Текст книги "Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен (СИ)"

Автор книги: Даша Сенклер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 30

Глава 30

Вещи я собрала быстро. Их было немного – пара смен одежды, ноутбук и те самые тяжелые ботинки, в которых я училась ходить по этой земле. Артём так и не вернулся в ту ночь, и тишина в пустой, пахнущей свежим деревом усадьбе стала невыносимой. Каждый угол напоминал о наших планах, о его словах, о поцелуях у камина. Теперь всё это казалось оскверненным.

Я вернулась в старый бабушкин дом. Там пахло корвалолом, ладаном и смертью. Бабушка, постаревшая за одну ночь на десять лет, сидела у окна, безучастно перебирая четки. Она не задавала вопросов. Она всё слышала – деревня разнесла новость быстрее лесного пожара.

Похороны назначили на следующий день.

Небо над кладбищем было низким и плотным, как саван. Старые сосны скрипели под порывами ветра, посыпая свежую могилу мелкой хвоей. Людей пришло немного. Те, кто верил сплетням, остались дома, брезгливо поджимая губы; те, кто любил деда, стояли поодаль, бросая на меня косые, колючие взгляды. Я чувствовала себя прокаженной. Каждое слово молитвы священника казалось мне упреком.

Артём появился, когда гроб уже начали опускать в яму.

Он стоял у самой ограды, в расстегнутой куртке, без шапки. Волосы спутались, на щеках – трехдневная щетина. Он не подошел ко мне, не взял за руку. Он смотрел в могилу так, словно хоронил там не моего деда, а свою последнюю надежду на счастье. От него за версту веяло тяжелым перегаром – Артём, который всегда презирал деревенское пьянство, теперь сам искал в нем спасения.

Поминки накрыли в доме. Традиционные блины, кисель, кутья. Мужчины сидели по одну сторону стола, женщины по другую. Тишина прерывалась только стуком ложек и негромким всхлипыванием бабушки.

Артём сел в самом конце стола. Он не ел. Он пил. Рюмка за рюмкой, почти не закусывая. Его движения были резкими, неловкими. Другие мужики, видя его состояние, помалкивали, лишь изредка переглядываясь.

Я сидела напротив, чувствуя, как внутри всё выгорает. Мне хотелось закричать: «Посмотри на меня! Это я, Арина! Та самая, которая помогала тебе на стройке, которая лечила твои ожоги!». Но я молчала. Я знала, что он видит не меня.

Перед его глазами стоял образ, нарисованный Вероникой. Элитная гостиная, запах дорогих сигарет, шелк, скользящий по телу за деньги. Для него – человека честного, прямолинейного, выросшего в системе четких моральных координат – эта правда была невыносима. Одно дело – «трудное прошлое», и совсем другое – профессия, которая в сознании любого «нормального» мужчины клеймит женщину навсегда.

Он не мог это принять. Его мужское эго, его гордость, его идеализированная любовь – всё это было раздавлено фактом моего существования в том мире.

К концу поминок Артём был уже сильно пьян, но не буянил. Он просто стал еще мрачнее. Когда гости начали расходиться, он поднялся, пошатываясь, и впервые за весь день посмотрел прямо мне в глаза.

Это был страшный взгляд. В нем была такая концентрация боли, смешанной с физической брезгливостью, что я невольно отшатнулась. Это был взгляд человека, который коснулся чего-то прекрасного и вдруг обнаружил, что оно измазано в нечистотах. Он любил меня – я видела это в том, как дрожали его губы. Но он презирал то, кем я была. И эта борьба внутри него выжигала всё живое.

Артём ничего не сказал. Он развернулся и, тяжело ступая, вышел из дома в холодную осеннюю мглу.

Я осталась стоять у немытого стола. Бабушка ушла в спальню. В доме стало тихо и страшно. Я поняла: дед унес с собой последнюю каплю безусловной любви, которая была в моей жизни. Теперь я была одна. Против деревни, против своего прошлого и против человека, который, любя меня, ненавидел саму мою суть.

* * *

Дни после похорон слились в один серый, бесконечный поток. Я жила у бабушки механически: колола дрова, носила воду, молчала. Казалось, жизнь во мне замерла, как сок в деревьях перед долгой зимой. Но тишину разорвали крики с улицы.

– Арина! Беги скорее! Тёма-то твой… с ума сошел! Полыхнет всё сейчас! —В избу ввалился запыхавшийся Николай, один из работников фермы.

Моё сердце, которое, как я думала, уже не способно чувствовать, болезненно сжалось. Я не спрашивала, что случилось. Я просто сорвалась с места.

Когда я добежала до усадьбы, в нос ударил резкий, удушливый запах бензина. Артём стоял у самого крыльца – того самого, которое мы вместе отстраивали. В одной руке у него была канистра, в другой – зажатый коробок спичек. Он едва держался на ногах, его шатало, лицо было багровым от выпитого и отчаяния.

– Всё сгорит! – Орал он в пустоту, и его голос срывался на хрип. – Всё фальшивое! Вся эта чистота… ложь! На костях и грязи построено! Не хочу… не буду в этом жить!

Мужики – Степан, Митрич и Николай – стояли поодаль, боясь подойти. Пьяный, обезумевший Артём был опасен, а спички в его дрожащих пальцах могли в любую секунду превратить мечту в погребальный костер.

– Артём! – Я вышла вперед, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Отдай спички. Сейчас же.

Он медленно повернул голову. Его глаза были мутными, налитыми кровью. Увидев меня, он болезненно поморщился, словно от физической боли.

– Пришла… – прохрипел он. – Посмотреть, как я очищаю место? Уходи, Арина. Тебе здесь нечего ловить. Здесь больше нет святых. Один пепел…

– Спички, Артём, – я сделала шаг к нему. – Ты не усадьбу жжешь. Ты себя жжешь. Дед умер не для того, чтобы ты сейчас всё это прахом пустил.

– Не смей поминать его! – Взревел он, замахиваясь коробком. – Ты… ты его убила своим прошлым! И меня убила!

Я не отступила. Я подошла вплотную, чувствуя, как от него исходит тяжелый, невыносимый запах перегара. В этот момент я не видела в нем героя. Я видела слабого, раздавленного мужчину, который не справился с реальностью.

– Бей меня, если хочешь, – сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. – Но жечь дом я тебе не дам.

Я резко вырвала коробок из его ослабевших пальцев. Артём попытался толкнуть меня, но ноги подвели его, и он тяжело рухнул на колени, прямо в лужу разлитого бензина.

– Мужики, помогите! – Крикнула я.

Степан и Николай подбежали, подхватили обмякшее тело Артёма под руки. Он уже не сопротивлялся – силы внезапно покинули его, сменившись тяжелым, пьяным рыданием. Мы затащили его в дом, подняли на второй этаж и повалили на кровать в спальне.

– Мы пойдем, Арина, – прошептал Николай, отирая лоб. – Если что, зови. Тяжело парню. Не каждый такое сдюжит.

Они ушли, и в доме воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только неровным, хриплым дыханием Артёма.

Я осталась. Я не могла уйти. Я знала, что если оставлю его сейчас, он либо захлебнется собственной рвотой, либо, проснувшись, доведет начатое до конца. Я набрала таз холодной воды, нашла чистую тряпку и начала смывать грязь и копоть с его лица.

Он метался в беспамятстве, что-то бормотал, иногда выкрикивая моё имя с такой ненавистью, что у меня перехватывало дыхание. А потом затихал, и из его закрытых глаз катились слезы.

Я сидела у его кровати всю ночь. Я смотрела на человека, которого любила больше жизни, и понимала: та искра, которая была между нами, почти погасла. Вероника не просто рассказала правду – она отравила его сознание брезгливостью. Для Артёма я теперь была не женщиной, а «случаем из практики», «товаром», который он по ошибке принял за сокровище.

– Почему ты не можешь просто увидеть меня? – Шептала я в темноту, сжимая его горячую руку. – Не ту, что была в Москве. А ту, что здесь, с тобой…

К утру его дыхание выровнялось. Жар спал. Я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрела, как за окном занимается холодный осенний рассвет. Я спасла его дом. Я спасла его жизнь. Но я не знала, смогу ли я когда-нибудь снова спасти его любовь.

Глава 31

Глава 31

Рассвет был серым и безжизненным. Холодный свет просачивался сквозь немытые окна усадьбы, выхватывая из темноты следы вчерашнего безумия: опрокинутый стул, пустые бутылки, грязные разводы на полу. Запах бензина всё еще висел в воздухе, смешиваясь с тяжелым перегаром.

Артём застонал и открыл глаза. Он попытался сесть, но тут же схватился за голову, согнувшись от резкой боли. Тело его ломило, а в глазах застыло такое бескрайнее опустошение, что мне на мгновение стало страшно.

– Живой… – прохрипел он, не глядя на меня. – Зачем, Арина? Зачем ты меня вытащила?

Я молча подала ему стакан воды. Он выпил его жадными глотками, и рука его заметно дрожала.

– Я всё потерял, – сказал он, откидываясь на подушки. – Смысл… он просто вытек из меня вместе с этой водкой. Я строил это всё для нас. Для чистоты. Для новой жизни. А оказалось, что фундамента нет. Всё, во что я верил, – декорация. На простое существование, на то, чтобы просто «тянуть лямку» и делать вид, что ничего не произошло, я не согласен. Лучше пусть бы всё сгорело.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза, оставляя след на все еще грязной коже.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне закипает странная, холодная ярость. Не на него – на несправедливость этого мира, который ломает даже самых сильных.

Я отошла к окну и долго стояла там, бесцельно разглядывая пейзаж нашей фермы. Уже и не нашей. А чьей тогда? Злость еще большим потоком начала разливаться по моим венам, заставляя кровь закипать от одного своего присутствия. Я повернулась к Артёму и пристально посмотрела в его глаза. Он не отвел взгляд, не прикрыл веки. Он смотрел на меня как на пустоту. Меня как будто уже и нету. Истаяла вся. Выветрилась. Из его жизни. Из его сердца. Из его памяти…

– Значит, смысла нет? – Тихо спросила я, подходя к кровати. Но с каждым словом, с каждым звуком что я порождала, мой голос все сильнее наливался силой и уверенностью в сказанный вещах. – Значит, ты один здесь страдаешь по «утраченной чистоте»?

Артём не ответил.

– Я люблю тебя, Артём, – продолжала я, и мой голос зазвучал совсем твердо. А он, как будто испугавшись этого моего напора наоборот отвел взгляд в сторону. А потом и вовсе прикрыл веки, чтобы избавиться от назойливого видения в моем лице. Но я не собиралась отступать. – Я люблю тебя! Люблю так, как никого никогда не любила. И если ты считаешь, что «таким, как я», это чувство не знакомо, если ты думаешь, что я – просто товар в красивой обертке, то ты должен узнать обо мне еще одну правду. Последнюю. Раз уж мы решили сжечь всё до основания.

Да, осталось еще кое-что, о чем не знал и не догадывался Артём. Эту тайну я хранила как самое драгоценное в мире сокровище. Нет – как самую страшную угрозу существования моей счастливой жизни. Я не знаю, при каких еще обстоятельствах я решилась бы все рассказать. И мало что в мире смогло бы меня заставить это сделать. Но время пришло. И назад пути не было.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло мимолетное любопытство, смешанное с привычной уже брезгливостью.

– Я не просто сбежала от Виктора, – сказала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Когда я забеременела от него, он не обрадовался. Для него я была вещью, а вещам не положено иметь наследников. Он заставил меня сделать аборт. Не спрашивал, не уговаривал – просто привез в клинику и запер дверь.

Голос мой на мгновение дрогнул, но я переборола себя. Слова стали даваться с трудом и мне пришлось выталкивать их из себя одно за другим.

– Врачи… они что-то повредили во мне. Сделали всё быстро и грязно. Я больше никогда не смогу иметь детей, Артём. Никогда. Мой смысл жизни – тот самый, женский, о котором мечтает каждая в этой деревне, – выскребли из меня стальным инструментом в стерильной комнате.

Артём замер. Его лицо, и без того бледное, стало землистым. Его исказила судорога боли. И это не была боль от похмелья. Похмелье здесь играло наименьшую роль.

– Думаешь, ты один потерял смысл? – Я шагнула назад, к двери. – Ты можешь построить новую ферму. Можешь найти другую женщину – «чистую», «правильную», которая нарожает тебе сыновей. А я… я каждое утро просыпаюсь с этой пустотой внутри. И всё равно живу. И всё равно пыталась построить что-то с тобой. Потому что верила, что человек – это не его прошлое.

Я достала из кармана тот самый коробок спичек, который вырвала у него ночью, и бросила его на одеяло, прямо ему на колени.

– Если тебе всё еще хочется огня – валяй. Жги. Себя, дом, меня – всё, что осталось. Но знай: ты не единственный, кому больно. Ты просто единственный, кто решил, что его боль дает ему право уничтожать всё вокруг.

Я развернулась и вышла из комнаты, не дожидаясь ответа. Я спускалась по лестнице, и каждый шаг давался мне с трудом, словно я шла по битому стеклу.

Я вышла из усадьбы в холодный туманный рассвет. Я не оглядывалась. Я сделала всё, что могла. Я отдала ему последнюю часть своей души – самую израненную и страшную. Теперь выбор был за ним. А мой выбор был сделан: я шла к бабушке, в свой старый дом, зная, что в этой войне за любовь я использовала последний патрон.

Глава 32

Глава 32

Прошли сутки. Я сидела в старом бабушкином доме, у окна, и смотрела, как ветер гоняет по двору последние пожухлые листья. Внутри меня была странная, звенящая пустота. Я отдала всё. Рассказала всё. Больше не было тайн, не было страха разоблачения. Я чувствовала себя выгоревшей дотла, но, как ни странно, свободной.

Стук в дверь был негромким, но уверенным. Бабушка ушла к соседке, и я была одна.

Я открыла дверь и замерла.

На пороге стоял Артём. Но это не был тот сломленный, пахнущий перегаром человек, которого я спасала два дня назад. Он был гладко выбрит, посвежел, в его глазах больше не было мутной пелены безумия. На нем была чистая куртка, и весь его облик излучал ту самую надежность, в которую я когда-то влюбилась.

– Можно войти? – Спросил он тихо.

Я молча отступила, пропуская его в дом. Мы сели за старый деревянный стол – тот самый, за которым когда-то сидел дед. Артём долго молчал, глядя на свои руки, сцепленные в замок.

– Я не спал эту ночь, Арина, – начал он, и голос его звучал глубоко и чисто. – Я был в нашей усадьбе. Один. Я смотрел на этот коробок спичек, который ты мне оставила, и думал. Думал о том, какой я дурак.

Он поднял глаза на меня. В них не было больше брезгливости. Там была бесконечная, щемящая нежность, смешанная с раскаянием.

– Я был ослеплен, – продолжал он. – Сначала своими идеалами «чистой жизни», потом своим горем. Я придумал себе картинку и пытался втиснуть в нее живого человека. А когда картинка не совпала с реальностью, я решил всё разрушить. Я не замечал, что моё счастье всегда было рядом. Не в «идеальной биографии», а в тебе. В том, как ты смотрела на меня, как работала рядом со мной, как защищала меня от самого себя, когда я превратился в животное.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Его кожа была теплой и живой.

– Твоя правда… она не убила меня, Арина. Она меня разбудила. Я понял, что ты прошла через ад, через который я бы, наверное, не прошел. И ты осталась Человеком. Настоящим. Живым. А я… я едва не стал тем самым бензином, который сжигает всё прекрасное.

Артём медленно поднялся из-за стола. Он обошел его и опустился предо мной на одно колено прямо на старый, скрипучий пол бабушкиного дома. Он достал из кармана кольцо – простое, без вычурных камней, но такое настоящее.

– Я сделал свой выбор, Арина, – сказал он, глядя мне прямо в душу. – Мне не нужны «правильные» биографии. Мне не нужны империи и одобрение родителей. Мне нужна ты. Такая, какая ты есть – со всеми твоими ранами, со всей твоей силой. Я хочу прожить эту жизнь с тобой. В нашем доме. Пусть у нас не будет детей, но у нас будем мы. У нас будет этот мир, который мы строим. Арина… ты выйдешь за меня?

Я смотрела на него, и слезы, которые я так долго сдерживала, наконец брызнули из глаз. Весь мир вокруг перестал существовать. Не было больше Игоря, Вероники, сплетен, Москвы. Были только мы двое в этой маленькой комнате, где пахло сушеными травами и старым деревом.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле.

В этот момент я случайно бросила взгляд в окно. Там, за стеклом, в сером осеннем воздухе закружились первые, робкие белые хлопья. Первый снег. Он ложился на черную, раскисшую землю, на обгоревшие остатки старого забора, на пыльную дорогу, укрывая всё вокруг чистым, белоснежным покровом. Словно природа решила стереть все прошлые обиды и дать нам тот самый «белый лист», о котором мы так мечтали.

Вопрос Артёма повис в воздухе, смешиваясь с тихим шелестом падающего снега. Я смотрела на кольцо, на его лицо, полное надежды, и на этот первый снег, который обещал новое начало.

* * *

Два года спустя.

Июньское солнце стояло высоко над деревней, заливая золотом бескрайние поля и обновленные крыши домов. Воздух, густой и сладкий от запаха цветущих трав и свежескошенного сена, дрожал над горизонтом.

Усадьба Артёма и Арины теперь была не просто фермой – она стала сердцем округи. На месте пепелища вырос целый комплекс: современные коровники, автоматизированная линия переработки молока и те самые знаменитые малинники, которые в этом году обещали небывалый урожай. На ферме трудились уже двенадцать человек из местных. Николай стал главным механиком, Михаил – управляющим стройкой, а Степан – бригадиром.

Село, которое еще недавно медленно угасало, преобразилось. Благодаря налогам и личным средствам Артёма, в деревне заасфальтировали главную дорогу. Местная школа сияла новыми окнами, в сельском клубе снова крутили кино и работали кружки для детей, а в библиотеке появились новые книги и компьютеры. Старая церковь на холме, которую Артём помог восстановить, теперь каждое воскресенье оглашала окрестности чистым, праздничным звоном колоколов.

Артём шел по двору усадьбы, жмурясь от яркого света. Он выглядел старше, увереннее, в его походке чувствовалась спокойная сила хозяина, который знает цену каждому гвоздю в своем доме. Он больше не бежал от своего прошлого – он перерос его, построив нечто гораздо более ценное.

На крыльце дома появилась Арина. В простом сарафане, с волосами, завязанными в небрежный узел, она выглядела по-настоящему счастливой. Тень былой столичной холодности навсегда исчезла с её лица, сменившись мягким внутренним светом.

В руках она держала сверток в нежно-голубой пеленке.

– Проснулся? – Артём быстро взбежал по ступеням и заглянул в сверток.

Из пеленок на него смотрели круглые, любопытные глаза маленького мальчика. Крепкий, розовощекий малыш сжал крошечный кулачок и издал довольный звук.

Это было чудо, в которое не верил ни один врач. После свадьбы, когда жизнь вошла в мирную колею, природа словно решила вознаградить их за всё перенесенное страдание. Год назад, вопреки всем диагнозам и старым шрамам, Арина поняла, что внутри неё забилось еще одно сердце.

Мальчика назвали Сергеем – в честь деда. Арина верила, что частичка души того самого сурового и мудрого старика, который когда-то принял её обратно и научил любить землю, теперь живет в его правнуке.

– Весь в прадеда, – улыбнулся Артём, осторожно касаясь пальцем щечки сына. – Такой же серьезный.

– Он будет расти здесь, Артём, – тихо сказала Арина, прислоняясь головой к плечу мужа. – В чистом мире. Где люди знают друг друга по именам, а не по ценникам.

– Мы его научим, – ответил Артём, обнимая их обоих.

Они стояли на крыльце своего дома, глядя на процветающее село, на работающих людей, на бескрайнее синее небо. Прошлое – с его блеском, ложью, грязью и предательством – осталось где-то за горизонтом, в другой жизни, которая теперь казалась лишь долгим, тяжелым сном.

Здесь, на этой земле, они нашли то, что невозможно купить за деньги Воронцовых или выторговать в московских салонах. Они нашли друг друга, нашли смысл и подарили жизнь новому человеку.

Первый снег когда-то укрыл их боль чистотой. Теперь летнее солнце согревало их труд. Жизнь, настоящая и честная, продолжалась.

Конец второй части.

Глава 33

Глава 33

Часть третья

Идиллия продолжалась не очень долго. Через несколько недель после описываемых событий Артём и Арина с ребенком находились неподалеку от дома бабушки, приехав по делам домой к одному из работников фермы.

* * *

Я почувствовала это нутром. Едва заметное, едва уловимое предчувствие беды, когда незнакомый старый внедорожник остановилась у ворот бабушкиного дома. Мужчина, вылезший из него, казался неуместным в этой идиллической картине сельского пейзажа и цветущих садов. Его помятая одежда, сутулые плечи, манера, с которой он оглядывался, словно оценивая, что здесь можно украсть, – всё кричало о его чужеродности.

«Кто это?» – немой вопрос Артёма эхом отразился в моей голове. Он не знал, что за человек стоит перед нами, но его инстинкты, так хорошо настроенные на выявление любой угрозы, сработали безошибочно.

«Наверное, из городских кто-то. Может, за молоком», – его предположение было таким абсурдным, что мне стало смешно, но смех застрял в горле. Никто из «городских», кто приезжал сюда по делам, не выглядел так.

Я не могла стоять и смотреть. Сердце, которое после рождения Сережи стало таким уязвимым, как никогда, требовало понять, что происходит. Я осторожно приложила ладонь к теплой щечке сына, который спал в моей руке, и пошла от машины, направляясь к бабушкиному крыльцу. Артём последовал за мной, его взгляд был напряжен, он явно ощущал мое беспокойство.

У калитки незнакомец уже стоял, как полноправный хозяин. Он толкнул ее без церемоний и направился прямо к дому, будто именно сюда его привели все дороги мира. Он оглянулся на нас, и его взгляд скользнул по Артёму, задержался на мне, а потом – на ребенке в моих руках. В этой секунде я почувствовала, как по спине пробежал холод. В его глазах было что-то знакомое, что-то отчаянно-нищее, и вместе с тем – неуловимое хищное.

Он еще секунду постоял и быстро пошел прямиком к крыльцу дома. А затем, почти не задерживаясь, скрылся внутри прихожей.

Тревога не просто поселилась у меня внутри – она впилась в рёбра острыми когтями. Я оставила Артёма с Серёжей на крыльце, а сама почти бегом направилась внутрь дома бабушки. Но у самой двери я резко затормозила. Дверь была приоткрыта, и из прохладной тишины прихожей донеслись голоса. Один – сухой, надтреснутый от возраста голос бабушки. Второй – хриплый, прокуренный, с какими-то неприятными, «лающими» интонациями.

Я замерла в полумраке сеней, затаив дыхание. Сердце колотилось в самое горло.

– Надежда Михайловна, маменька, ну чего вы в самом деле?

Я стояла как громом пораженная. Какая, к чертям собачьим, «маменька»? У дедушки и бабушки было трое детей. Старший сын умер во младенчестве – его унесла какая-то лихорадка. Средняя дочь погибла в юном возрасте. По роковому стечению обстоятельств, она купалась в реке и ее ноги свела настолько сильная судорога, что она быстро пошла ко дну. Подружки, что купались вместе с ней, ничем не смогли ей помочь.

Оставалась последняя дочь – моя мама. Но и она не долго прожила. В двадцать два года она умерла при родах когда на свет появилась я. Больше у бабушки и дедушки никого не было. Только я.

Тут мое сердце кольнули воспоминания о том, как я бросила стариков и уехала за красивой жизнью. А ведь я была их единственной надеждой и отрадой. И сколько лет могла жить с ними и радовать их. А теперь это время потеряно…

Видимо бабушка ничего не ответила на заявление незнакомца и поэтому он продолжил свой монолог:

– Я же родственник, – вновь донеслось из кухни. – Других родных у меня на всём белом свете не осталось.

– Родственник? – Голос бабушки дрожал, но в нём слышалась несвойственная ей сталь. – Где же ты был двадцать пять лет, «родственник»? Где ты был, когда дочь моя в муках умирала? Когда внучка в школу пошла? Когда мы с дедом спины на огороде гнули, чтобы её на ноги поднять?

– Да я это… там-сям, туда-сюда… Жизнь меня знатно помотала…

– Эх, был бы жив Сергей Кузьмич, он бы тебя к дому на пушечный выстрел бы не подпустил.

– Так нету же его. Я сам слышал.

Повисла короткая, тяжёлая пауза. Послышался скрип старой табуретки.

– Михайловна, маменька, ну ты же добрая. – Продолжал увещевать «родственник». – Ты же не можешь на меня всю жизнь зло держать?

– А что, тебя добром привечать надо? Где ты все эти годы был, я тебя спрашиваю?

– Там, куда добрых людей не пускают, – глухо ответил мужчина. – Жизнь – штука сложная, Михайловна. Ошибся, споткнулся… Ну, не суди. Теперь вот вышел. Чист перед законом. Пусти пожить немного, я надолго не задержусь. Оклемаюсь только, осмотрюсь… Не на улице же мне подыхать?

Я не выдержала. Толкнула дверь и вошла в кухню.

Картина была гнетущей. Бабушка стояла у печи, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. А за столом, развалившись так, будто он здесь хозяин, сидел тот самый человек из внедорожника.

Вблизи он выглядел ещё страшнее. Глубокие морщины избороздили серое лицо, под глазами – тёмные мешки. Но больше всего в глаза бросались руки. Огромные, узловатые пальцы были покрыты синими, расплывшимися наколками. На фалангах виднелись какие-то цифры, а на тыльной стороне ладони – оскаленная пасть волка. От него пахло дешёвым табаком, застарелым потом и чем-то казённым, нежилым.

– Кто это, бабушка? – Спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза – мутные, выцветшие, но удивительно цепкие – впились в моё лицо. Он окинул меня взглядом с ног до головы, и мне захотелось немедленно вымыться.

– А вот и хозяйка, – ухмыльнулся он, обнажив желтоватые зубы. – Красавица. Вся в мать.

– Я спрашиваю, кто вы такой и что делаете в этом доме? – Я сделала шаг вперёд, загораживая собой бабушку. – И какие ещё «родственники»? У нас нет никакой родни, кроме тех, кто здесь, в селе.

Мужчина усмехнулся, потянулся к карману за сигаретами, но, взглянув на мой ледяной взгляд, передумал.

– Резкая какая… – пробормотал он. – Михайловна, ты ей не говорила, что ли?

Бабушка молчала. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что у меня засосало под ложечкой. Она словно постарела ещё на десять лет за эти несколько минут.

– Бабуль, – я подошла к ней и взяла за холодную руку. – Зачем ты его слушаешь? Посмотри на него – это же бывший зек. У нас ребёнок в доме, у нас хозяйство! Мы не можем пускать в дом первого встречного, который называет себя «родственником». Пусть едет, откуда приехал. У нас нет места.

– Есть место, Ариша, – прошептала бабушка, не поднимая глаз. – Дедова комната пустует…

– Ты с ума сошла? – Я не верила своим ушам. – Пустить этого… этого волка в дом? Бабушка, очнись! Кто он такой? Почему ты его боишься?

Бабушка подняла на меня взгляд, полный слёз. Её губы задрожали. Она медленно перевела указательный палец на мужчину, который с издевательским любопытством наблюдал за нашей сценой.

– Арина… не гони его, – её голос сорвался на всхлип. – Он говорит правду. Это Геннадий. Твой отец.

Мир вокруг меня качнулся. Воздух в кухне вдруг стал густым и горячим, мне стало нечем дышать. Я посмотрела на человека с волчьей пастью на руке, пытаясь найти в его чертах хоть что-то своё, и почувствовала только одно: дикий, первобытный ужас.