тот икс, что отмечал место на карте его желания. Он был как алкоголик или наркоман: не мог обходиться без них, и чем дальше, тем потребность его возрастала, только возрастала. Он всегда обожал пышную грудь, но со временем ему хотелось размеров все больших и больших. Дошло до того, что ему уже требовалась грудь величины непомерной, до неприличия огромная, какую другие мужчины нашли бы некрасивой или даже уродливой. Бальбоа, не помещающиеся в бюстгальтере. Всякие там чувства ничто для Тома Хейли: ему подавай некую мифическую грудь, грудь, которая не в тех руках никнет, задыхается, которую лишь он мог бы ласкать, лишь он мог бы оценить по достоинству. Грудь, навзрыд жаждущую его любви.
Несколько лет назад он познакомился с парочкой таких женщин. Это было в Цинциннати, в тридцать девятом году. Генри и Том Хейли часто заезжали в Цинциннати, потому что Раджа был там очень популярен. К тому же город удивлял обилием пышных бальбоа. «Должно быть, в городской воде есть что-то такое, – задумчиво вздыхая, размышлял Том Хейли. – Как я завидую здешним младенцам-грудничкам». Генри только неделю назад исполнилось восемнадцать. Том Хейли воткнул свечу в кекс, пропел полагающуюся песенку и сказал: «Я точно знаю, что подарю тебе на день рожденья. Да пока еще у меня этого нет». На это Генри ответил, что с радостью подождет. «Это-то мне в тебе и нравится, – сказал Том Хейли. – Это одно из твоих двухсот сорока семи достоинств. Ты с радостью подождешь. Тому, кто ждет, удача в руки идет».
Удача пришла посреди жаркой цинциннатской ночи.
Во тьме сна Генри услышал смех, возню, что-то упало и разбилось, под веки скользнул яркий свет, и он проснулся.
– Просыпайся, Раджа, – сказал Том Хейли, тряся его за плечо. Первое, что возникло перед ним, когда он открыл глаза, были большущие уши Тома Хейли, как колышущееся дремотное видение: – Принимай мой подарок.
Только тут Генри осознал, что Том Хейли явился не один: за дверью слышалось веселое женское хихиканье.
– Кто это там? – спросил Генри, прежде чем Том Хейли успел закрыть ему рот ладонью.
– Ты и сейчас Раджа, – шепнул Том Хейли и подмигнул. – Понял? – Генри утвердительно кивнул. – А если она поначалу будет холодна, не волнуйся. Когда холодная баба распалится, тогда она настоящий огонь!
На Генри пахнуло джином, запахом, преследовавшим его всю жизнь. Но тут был иной случай, поскольку если отец пил с горя, то Том Хейли на радостях.
– Кто это? – тихо переспросил Генри.
– Просто девчонка. Девчонка, которой хочется посмотреть на твое манговое деревце, Раджа! – сказал Том Хейли, на сей раз в полный голос. – Позволь представить одну их твоих самых больших поклонниц. – Он снова подмигнул, как бы говоря: «Больших, понимаешь намек?» – Бесс. Заходи, Бесс.
Она появилась в дверях спальни, женщина, которую Генри видел раньше тем вечером. «Бальбоа в боевой готовности! – сказал тогда Том Хейли, показывая на нее в щелку занавеса. – Рожа лошадиная, но под правильным углом сойдет. Как-нибудь я тебя научу».
В ней и впрямь было что-то от лошади: крупные зубы, нос с выдающимися ноздрями, большие карие глаза, ярко-красные губы. Но все затмевал бюст, не бюст, а вымя. Она посмотрела на Генри сияющим бессмысленным взглядом фанатки, лицезреющей кумира. Потом обернулась на Тома Хейли, который ободряюще кивнул ей, и подошла к постели Генри.
– Принц Аки де Раджа, – сказала она и поклонилась, как королевской особе. – Для меня огромное удовольствие видеть вас.
– Обрати внимание, она сказала «огромное удовольствие». – Том Хейли не удержался и подмигнул Генри. Потом, глянув на нее: – Его английский уже лучше, но он еще многого не понимает. – И опять ему: – Кубу муфти. Кубу ма жуне-ко.
Бесс Рид села на край его кровати. Генри спал без майки и потянул на себя простыню, закрывая грудь. Но она сдернула ее с него.
– Я – Бесс, – сказала она, ткнув в себя пальцем. – Понимай?
Генри кивнул.
Его грудь цветом была как и лицо, и Бесс, похоже, это привело в восторг. Она потрогала ее и снова засмеялась. Оглянулась на Тома Хейли, который стоял у двери:
– Ты уверен, что это хорошо?
– Никогда не был так уверен, как сейчас. Там, откуда он родом, это древний обычай. Восемнадцать лет. В этот день он должен стать мужчиной, иначе покроет себя позором. Тогда ему пришлось бы в качестве искупления неделю бродить в джунглях.
– Мы этого не хотим, – сказала Бесс и материнским жестом взяла лицо Генри в ладони.
Встретив панический взгляд Генри, Том Хейли сочувственно улыбнулся:
– Не волнуйся, сынок. Все будет прекрасно. Даже больше, чем прекрасно. Бесс ублажит тебя, как никто. Ну, думаю, самое время мне испариться. Если я тебе больше не нужен.
– Дальше мы сами разберемся, да, дорогой? – сказала Бесс. – Но не хочешь ли помочь мне расстегнуться?
– С удовольствием, – ответил Том Хейли, и глаза у него загорелись. – С огромным удовольствием.
Он снял с нее платье и не торопился уходить, вместе с Генри наблюдая за тем, как она освобождается от бюстгальтера. Генри думал, ее грудям конца не будет, а Том Хейли жаждал, чтобы им не было конца. Когда они наконец оказались на воле, Том Хейли выключил свет и вышел.
*
Наутро они завтракали непривычно молча. Том Хейли намазывал джемом бисквит и украдкой поглядывал, как Генри уплетает омлет с сыром.
– Ну, ты как? – поинтересовался он.
Генри продолжал жевать, не поднимая глаз от тарелки.
– Я в порядке.
Том Хейли улыбнулся и подмигнул, и больше они не возвращались к этой теме.
И неудивительно, что в ночь своей смерти Том Хейли был с женщиной, которую подметил, глядя сквозь занавес, как она сидит, восхищенная выступлением Раджи. Ее звали Мюриэл Шакмэри. Она сидела во втором ряду вместе с подругой, которую поминутно толкала в восторге локтем. Мюриэл была женщина как раз в его вкусе: не особенно привлекательная, но не без своих выдающихся достоинств. Парочки за пазухой. Том повел ее в ресторан и, заглядевшись на райскую роскошь напротив себя, подавился полупрожеванным куском стейка и умер прямо за столом. Генри в это время читал у себя в номере и несколько часов не знал, что потерял второго отца. И даже больше.
Потому что, когда Том Хейли умер, он унес с собой секрет изменения цвета кожи. Перед похоронами Генри попробовал воспроизвести процедуру самостоятельно, но принял слишком много пилюль и утром в день панихиды снова выглядел негром, и как негра его не пустили в церковь. Ему не позволили присутствовать на похоронах человека, который стал ему отцом и спас жизнь. Человека, сделавшего его тем, кем он теперь был.
Постепенно, за несколько недель, он снова стал белым, вернее – беловатым. Но как прежде так и не стал. Хотя уже не помнил, каким был от рождения: столько времени прошло с тех пор, как он последний раз видел того себя. Столько времени прошло с тех пор, когда он был собой настоящим, что он даже не представлял, как он мог выглядеть. Он вновь вернулся к трехкарточному монте. Вглядывался в каждого человека, который останавливался перед его столиком, в его кожу, ожидая, что кто-то окажется мистером Себастианом. И кто-то из них был им – Генри понимал это, – но мистер Себастиан знал, что лучше не показываться в подлинном своем обличье, и умел воплощаться в кого-нибудь совершенно непохожего. Точно так, как сам Генри. Он всегда и был, и не был.
Генри зарабатывал достаточно, чтобы снимать комнату на втором этаже у старой девы – женщины возраста его матери, будь она сейчас жива. Хозяйка была нрава тихого, но любила садиться рядом и смотреть, как он ест. «У тебя такие хорошие манеры. Умеешь держать нож и вилку, всегда первым делом кладешь салфетку себе на колени. Теперь не встретишь воспитанного человека». Он больше ничего не знал. Он потерялся в мире.
Ощущение было такое, будто он заново родился и должен учиться с самого начала просто жить. Но хоть это он помнил – как пользоваться вилкой и ножом.
*
К счастью для него, случилась война. Вторая мировая. Генри тут же записался добровольцем в пехоту и стал солдатом двадцать второй пехотной дивизии, которую отправили во Францию. Франция! Он всегда мечтал побывать во Франции. И его сестра мечтала. Она показывала ему картинки Франции в иллюстрированных журналах, найденных ею среди мусора. Но она так и не попала туда, а он попал.
На войне он был счастлив. Там он нашел первых настоящих друзей – Чарли Смита, Дейтона Малруни, Муки Маркса. Каждый обладал своим талантом: Чарли играл на мандолине, Дейтон говорил по-французски, Муки пел, как птица, ну а у Генри, разумеется, были его карты. Всю ту ужасную военную кампанию, в которую они прошли всю Францию до самой битвы за Хартгенский лес,[13]13
Ряд ожесточенных сражений между американскими и немецкими войсками, происходивших с сентября 1944-го по февраль 1945 года в районе Хартгенского леса, к востоку от германо-бельгийской границы.
[Закрыть] они воевали, спали и ели вместе. В других подразделениях были свои певцы, музыканты и сверхобразованные солдаты, знавшие французский. Но маг был только у них. Там было так красиво, что Генри даже думал, что в таком месте можно и умереть.
Но он не умер. Шансов погибнуть было предостаточно, но он выжил. Никто из них не погиб. Хотя бессчетно людей было убито, сгорело в огне, разорвано на куски, раздавлено танками, все четверо остались целы и невредимы – ни единой царапины не получили. Такое невероятное везение они относили на счет Генри и его магии. Генри показал им в окопах несколько карточных фокусов, а однажды заставил исчезнуть гранату, так что они знали о его даре. Но Муки Маркс верил, что он обладает особой силой, которая защищает их, и рассказывал о случаях, которым, по его словам, был свидетелем, но которые на самом деле были чистейшей выдумкой. Мол, Генри мог одним дуновением сделать их всех невидимыми. Вокруг них рвались бомбы, но ни одна не могла пробить щит, который создавал Генри, чтобы защитить их.
Однажды в минуты затишья Генри и Муки курили в траншее, ожидая продолжения перестрелки. Чарли показывал Дейтону карточку своей бывшей девушки, Кети Бейкер. Он звал ее так, хотя фамилия у нее уже изменилась. Она теперь была Кети Ласкер, потому что вышла замуж за другого. Но он по-прежнему любил иногда взглянуть на ее карточку. Время от времени раздавался адский вой, за ним вспышка пламени, словно дьявол целил в тебя, именно в тебя. Потом тишина. Перерыв, чтобы выкурить сигарету.
Генри повернулся к Муки:
– Перестань так говорить, Муки.
– Как?
– О магии. О «магической силе», защищающей нас от немцев. Уже слухи пошли. Мне это не нравится.
– Но это правда, – возразил Муки. – Ты нам как ангел-хранитель. Только ты не ангел. Ты человек, один из нас. И ты умеешь стрелять. Да получше всякого ангела, если хочешь знать мое мнение.
– Я не маг, Муки, – сказал Генри. – Все, что я умею, это показывать карточные фокусы и прочие подобные вещи. Ничего другого я не могу. Nada.[14]14
Ничего (исп.).
[Закрыть]
Во Франции, на Второй мировой войне Генри Уокер пытался измениться, стать совсем другим человеком. Но не получилось.
Муки только засмеялся и сказал:
– А помнишь, как ты прочитал мои мысли?
– Случайно угадал.
– А сколько раз ты, понимаешь, извлекал из ниоткуда яйца? Кстати, очень вкусные. И еще поднимал пачку сигарет над столом, без всяких там ниточек. Обалдеть! Так что не скромничай. Ты защищал нас. Обожаю тебя за это.
– И я. Тоже обожаю. Еще как, – сказал Чарли.
Раздался выстрел, пуля пролетела из ниоткуда в никуда, и друзья вздохнули. Началось. Опять.
– Никогда не видел, чтобы ты промахнулся, – сказал Чарли, слегка ткнув носком башмака винтовку Генри. – Никогда. Ты убил больше немцев, чем Эйзенхауэр.
– Тут дело не в магии, а в ненависти.
– Я тоже ненавижу их, но иногда промахиваюсь.
– Не немцев, – сказал Генри и пристально посмотрел на Чарли, заставив того опустить глаза. – Я ненавижу не немцев. Я ненавижу одного человека. На немцах я просто тренируюсь, чтобы не промахнуться в него.
– Что, черт возьми, это значит? Я все равно думаю…
– Можешь думать что угодно, – отрезал Генри, и тут пуля, потом другая просвистели у них над головой. – Но я не хочу, чтобы ты и дальше говорил об этом.
– Хорошо, не буду, – ответил Муки. – Ради тебя. Но это правда, и ты знаешь это.
Муки зачерпнул пригоршню грязи и швырнул в лицо Генри.
– Стоит ли так волноваться, буду я говорить или нет? Я имею в виду, если это помогает мне верить, если помогает меньше думать о том, что могу умереть в любую секунду, стоит ли так волноваться?
Генри только посмотрел на него, стирая грязь со щеки, оставившую черный след на его лице:
– Пожалуй, нет. Совсем не стоит.
– Стоит, – сказал Чарли.
– Да, – поддержал его Дейтон. – О жизни стоит волноваться. О том, чтобы уцелеть. Для меня это важно. И я хочу сказать спасибо человеку, который меня спасает. Премного благодарен.
– Ты сам себя спасаешь, – сказал Генри. – Не я.
Чарли повернулся к Генри:
– Я тебе докажу.
Они сидели, прислонясь спиной с стенке траншеи. Немцы блокировали их с двух сторон; и их было намного больше. Опять началась стрельба не на шутку, словно никогда не прекращалась. Пули градом сыпались с неба. Птицы, пытавшиеся взлететь выше кошмара внизу, падали замертво в траншею, их обмякшие тельца кровавили им башмаки.
И посреди этого ураганного, смертельного огня Чарли поднялся во весь рост. Он стоял, улыбаясь, руки раскинуты, гордый и дерзкий, освещенный солнцем.
– Вот он я, поганая немчура, кретины! – орал он. – Попадите в меня, если сможете! Убейте! Не выйдет, даже не пытайтесь!
Он стоял так добрых пять секунд, пока Муки и Генри не стащили его за ноги вниз.
– Идиот чертов! – обругал его Генри.
Но Чарли смеялся. И Дейтон с ним. Муки посмотрел на него, потом на Генри, спокойный среди адского грохота.
– На нем ни единой царапины, – сказал он. – Ни единой.
– Я уже сказал, – кивнул Генри, – мне все равно. Болтай, что хочешь. Если это помогает.
Слухи о его магической силе передавались от солдата к солдату. Говорили, что он может заставить исчезнуть танки, превратить пули в перья и проникнуть в замыслы врага. Некоторые даже говорили, что своим успехом высадка в Нормандии во многом обязана ему.
К концу войны Генри Уокер стал самым знаменитым магом в мире.
*
Но не эту историю я хотела рассказать.
Я, пока могла переворачивать страницы, любила читать романы. Лучшие всегда начинали рассказывать об одном и, почти незаметно для тебя, переходили на другое. Или писатель говорил: «Я поведаю вам одну историю», а рассказывал совершенно другую. Книги, которые я любила, всегда были такие. Они были больше похожи на жизнь, когда люди выходят из дому, намереваясь отправиться в магазин, а в конце концов оказываются в парке или копают ямку, чтобы посадить деревце, и выкапывают клад. Намерения – самая изменчивая вещь на свете. История, какую я собиралась рассказать, она о том, почему Генри Уокер не полюбил меня. Да, он не любил меня. И не оттого, что он еще любил Марианну Ла Флёр, потому что он ее не любил. Это было потому, что она разлюбила его.
