Текст книги "Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен (СИ)"

Автор книги: Даша Сенклер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 34

Глава 34

Слово «отец» повисло в воздухе тяжёлым, зловонным комом. Мне казалось, что стены кухни начали медленно сжиматься, вытесняя кислород. Я смотрела на этого человека – Геннадия – и не видела в нём ничего родного. Ни в выцветших глазах, ни в тонких, жестких губах. Только синие татуировки на пальцах, которые теперь казались мне клеймом на всём моём роду.

– Арина… дочка… – Геннадий подался вперёд, и на его лице проступило подобие смиренной маски. – Ты не думай, я всё понимаю. Виноват. Заблудился по жизни. Но там, за решёткой, время долго течёт. Есть когда подумать. Я ведь каждый день вспоминал, какая ты была маленькая…

– Ты меня в глаза не видел с моего рождения! – Выплюнула я, отступая на шаг. – О каких воспоминаниях ты говоришь?

– Ну зачем ты так? Кровь – не водица, – он попытался улыбнуться, и в уголках его глаз зазмеились мелкие морщинки. – Я ведь исправиться хочу. Помогать буду. Руки-то помнят работу. Забор подправлю если надо, сарай… Михайловне вон тяжело одной, я же вижу.

– Ничего нам от тебя не надо! Мы ей сами помогаем. И забор давно обновили, и сараи поправили, и даже воду в дом с туалетом провели.

И вновь повисла тяжелая пауза. Я попыталась вспомнить, что мне говорили дедушка и бабушка о моем отце. Еще в детстве меня потчевали рассказами, что мой отец полярник. Герой. Только вот сгинул по молодости в одной из экспедиций. И родственников у него не было, потому как детдомовский он.

И ведь ничего меня не смущало. Ни то, что фамилия у меня не отцова, а дедова с бабушкой. Ни то, что даже отчество мне от деда досталось. Я ведь думала, что моего отца тоже Сергеем звали.

А когда я выросла, мне уже не до него было. Мечты о славе и богатстве полностью поглотили меня с ног до головы. Куда там отцу – я даже о бабушке и дедушке забыла…

Я попыталась вернуться от воспоминаний к реальности, еще раз пристально вглядевшись в отца. Сейчас всем своим видом он изображал смиренность. Только вот далеко ему было даже до Вероники, не будь она к ночи помянута.

Вот только в этой его «смиренности» проскальзывало что-то хищное. Как будто волк нацепил овечью шкуру, но клыки всё равно предательски поблескивали при каждом слове. Его «волчий оскал» никуда не делся – он просто затаился.

– Никакой помощи нам от тебя не нужно, – раздался за моей спиной суровый голос Артёма. – Чего тут непонятно?

Он вошёл в кухню, заполнив собой всё пространство. Могучий, спокойный, он выглядел как скала рядом с этим испитым, потасканным жизнью человеком. Артём положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как меня перестало трясти.

– Артём, это… это мой отец, – выдавила я, чувствуя, как горько ложится это слово на язык.

Артём даже бровью не повел. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошивал Геннадия насквозь.

– Мне всё равно, кто он по документам. Я вижу перед собой бывшего заключённого, который ввалился в дом к пожилой женщине. Уходи. Сейчас же.

Геннадий не вскочил, не начал орать. Он только медленно перевёл взгляд на бабушку.

– Слышь, зятёк… Не тебе решать. Дом-то маменькин. Михайловна, ты что скажешь? Выгонишь на мороз? Я ведь пропаду. У меня ни копейки, ни угла. Подохну под забором, и никто не вспомнит.

Бабушка Надя, до этого молчавшая, вдруг тяжело вздохнула и опустилась на стул. Её глаза были припухлыми от слёз. Слова про мороз она явно пропустила мимо ушей – за окном стояла самая настоящая летняя жара.

– Артёмка, Ариша… Не кипятитесь.

– Бабушка! – Вскрикнула я. – О чём ты? Ты же видишь, кто он!

– Вижу, – тихо ответила она. – Но он – единственное, что у меня от дочки моей осталось. Она его любила когда-то… дурой была, а любила. Сердце у меня не на месте, когда думаю, что он там, в тюрьмах этих, мыкался. И потом… – Она замялась, глядя в окно. – Одиноко мне, деточки. Вы-то в усадьбе своей, дела у вас, стройки, работники. Забегаете на часок – и снова в свой мир. А я здесь одна со стенами разговариваю. Дед ушёл, и тишина такая, что в ушах звенит. Пусть хоть в каморке дедовой поживет. А там видно будет.

Я задохнулась от возмущения. Наша вина. Мы так увлеклись строительством своей империи, что не заметили, как бабушка начала тонуть в собственном одиночестве. И этим тут же воспользовался этот стервятник.

– Я против, – отрезал Артём. – Арина, пойдём. Здесь разговаривать бесполезно. Бабушка на эмоциях.

Я посмотрела на Геннадия. Он сидел, победно прищурившись, хотя и старался сохранять скорбный вид. Он понял, что нащупал слабину.

Мы вышли на крыльцо. Воздух показался мне божественно свежим после тяжелой атмосферы кухни.

– Где Серёжа? – Спохватилась я, озираясь. Материнское сердце кольнуло привычной тревогой.

– Не волнуйся, – Артём обнял меня за талию. – Я его с нашими девчонками с фермы оставил. Там Люба и Марина за него чуть ли не дерутся, нянчат вовсю. Хвостом за коляской ходят. Он там в полной безопасности, под присмотром десятка глаз.

Я облегченно выдохнула. Наши доярки и правда в Серёже души не чаяли, называли его «маленьким хозяином».

– Так вы его Серёжей назвали? – Раздался за нашими спинами хриплый голос.

Геннадий стоял в дверях, опершись о косяк. На его руке отчетливо синела наколка с волком. В его глазах вспыхнул странный, лихорадочный интерес, от которого у меня мороз по коже пробежал.

– У меня… – он облизнул сухие губы, – у меня, значит, внук есть? Настоящий внук?

В его голосе не было дедушкиной нежности. В нем прозвучал расчет. Словно он только что узнал, что у этой золотой жилы, на которую он наткнулся, есть еще один богатый пласт.

Глава 35

Глава 35

Прошло три дня. Три дня странного, липкого ожидания. Геннадий, вопреки моим худшим опасениям, не начал с дебошей. Напротив, он словно превратился в тень. Бабушка рассказывала, что он встает на рассвете, колет дрова на баню, занимается мелкими делами по двору, ухаживает за животными и даже копошится в небольшом бабушкином огороде. Он изо всех сил старается стать «полезным», втираясь в доверие к единственному человеку, который был готов его слушать.

Мы с Артёмом сидели на веранде нашей усадьбы. Вечер выдался прохладным, я куталась в теплый плед, глядя на огни фермы. Где-то там, в детской, спал Серёжа, и одна мысль о том, что этот человек с волчьим оскалом может подойти к его кроватке, вызывала у меня приступ тошноты.

– Он сегодня снова приходил к воротам, – негромко сказал Артём, не отрывая взгляда от горизонта. – Просил разрешения увидеть внука.

Я вздрогнула.

– И что ты?

– Сказал, что если он сделает еще хоть шаг в сторону нашего дома или попытается заговорить с няньками на прогулке – я его лично закопаю за тем самым сараем, который он так старательно чинит.

Я вздохнула, чувствуя, как узлы напряжения в плечах немного расслабляются.

– Спасибо. Я не готова, Артём. Я вообще не знаю, буду ли когда-нибудь готова назвать его частью нашей семьи.

– Он тебе не семья, Арина, – Артём повернулся ко мне и взял за руку. Его ладонь была шершавой и надежной. – Семья – это те, кто был рядом, когда было больно. Те, кто строил, а не разрушал.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же встал образ деда Сергея. Я видела его большие, натруженные руки, пахнущие махоркой и опилками. Помнила, как он подбрасывал меня в воздух, когда я была маленькой, и как его суровое лицо расплывалось в улыбке, которую он берег только для меня. Это он учил меня не бояться грозы. Это он молча лечил мои разбитые коленки и мои разбитые надежды.

Для меня отцом был дед. По всем законам сердца, по каждой минуте прожитой жизни. А человек, который сейчас спал в его комнате и ходил по его земле, был просто биологической случайностью. Ошибкой молодости моей матери, за которую мы все теперь платили.

– Он пытается играть в «хорошего дедушку», – прошептала я. – Бабушка уже начала его жалеть. Говорит, что он «несчастный, заблудший человек».

– Он не заблудший, он хищник, – отрезал Артём. – Я видел таких. Они затихают перед прыжком. Ждут, когда мы расслабимся. Его помощь бабушке – это просто плата за постой. Но к Серёже я его не подпущу. Ребенок – это не разменная монета для его «искупления».

Я согласно кивнула. В глубине души я чувствовала горькую обиду за деда. Геннадий занял его комнату, пользовался его инструментами, ел за его столом. Это казалось мне осквернением памяти.

– Знаешь, что самое страшное? – Я посмотрела Артёму в глаза. – Я смотрю на него и пытаюсь найти хоть каплю сходства. Хоть что-то, что заставило бы мое сердце дрогнуть. Но там пусто. Холод и синяя краска на коже.

– И слава богу, – Артём притянул меня к себе. – В тебе нет ничего от него. Ты – внучка своего деда. А он… он просто временная помеха. Скоро ему надоест играть в примерного семьянина, и он уйдет искать легкой наживы. Такие не меняются.

Я хотела в это верить. Очень хотела. Но внутри все равно зудело нехорошее предчувствие. Геннадий слишком внимательно смотрел на наши постройки. Слишком часто задерживал взгляд на дорогих машинах, которые иногда заезжали к нам за оптовыми закупками.

Он не собирался уходить. Он только начинал осваиваться на территории, которую считал своей по праву крови.

* * *

Прошло несколько дней. Так как мы стали чаще посещать бабушку, то уже по привычке закончив вечерние дела я пошла ее навестить.

Бабушкин дом встретил меня тишиной, густой и немного давящей. Солнечный свет, пробиваясь сквозь пыльные стекла, падал на старый деревянный пол, выхватывая из полумрака вековые привычки – скрипучий буфет, вышитые салфетки, выцветшие фотографии на стенах. Геннадия не было. От этого стало чуть легче дышать, но общее ощущение покоя так и не вернулось.

Бабушка Надя сидела у окна, как обычно, но сегодня её руки не перебирали четки, а были сложены на коленях. Взгляд её был рассеянным, и я не сразу смогла привлечь её внимание.

– Бабуль? – Я подошла и мягко коснулась её плеча. – Ты как?

Она вздрогнула, обернулась. Глаза её были немного красными, словно она плакала, но тут же постаралась улыбнуться.

– А, Аринушка! Ты пришла. Всё хорошо, деточка, всё хорошо. Просто… задумалась.

Её попытка улыбнуться вышла натянутой. Что-то было не так. Обычно после моего прихода бабушка начинала оживать, рассказывать деревенские сплетни, расспрашивать про Сережу. А сейчас она была какой-то вялой, потухшей.

– Геннадий снова где-то гуляет? – Спросила я, стараясь говорить как можно мягче.

– Да нет, – она отвела глаза. – Помогал мне по хозяйству, потом ушел… куда-то. Говорит, к Митьке сходить нужно.

К Митьке? Митька – старый самогонщик, в чьем подвале всегда можно было найти «божественный напиток». Стало ясно, куда «помогал» Геннадий.

Я оглядела комнату. И вдруг мой взгляд зацепился за столик у трельяжа. Там лежали всякие мелочи: пудреница, старая расческа, флакончик духов. И ещё – бабушкина брошь. Серебряная, с мелким, тусклым камнем, в форме ландыша. Дедушка Сергей подарил её бабушке на их серебряную свадьбу. Не то чтобы очень дорогая, но для бабушки – настоящее сокровище, символ их долгой, счастливой жизни. Брошь всегда лежала на своём месте. А сейчас…

– Бабушка, – я подошла к столику. – Где брошь?

Она вздрогнула, как от удара.

– Брошь? Какая брошь?

– Та, дедушкина, – я старалась говорить спокойно, хотя сердце уже забилось быстрее. – Ландыш. Она всегда тут лежала.

Бабушка нервно закашлялась, отвернулась к окну.

– Да… где-то… наверное, потерялась. Затерялась, видно. Я столько всего перебирала…

– Потерялась? – Я подошла к ней и встала лицом к лицу. – Бабушка, скажи правду. Это Геннадий взял?

Её плечи опустились. Она больше не пыталась делать вид, что всё в порядке.

– Ариш… не сердись… Он… он так просил. Говорил, что надо «стартовать», что без денег ему никуда. Я… я не знала, что делать. Мне так жалко его стало… Он говорил, что это не надолго… и что скоро он все вернет.

Я отвернулась. Меня охватило такое чувство отвращения, что хотелось вырваться из этой комнаты, из этого дома, из этой ситуации. Потерялась. Затерялась. Как будто это была обычная вещь, а не символ многолетней любви.

В этот момент дверь распахнулась, и в кухню ворвался Геннадий. Он был явно нетрезв. Глаза его блестели, лицо покраснело, на груди, где ещё утром была чистая рубашка, теперь виднелось пятно от вина. В руке он сжимал несколько помятых купюр.

– Маменька! Доченька! Какие люди и без охраны. – Затянул он, протягивая мне руку, видимо, намереваясь по-свойски обнять. – Ты не обижайся на старика. Старость – не радость, да и жизнь у меня была… такая. Но теперь всё будет по-другому! Вот, деньги! На хозяйство!

Я отшатнулась, словно от огня.

– Убери от меня свои руки, – процедила я сквозь зубы. – И не называй меня дочерью.

Геннадий осекся, его пьяная улыбка сползла с лица.

– Да ты чего, Ариша? Я же…

– Это ты сдал брошь, да? – Перебила я, глядя ему прямо в глаза. – Ты продал память моей бабушки. За бутылку.

Его лицо исказилось.

– Да какая разница, чья она там? Бабкина, твоя… вещь одна. А деньги, они всегда нужны.

– Ты за бутылку готов все на свете продать. Так? Может и маму когда-то также продал.

– Заткнись, – рявкнул он, внезапно обозлившись. – Ты сама-то небось не бедствуешь. Денег на все в жизни хватает! Как сыр в масле катаешься и не знаешь, каково это, без куска хлеба жить! А старая карга всё тебе копила.

– Эй, ты! А ну отошел на пару шагов! И вообще, вали отсюда, – произнёс Артём, который, видимо, услышал шум и тоже пришёл. Он стоял в дверях, его кулаки были сжаты, и я видела, как тяжело ему дается сдерживать гнев.

Геннадий, пошатываясь, отступил.

– Ладно, ладно… Надолго я тут, видимо, не задержусь. Не нужен я вам, значит… – пробурчал он, направляясь к дедовой комнате. – Я спать.

Он скрылся за дверью, оставивнас в тишине. Бабушка плакала, прикрывая лицо руками. А я стояла, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения и бессилия. Жалость. Вот куда она привела. И теперь её дорогой «родственник» здесь, в нашем доме, готовый продать всё, что дорого, ради сиюминутной выгоды.

Глава 36

Глава 36

Следующие несколько дней прошли в странном, обманчивом затишье. Из бабушкиного дома больше ничего не пропадало – видимо, Геннадий понял, что ходить по краю опасно, или просто выжидал. Однако его «примерное» поведение закончилось. Теперь он стабильно находился в состоянии того самого липкого, полупьяного оцепенения, которое в деревне называют «под шафе».

Не удивлюсь, если выяснится, что он и еще что-то более тяжелое принимает. Бабушка как-то проговорилась, что в первый раз он как раз из-за запрещенных веществ и сел в тюрьму. Денег не хватало на очередной кайф и он пошел на кражу, а потом и на разбой. Тут-то его и поймали. Но это уже было после моего рождения.

Что мешает ему сейчас вернуться к своим увлечениям? Ничего.

Я от души мысленно пожелала ему сгинуть где-нибудь и больше никогда не появляться в нашей жизни. Но ему на мои проклятия было все равно.

Он всё так же жил в комнате деда, ел бабушкины щи, вот только в его взгляде появилось что-то новое. Какая-то жирная, сальная уверенность. Он больше не заискивал. Он смотрел на нас с Артёмом так, будто знал некую тайну, делающую его неуязвимым.

Вечером, когда Серёжа наконец уснул, я вышла на веранду к Артёму. Он сидел в кресле, изучая какие-то отчеты по ферме, но я видела, что мысли его далеко.

– Тём, ты заметил? – Я присела на край стола. – Он перестал воровать мелочевку, но пьет каждый день. Откуда у него деньги? Бабушка божится, что больше ничего ему не давала, и я ей верю – она сама напугана.

Артём медленно отложил планшет и потер переносицу. Его лицо в сумерках казалось высеченным из камня. Видимо его как и меня очень сильно занимали мысли о Геннадии, моем так называемом отце.

– Я как раз хотел с тобой об этом поговорить. – Любимый протянул руку и нежно погладил меня по бедру. – Я поспрашивал мужиков. Николай видел его позавчера у старой лесопилки. И вчера у магазина.

– И? – Сердце кольнуло недобрым предчувствием.

– Он там был не один, Арина. Он спелся с Игорем.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Игорь. Человек, который ненавидел нас больше всех на свете. Опустившийся, спившийся бывший мент, чью жизнь и карьеру Артём раздавил, защищая нашу землю. Такой человек будет лелеять злобу и ненависть всю оставшуюся жизнь. Его мечта отомстить может стать навязчивой идеей. А вот сделать какую-нибудь пакость, для него слаще конфетки.

– Они пьют вместе, – продолжал Артём, и его голос звучал пугающе ровно. – Сидят в гаражах или за лесопилкой. Мои ребята говорят, вид у них подозрительный. Не просто собутыльники, которые жалуются на жизнь. Они о чем-то трут. Постоянно замолкают, когда кто-то проходит мимо.

– Что может быть общего у бывшего зека и бывшего мента? – Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. – Игорь ведь презирает таких, как Гена.

– Ненависть – отличный клей, Арина. Она склеивает даже то, что в обычном мире несовместимо. Игорь ненавидит меня за то, что я лишил его власти и денег. А тебя за то, что не стала его послушной собачкой. Да и вообще, ему наше счастье, успехи в делах и рождение сына, как кость в горле. А вот твой… Геннадий ненавидит нас за то, что мы не признали в нем своего и не пустили к кормушке. Он рассчитывал на горячий прием и, возможно, постоянное денежное содержание – родственники как-никак. Вместе они – опасная, гремучая смесь. Один знает наши слабые места изнутри дома, другой знает, как обходить закон и планировать пакости.

Я вспомнила «волчий оскал» Геннадия и безумный взгляд Игоря в день его увольнения. Пожалуй, эти волки могли бы оказаться в одной стае. Особенно если учитывать, что добыча у них одна. А совместное дело ой как объединяет.

– Ты думаешь, они что-то готовят? – Задала я риторический вопрос, отчетливо понимая, что они как раз-таки что-то готовят. И Артём тут же подтвердил мои самые худшие опасения.

– Уверен в этом, – Артём встал и подошел ко мне, обнимая за плечи. – Просто так такие люди не кучкуются. Будь начеку. К бабушке одна не ходи. И Серёжа… С завтрашнего дня Люба и Марина будут гулять с ним только на территории усадьбы, под камерами и присмотром охраны. Я уже предупредил парней на въезде.

– Тебе не кажется, что мы параноики? – Прошептала я, прижимаясь к его груди.

– В нашем случае, Арина, паранойя – это единственный способ выжить. Твой отец – это троянский конь, которого мы, к сожалению, не можем просто вышвырнуть из-за бабушки. Но мы можем не дать ему открыть ворота.

– Мне холодно. И страшно. – Прошептала я, крепче прижимаясь к мужу.

– Все будет хорошо! Я не дам ему тебя в обиду. Ни тебя, ни сына, ни кого бы то ни было еще. – Артем отодвинулся и посмотрел мне прямо в глаза. – А если он только попытается что-нибудь вытворить, то я от него мокрого места не оставлю. Ты веришь мне?

– Верю! – Ответила я, немного успокаиваясь.

Я посмотрела в сторону деревни, где за густыми ветвями деревьев прятался бабушкин дом. Там сейчас спал человек, носивший мои гены и мою кровь, и этот человек в эту самую минуту мог пропивать наше будущее с нашим злейшим врагом.

Воздух был неподвижен, но я кожей чувствовала, как сгущаются тучи. Надвигалась гроза, и на этот раз она не обещала очищения. Только пепел.

Глава 37

Глава 37

Предчувствие грозы не обмануло. Первая молния ударила не с неба, а прямо по нашему самому уязвимому месту – по ферме.

Это случилось поздно вечером. Мы с Артёмом только собирались ложиться, когда его телефон разразился тревожным звонком. Звонил Степан, бригадир. Его голос, обычно спокойный и размеренный, сорвался на крик:

– Артём Алексеевич! У нас в холодильном цехе беда! Кто-то пробрался в щитовую и вывел из строя систему охлаждения. Вся вечерняя партия молока… она греется! Если через час-другой не запустим – всё на выброс!

Артём вскочил, на ходу натягивая штаны. Он предпочитал действовать решительно, так как всегда знал, что нужно делать в той или иной ситуации. Не стал он раздумывать и сейчас.

– Охрана где была?! – Рявкнул он в трубку. – Я на кой черт за все здесь плачу? Люди, камеры, собаки – неужели всего этого мало?

– Так камеры кто-то залил краской из баллончика, а собаку… собаку чем-то подкормили, спит мертвым сном, слава богу, живая!

Артём бросил на меня короткий, полный ярости взгляд. Нам не нужно было произносить имена вслух. Один знал лазейки в заборе, другой знал, как вывести из строя электронику.

– Сиди дома. Запри все двери. Охране на въезде я дал команду никого не выпускать и не впускать, – Артём поцеловал меня в лоб, схватил ключи и вылетел из комнаты.

Я осталась одна в огромном пустом доме. Только мерное сопение Серёжи из радионяни нарушало эту звенящую, ватную тишину. Я обошла все окна, проверяя задвижки. Руки дрожали. Это была «пробная» пакость. Они проверяли нас на скорость реакции, выманивали Артёма из дома.

Но ведь я могу и ошибаться. Вдруг они нанесут удар прямо сейчас? Я поежилась от пробежавших по коже мурашек. Никогда об этом не задумывалась, но в данную минуту я захотела, чтобы в доме было оружие и я могла бы им воспользоваться, защищая свою семью. Но его как раз таки и не было. Даже охотничьего. Артём не уважал бессмысленное истребление животных.

Да, парни из охраны не дадут в обиду, но ведь они следят в основном за периметром. А я здесь. Вместе с ребенком. И если что-то случиться прямо сейчас, они даже не успеют отреагировать.

Паранойя набирала обороты.

Я присела на диван в гостиной, не включая свет. В темноте было спокойнее. И в этот момент мой телефон, оставленный на журнальном столике, ожил. Экран вспыхнул, освещая комнату мертвенно-белым светом.

Номер был московским. Незнакомым. Но моё сердце сразу провалилось куда-то в бездну. Я знала этот цифровой ритм. И он не предвещал ничего хорошего.

Я дрожащими пальцами нажала «принять» и поднесла трубку к уху. Сначала была тишина – глубокая, дорогая тишина, в которой слышалось дыхание человека, привыкшего повелевать.

– Здравствуй, Арина, – раздался в трубке голос, который я надеялась никогда больше не слышать. Голос Виктора.

Он звучал так, будто мы расстались только вчера. Ни тени обиды, ни следа гнева – только ледяная, абсолютная уверенность в своей власти.

– Виктор… – прошептала я, чувствуя, как стены дома перестают быть надежной защитой. Крепкий брус показался мне обыкновенным гипсокартоном, который может развалиться от сильного порыва ветра или попадания влаги.

– Я посмотрел фотографии твоей фермы. Мило. Очень пасторально, – он усмехнулся, и этот звук полоснул меня по нервам. – Ты всегда любила играть в спасительницу. Но игры затянулись, дорогая. Ты ведь не думала, что я позволю тебе просто… раствориться в навозе?

– Что тебе нужно? У меня здесь жизнь. Семья. Оставь нас в покое… Пожалуйста.

– Семья? – Он сделал ударение на этом слове, словно пробовал на вкус дешевую подделку. – Арина, ты забываешься. Ты – моя инвестиция. И я не привык списывать такие активы в убыток. Твой муж – забавный фермер, но он не понимает, в какую лигу ввязался если думает, что сможет защитить тебя даже от меня. Я про вас всё знаю. Абсолютно все! О твоем «отце», о твоем спившемся бывшем участковом. Ты окружена мусором, Арина.

Я молчала, сжимая телефон так, что побелели костяшки. Нет. Нет. Нет! Нет!! Этого просто не может быть! После всех горестей и бед только его на мою голову не хватало.

– Слушай меня внимательно, – его голос стал жестким, как стальной трос. – Собирай чемоданы. На себя. Впрочем, если уж тебе так нестерпимо хочется, можешь взять сына с собой. Я скоро за тобой приеду. И лучше бы тебе быть готовой. Потому что если мне придется заходить в этот твой «дом» силой, от него не останется даже фундамента. Ты ведь не хочешь, чтобы твой мальчик пострадал из-за упрямства своего… юридического отца?

– Ты не посмеешь, – выдохнула я, но голос мой прозвучал жалко. Я прекрасно понимала, что он еще как «посмеет». Виктор в своей жизни творил такие вещи, от которых у меня кровь стыла в жилах. Но я старалась закрывать на все глаза, даже мыслями не касаясь всех его темных дел.

– Ты сама знаешь, на что я способен. Два дня, Арина. У тебя есть два дня, чтобы попрощаться со своим селом. Я пришлю машину.

– Я… Я никуда не поеду.

– Еще как поедешь. Ты что и впрямь считаешь, что твой муженек действительно знает о тебе ВСЮ правду?

В трубке раздались короткие гудки. Я медленно опустила руку. Всё. Это конец…

В окне я видела огни фермы, где Артём сейчас сражался за наше молоко, за наш труд, за нашу маленькую жизнь. Он боролся с мелкими вредителями – Игорем и Геннадием. Но он не знал, что из леса уже вышел настоящий хищник, против которого у нас не было ни оружия, ни защиты.

Я посмотрела на лестницу, ведущую в детскую. Виктор знал о Серёже. Это был не просто звонок. Это был смертный приговор нашему счастью.