Текст книги "Из столицы в село: я (не) та, кто тебе нужен (СИ)"
Автор книги: Даша Сенклер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
Глава 27
Глава 27
Когда Артём под утро вернулся домой, я сделала вид, что сплю. Я слышала его тяжёлые вздохи, чувствовала запах чужих духов, смешанный с лесной сыростью, исходящий от его куртки. Он долго стоял у окна, а потом тихо лёг рядом, стараясь меня не разбудить. В этот момент я окончательно поняла: жаловаться, плакать или обвинять бесполезно. Мужчины слепнут перед «женской слабостью», даже такие сильные, как он. Чтобы победить Веронику, мне нужно было заговорить на её языке.
Как только Артём уехал на утреннюю дойку, я вновь открыла ноутбук и вернулась к прерванному ночью занятию.
Мои пальцы летали по клавиатуре. Социальные сети Вероники были вылизаны до блеска: Монако, Дубай, бесконечные селфи в зеркалах бутиков. Но я знала, куда смотреть. Я увеличивала снимки, вглядываясь в детали, которые обычный человек не заметит.
Вот она в «новом» колье от Van Cleef. Но застежка… я видела оригинал сотни раз, и этот отблеск металла был слишком холодным, слишком «стальным». Реплика. Причём не самая лучшая. Вот её сумочка Birkin – форма идеальна, но строчка на боковом шве на полмиллиметра шире, чем должна быть у Hermes. Снова имитация.
– Блеск и нищета куртизанок, – прошептала я, усмехнувшись.
Вероника не была богатой наследницей в том смысле, в каком она хотела казаться. Видимо, Воронцовы держали её на коротком поводке, выдавая деньги только на «представительские расходы», или её семья давно жила в долг, поддерживая лишь фасад. Она была проектом, присланным сюда, чтобы вернуть Артёма, и этот проект трещал по швам.
Я захлопнула ноутбук и подошла к старому сундуку, где лежали мои вещи из «прошлой жизни». Я не трогала их с первого дня в деревне.
Достала темно-синее платье-футляр из тяжелого итальянского шелка. Никаких страз, никакого лишнего декора – только идеальный крой, подчеркивающий каждый изгиб тела, ставшего за эти месяцы еще более крепким и подтянутым. Достала туфли на тонкой шпильке, которые стоили больше, чем весь гардероб Вероники.
Я села перед зеркалом. Руки, привыкшие к огороду, действовали уверенно. Тонкий слой дорогой пудры скрыл легкий загар, но не стер то здоровое сияние кожи, которое дает только чистый воздух. Я подчеркнула глаза холодным графитом и нанесла помаду цвета спелой вишни – мой боевой раскрас.
Когда я встала в полный рост, из зеркала на меня посмотрела женщина, которую невозможно было запугать «грязью в лесу». Это была Арина, которая знала цену каждому слову и каждому жесту. Я выглядела не просто дорого – я выглядела породисто. Вероника на моем фоне теперь казалась бы дешевой елочной игрушкой.
Я достала из сумки диктофон – маленький, профессиональный, подарок Виктора для «записи важных совещаний». Проверила заряд. Скрыла его в складках платья.
– Пора расставлять точки, Вероничка, – сказала я своему отражению.
Я вышла из дома, стараясь не задевать подолом пыльную сухую траву. Деревня замерла. Те немногие, кто видел меня в этот момент, буквально открывали рты. Я шла по пыльной дороге на шпильках так, словно это была красная дорожка Каннского фестиваля.
У дома Зинки я остановилась. В окнах горел свет. Я знала, что Артём уже уехал на дальний пастбищный участок и вернется не скоро. Самое время для женского разговора.
Я постучала в дверь – не робко, а властно, по-хозяйски. Зинка открыла, увидела меня и едва не выронила полотенце.
– Ариша… мать честная… Ты куда это так? Свадьба, что ль?
– Нет, Зина. У нас с гостьей серьезный разговор. Она у себя?
– У себя… лежит, болезная, ноги бинтует, – прошептала Зинка, пятясь назад и пропуская меня внутрь.
Я прошла в комнату, которую снимала Вероника. Запах дорогих, но фальшивых духов ударил в нос. Вероника лежала на кровати с книгой в руках, картинно вытянув ножку. Увидев меня, она сначала нахмурилась, не узнав меня. А потом её глаза округлились. Она медленно села, лихорадочно оценивая мой вид. Её уверенность начала таять на глазах – она узнала этот стиль. Стиль настоящих денег и настоящей власти.
– Ну что, «лесная нимфа», – сказала я, проходя в центр комнаты и не дожидаясь приглашения сесть. – Давай поговорим о том, сколько стоят твои побрякушки и сколько тебе пообещали Воронцовы за этот цирк. Поговорим фактами.
Вероника сглотнула, пытаясь вернуть маску презрения, но её пальцы, вцепившиеся в одеяло, заметно дрожали.
Она замерла на мгновение, а потом её лицо исказилось в фальшивом смешке. Она медленно поднялась с кровати, стараясь держаться так же надменно, как и я.
– «Фактами»? – она картинно повела плечом. – Какими фактами, Арина? Ты перегрелась на своём огороде? Посмотри на себя – ты же выглядишь как… как дешевая пародия на саму себя полгода назад.
Я не шелохнулась. Мой взгляд был прикован к её шее.
– Красивое колье, Вероника. Van Cleef, коллекция Alhambra? Только вот беда – у оригинала застёжка имеет гравировку с серийным номером, а у твоей реплики – просто штамп. Хорошая копия, «три А», но всё же… копия. Как и твоя сумка. Как и вся твоя жизнь.
Вероника побледнела. Она машинально коснулась колье, и её глаза наполнились колючей, ядовитой злобой. Маска «лесной нимфы» окончательно сползла, обнажая хищный оскал.
– И что с того? – Прошипела она, делая шаг ко мне. – Думаешь, здесь кто-то отличит оригинал от копии? В этой дыре, где люди слаще моркови ничего не видели? Артёму плевать на мои сумки, он видит во мне свою прошлую жизнь. Блестящую, дорогую, ту, от которой он так глупо пытается сбежать.
– Ты приехала сюда по приказу его родителей, – спокойно продолжала я, чувствуя, как диктофон в складках платья ловит каждое её слово. – Они пообещали тебе место в семье, если вернёшь блудного сына?
Вероника расхохоталась. В этом смехе не было ни капли той мелодичности, которой она очаровывала Артёма в лесу. Это был сухой, неприятный звук.
– Родители? Эти напыщенные индюки Воронцовы? Да мне плевать на их планы! – Она вскинула подбородок. – Они думают, что используют меня, чтобы вернуть своего «идеалиста». Но я играю в свою игру, детка. Артём – мой единственный билет обратно в ту жизнь, которой я заслуживаю. Моя семья на грани банкротства, отец заложил дом, мама в долгах у всех ювелиров Москвы. Если я не выйду за Воронцова, я закончу на панели или в захудалом офисе.
Она начала мерить комнату шагами, её несло. Когда такая женщина, как Вероника, чувствует превосходство, она теряет бдительность.
– Ты думаешь, мне нравится эта вонь? Этот навоз? Эти тупые рожи местных жителей? – Она обвела комнату пренебрежительным жестом. – Меня тошнит от каждого вздоха здесь! Но я дотерплю. Я заставлю его вернуться. А если он упрётся… что ж, у меня есть безотказный план.
Она подошла ко мне почти вплотную. Её дыхание, пахнущее дорогим вином (видимо, из заначки в чемодане), коснулось моего лица.
– Артём – благородный дурак. Он рыцарь. А рыцари никогда не бросают женщин в беде. Особенно если эта беда – беременность.
Я заставила себя не вздрогнуть.
– Ты хочешь привязать его ребёнком?
– Хочу? Я это сделаю! – Вероника торжествующе улыбнулась. – Несколько ночей «утешения» после моих очередных «приступов» в лесу, немного удачи – и вуаля. Он женится на мне, даже если будет ненавидеть. Он никогда не оставит своего наследника гнить в этой глуши. А как только мы подпишем брачный контракт и я получу доступ к его счетам – прощай, деревня!
Она наклонилась к моему уху, и её голос стал ледяным шёпотом:
– А ребёнок… господи, Арина, не будь наивной. Дети – это проблема нянек. Я сдам его в лучший частный сад в Швейцарии, как только он научится ходить. Мне не нужен «наследник фермы», мне нужны деньги Воронцовых. И ты мне в этом не помешаешь. Ты – просто эпизод. Грязный, пыльный эпизод в его жизни.
Я смотрела в её глаза и видела бездну. В ней не было ни любви к Артёму, ни капли сострадания к будущему существу, которое она собиралась использовать как заложника. Это была чистая, концентрированная жадность.
– Ты чудовище, Вероника, – тихо сказала я.
– Я – реалистка, – она отстранилась, поправляя волосы. – И я победила. Артём сейчас там, на пастбище, думает о «несчастной лесной девочке». А ты стоишь здесь в своём старом платье и пытаешься меня судить. Уходи, Арина. Твоё время вышло.
Я ничего не ответила.
Я молча развернулась и вышла из комнаты, чувствуя на спине её самодовольный взгляд.
Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный воздух. Мои руки дрожали, но не от страха – от брезгливости. Я достала телефон и выключила запись. Пять минут тридцать две секунды. Пять минут, которые разрушат жизнь Вероники и спасут Артёма.
Я не побежала к нему сразу. Я знала: такой удар нужно наносить в правильный момент. Сейчас он был на взводе, он сочувствовал ей. Мне нужно было дождаться вечера. Вечера, когда маски окончательно упадут.
Я шла по деревне, и моё синее платье уже не казалось мне боевым доспехом. Оно казалось саваном для той жизни, которую я когда-то считала желанной. Вероника показала мне, кем я могла бы стать, если бы не этот навоз, не этот лес и не этот суровый, честный человек, который сейчас строил наше будущее.
Глава 28
Глава 28
Вернувшись домой, я первым делом сняла синее шелковое платье. Оно казалось мне теперь чужой кожей, доспехами, которые выполнили свою задачу и больше не были нужны. Я аккуратно сложила его обратно в сундук, смыла боевой макияж и надела свою привычную льняную рубашку и мягкие домашние штаны. В зеркале снова была Арина – та, что научилась печь хлеб и ценить тишину.
Я принялась за дела. Начистила картошки, поставила её жариться с грибами, которые дед собрал утром на опушке. Дом наполнился уютными, земными запахами. Я накрыла стол чистой скатертью, поставила кувшин с молоком. Я хотела, чтобы Артём вернулся не в «проблемную зону», а в настоящий дом.
Он приехал поздно, когда за окнами уже густо синела ночь. Уставший, с серыми тенями под глазами, пахнущий сеном, потом и дизелем. Он тяжело опустился на лавку у входа, стягивая сапоги.
– Ну и день… – выдохнул он, глядя на меня. – Прости, Арин. За всё. Я знаю, что между вами с Вероникой искрило. Я… я просто запутался. Столько всего навалилось – пожар, стройка, родители… Она казалась такой беззащитной. Ты же знаешь, я не мог пройти мимо.
Я подошла к нему, мягко коснулась его плеча.
– Мой руки, Артём. Сначала ужин. Разговоры потом.
Я ухаживала за ним так, как привыкла за эти месяцы: подкладывала лучшие кусочки, подливала чай, не задавала лишних вопросов. Я видела, как он постепенно расслабляется, как разглаживаются морщины на его лбу. Дом лечил его, а моя забота была тем самым бальзамом, который ему был необходим.
Когда тарелки опустели, а в доме воцарилась та самая звенящая, теплая тишина, я достала из кармана диктофон и положила его на стол между нами.
– Артём, – сказала я тихо, но уверенно. – Я не хочу с тобой спорить. Я не хочу оправдываться или обвинять тебя в том, что ты веришь людям. Но я хочу, чтобы ты знал, ради чего всё это затеяно. Послушай. Просто послушай.
Я нажала на кнопку «Play».
В тишине кухни раздался голос Вероники. Сухой, надменный, лишенный всякой нежности. Каждое её слово – о фальшивых украшениях, о ненависти к деревне, о «благородном дураке» Артёме и о плане с беременностью ради денег – било по комнате, как удары хлыста.
Артём слушал неподвижно. Его лицо застыло, превратившись в каменную маску. Когда запись дошла до слов о ребёнке, которого она «сдаст нянькам», он зажмурился и обхватил голову руками, сцепив пальцы в замке.
Запись закончилась. Тишина после неё казалась невыносимо тяжелой, грязной.
Артём долго не поднимал головы. Его плечи подрагивали, словно от озноба.
– Боже… – прошептал он наконец, и его голос был полон такой бесконечной горечи, что мне захотелось его обнять. – Какая грязь. Какая страшная, холодная грязь. А я… я ведь жалел её. Я думал, ей больно.
Он поднял глаза на меня. В них не было злости на Веронику – там было глубокое осознание того, какую бездну он только что миновал.
– Спасибо тебе, Арина. Ты… ты спасла меня. Снова. Если бы не ты, я бы действительно позволил ей разрушить всё, что мы здесь начали. Я был слеп.
Он встал, подошел ко мне и крепко прижал к себе. Я чувствовала, как его сердце бьется ровно и сильно. Весь морок, весь яд, который Вероника впрыскивала в наши отношения, испарился.
– Пойдем, – прошептал он мне на ухо. – Нам нужно отдохнуть. Завтра будет много работы.
Мы вошли в спальню, где пахло сушеной лавандой и чистым бельем. И в тот момент, когда Артём начал расстегивать пуговицы на рубашке, его телефон на тумбочке завибрировал.
Экран ярко вспыхнул в темноте. «Вероника».
Артём замер на секунду. Он посмотрел на телефон, потом на меня. В его взгляде было столько спокойной уверенности, что я поняла: игра закончена.
Он медленно взял телефон. Но не ответил. Его палец решительно скользнул по экрану, отключая питание. Дисплей погас, унося с собой последнюю связь с тем миром фальши и жадности.
– Больше никто не помешает, – сказал он, откладывая мертвый аппарат в сторону.
Этой ночью в нашем доме не было места для теней. Были только мы – двое людей, которые через огонь, клевету и предательство нашли дорогу друг к другу. Мы засыпали, зная, что завтра взойдет солнце над нашей малиной, над нашими коровами и над нашей общей, честной жизнью.
* * *
Осенний дождь, затянувшийся на всю ночь, превратил дороги деревни в вязкое, тёмное месиво. Небо висело низко, тяжёлое и свинцовое, а воздух пропитывал запах прелой листвы и мокрой земли. Мы с Артёмом завтракали, когда тишину утра прорезал истеричный сигнал клаксона.
Белоснежный кабриолет Вероники замер у наших ворот. Она не побоялась испортить машину, прорываясь сквозь раскисшую колею. Вероника вышла из авто в полном «боевом» облачении: белоснежное пальто, тончайшие чулки и те самые шпильки, которые она упорно продолжала носить вопреки здравому смыслу. Её макияж был безупречен, а в глазах горела решимость валькирии, идущей на последний штурм.
Она вихрем взлетела на крыльцо, едва не поскользнувшись на мокрых ступенях.
– Артём! – Закричала она, колотя в дверь. – Что это значит? Почему ты отключил телефон? Ты понимаешь, что я всю ночь не спала? Я думала, с тобой что-то случилось!
Артём открыл дверь. Он не пригласил её войти. Он просто встал в проёме, загородив собой вход в наш мир. Его лицо было суровым, словно высеченным из того самого камня, на котором стояла усадьба.
– Вероника, уезжай, – сказал он тихо. Голос его был лишён эмоций, и это было страшнее любого крика.
– Что? – Она осеклась, её уверенность на мгновение дрогнула. – Тёма, ты что, не проснулся? Это я, Вероника! Твоя Ничка. Мы же… ты же нёс меня на руках! Ты же беспокоился! Это она тебя настроила, да? – Она ткнула пальцем в мою сторону, когда я подошла и встала за плечом Артёма. – Эта нищенка тебе что-то наплела?
– Никто мне ничего не плел, – отрезал Артём. – Я всё услышал сам. Арина, покажи ей.
Я молча протянула руку с телефоном. Нажала на «воспроизведение».
В холодном утреннем воздухе снова зазвучал её голос. «Артём – благородный дурак… Мне не нужен наследник фермы, мне нужны деньги Воронцовых…»
Вероника замерла. Её лицо, только что розовое от гнева, стало мертвенно-бледным. Она смотрела на маленький экран телефона, как на змею, готовую к броску. Каждое слово, каждая её циничная фраза вскрывала её истинную суть прямо здесь, перед человеком, которого она планировала использовать.
– Это… это монтаж! – Выдохнула она, но голос её сорвался на визг. – Это ложь! Она всё подстроила! Артём, не верь ей!
– Уходи, Вероника, – повторил Артём, и в его голосе прозвучало такое бесконечное омерзение, что она невольно отшатнулась. – Для меня тебя больше нет. Ни здесь, ни в Москве. Нигде. И передай отцу: если он пришлёт кого-то ещё, я опубликую эту запись во всех его деловых кругах. Пусть знают, какую «невестку» он пытался мне подсунуть.
Вероника смотрела на него, и в её глазах впервые промелькнул настоящий, животный ужас. Она поняла, что проиграла всё. Деньги, положение, статус – всё рассыпалось в прах из-за одного диктофона.
– Будьте вы прокляты! – Закричала она, срываясь в истерику. – Вы оба! Вы и ваша вонючая деревня! Гнить вам в своём навозе!
Она развернулась, собираясь величественно уйти, но ярость ослепила её. На первой же ступеньке её тонкий каблук зацепился за мокрую щепу. Вероника взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но шпилька подломилась.
С коротким вскриком она полетела вниз.
Она упала не на траву, а прямиком в глубокую, раскисшую от дождей лужу у подножия крыльца. Раздался тяжёлый, хлюпающий звук. Белоснежное пальто мгновенно пропиталось чёрной, жирной грязью. Её безупречная причёска рассыпалась, а лицо, которое она так тщательно «рисовала» утром, оказалось наполовину скрыто маской из ила и перегноя.
Вероника сидела в этой жиже, тяжело дыша. Она посмотрела на свои руки, покрытые грязью, на испорченное пальто, которое теперь стоило не больше половой тряпки. В этот момент её образ «столичной богини» окончательно умер. Она выглядела жалкой, смешной и бесконечно чужой этой земле.
Артём не сделал ни шага, чтобы помочь ей. Он просто смотрел.
Вероника вскочила, всхлипывая от унижения и ярости. Она не стала искать туфлю, оставшуюся в грязи. Хромая на одну ногу, размазывая по лицу тушь вперемешку с чернозёмом, она добежала до машины, запрыгнула в салон и, бешено буксуя в колее, рванула прочь. Белоснежный кабриолет, теперь весь покрытый комьями грязи, скрылся за поворотом, оставив после себя только тяжёлый запах жжёной резины.
Наступила тишина. Дождь продолжал мелко сеять, смывая следы её пребывания с наших ступеней.
– Теперь точно всё, – сказал Артём, закрывая дверь.
Он обнял меня, и я почувствовала, как его тело расслабляется. Мы остались одни. Впереди была долгая осень, работа и мир, который мы построили сами. Настоящий мир, где грязь бывает только на дорогах, но никогда – в душах.
Глава 29
Глава 29
Затишье было обманчивым. Дожди усилились, промозглая сырость пробирала до костей, а деревня погрузилась в серую, тягучую осень. Казалось, сама природа оплакивает уходящее тепло, предвещая новые испытания.
Вероника вернулась через четыре дня. Не на сверкающем кабриолете, а на стареньком, но добротном внедорожнике, который идеально вписался в деревенский пейзаж. Одета она была теперь иначе: добротные джинсы, тёплый свитер, практичная куртка. Столичный лоск испарился, словно его смыло той самой грязью. Теперь она выглядела… уместно. Как человек, который понял, что здесь нужно соответствовать.
Она снова пришла к усадьбе. На этот раз без истерик и обвинений. Вероника подошла к Артёму, который осматривал новый загон для телят, и в её глазах читалась странная смесь решимости и отчаяния.
– Артём, – начала она, её голос был ровным, без прежней фальшивой нежности. – Прости меня. За всё. Я вела себя как последняя стерва. Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, страх. Страх потерять всё.
Артём оторвался от работы, но не смягчился. Его взгляд был по-прежнему суров.
– Ты уже уехала, Вероника.
– Я знаю. Но я не смогла уехать, не сказав тебе правду. И не попросив прощения. У меня больше нет выбора. Я уезжаю навсегда. Но перед этим… – она замялась, словно собираясь с духом. – Я должна рассказать тебе об Арине. О том, кем она была на самом деле.
Артём выпрямился. Его лицо напряглось.
– О чём ты?
– Ты думаешь, она та простая деревенская девушка, которая вдруг вернулась из Москвы? – Вероника усмехнулась. – Нет, Артём. Она – гораздо больше, чем ты думаешь. И гораздо хуже. Когда ты ушёл тогда, после моего падения… ты оставил её со мной. Она пришла ко мне в комнату. Не как твоя невеста. А как… королева. В шикарном платье, с дорогими туфлями. Она показала мне, кем была.
Вероника замолчала, делая паузу, чтобы дать своим словам проникнуть в душу Артёма.
– Я была зла. Я хотела её унизить. Но она была умнее. Она сама показала мне. Я была так напугана, так зла… Я решила узнать, кто она такая. Я копала. И знаешь, что я нашла? – Вероника сделала глубокий вдох. – Арина – не просто «экс-девушка влиятельного бизнесмена». Виктор, который её «пригрел», он не просто давал ей деньги. Он держал её на панели. Элитной. Она была его самой дорогой игрушкой, Артём. Девушкой по вызову. Пока что-то не случилось, и она не сбежала сюда, в эту глушь, прятаться.
Артём стоял, словно поражённый молнией. Его лицо было бледным, глаза – пустыми.
– Это… это неправда, – выдохнул он, но в его голосе не было прежней уверенности.
– Правда, Артём. Её прошлое. Ты думаешь, она не знала, как тебя «победить»? Она использовала твою благородность против меня, а я… я просто показала ей, что и у меня есть оружие. Она – проститутка. Элитная. Сбежала от своего сутенёра. И теперь она здесь, играет роль святой.
Вероника отступила на шаг, её миссия была выполнена. В её глазах читалось какое-то извращённое удовлетворение.
– Я уезжаю, Артём. Всё, что я хотела – это чтобы ты знал правду. Я не смогла тебя спасти от неё. Но ты узнаешь. И поймёшь.
С этими словами она развернулась и пошла к своей машине. Она не пыталась больше его остановить. Она знала, что оставила достаточно яда.
Артём не сказал ни слова. Он стоял, устремив невидящий взгляд в сторону, где только что стояла Вероника. Затем медленно повернулся ко мне. Его глаза были полны боли, сомнения и чего-то ещё, чего я не могла понять.
– Арина… – начал он, но голос его зазвучал глухо, словно он говорил с кем-то издалека.
Он не стал ждать моего ответа. Он просто подошёл к своему пикапу, сел за руль и завёл мотор. Я видела, как его глаза мечут по сторонам, словно ища спасения или ответов. Потом машина тронулась. Он уезжал. Не сказав, куда. Просто уезжал, оставляя меня одну посреди осеннего, промозглого вечера.
Вечером, когда на деревню спустилась ночь, его пикап не вернулся. Я стояла у окна, глядя на пустую дорогу, и чувствовала, как холод пробирает не только тело, но и душу. Новая буря только начиналась. И на этот раз она была направлена прямо в сердце.
* * *
Небо, казалось, плакало вместе со мной. Мелкий, назойливый дождь моросил, как прощальная песня уходящего лета. Я стояла посреди нашего дома, который теперь казался пустым и холодным. Артём уехал, не сказав куда, оставив меня с правдой, которая была горше самой горькой лжи.
Я знала. Я никогда не пыталась это скрыть, но и не выставляла напоказ. Я прошла через это, я выжила. И я думала, что Артём, увидев мою жизнь здесь, мою работу, мои руки, испачканные землёй, а не чужой кровью, поверил мне. Поверил, что прошлое не определяет настоящее.
Но слова Вероники, сказанные с такой ядовитой убедительностью, видимо, заронили в его душу зерно сомнения. Он уехал. Не для того, чтобы разобраться, не чтобы поговорить со мной. Просто уехал. И это было самым страшным.
Вероника же, видимо, не смогла уехать просто так, оставив после себя лишь тишину. Она прошла по деревне, как ураган, разнося сплетни в каждом дворе. Она описывала мои «грехи» со смаком, смакуя каждое слово, каждый «подробный» факт. Она рассказывала о своей «благородной» миссии – спасти Артёма от «падшей женщины», о своём «величайшем» поступке – разоблачить меня.
Не все поверили. Бабушка Маша, услышав сплетни, лишь сплюнула в сторону, где, как ей казалось, стояла Вероника. Митрич, узнав, что это «та самая москвичка, которая помогла ему с документами», только покачал головой. Но удар нашёл свою цель.
Дед.
Он был слаб. Последние несколько дней он всё чаще жаловался на сердце. Услышав от случайного прохожего, что «Аринка-то, оказывается, блудница была, ещё и с чужим мужиком сбежала», он побледнел, как полотно. Потом началась одышка. Бабушка запаниковала, вызвала скорую.
– Он держался, – сказала мне по телефону встревоженная соседка, – а как узнал новости про тебя, Арина, то совсем сдался. Сердце…
Через час позвонили из больницы. Дед умер. Спокойно, во сне, как говорили врачи. Но я знала, что стало последней каплей. Это был не просто стресс. Это было предательство. Предательство человека, в которого он верил… В меня. Он видел мою жизнь здесь, видел что я изменилась, отринув то, какой бы я ни была до этого. Но видимо, его уверенность в меня смогли поколебать слухи. Это убило его…
Я сидела на крыльце, прижимая к груди телефон, и смотрела на дождь. Казалось, мир вокруг меня рухнул. Артём исчез, оставив меня наедине с чужой правдой и моей собственной. Вероника, словно зверь, нанесла свой последний, смертельный удар. Она не получила Артёма, но она забрала у меня самое дорогое, что здесь было.
Что теперь? Куда идти, когда земля под ногами дрожит? Когда доверие, которое я так долго строила, оказалось хрупким, как осенний лист?
Я подняла голову, сморщив нос от холодного, влажного воздуха. Дед ушел. Артём уехал. Но я осталась.
И я знала, что не позволю этой грязи и лжи победить. Если Артёму нужна была правда, которую ему преподнесла Вероника, значит, он ещё не готов. Но я… я буду бороться. Не за него. За себя. За память деда. За то, чтобы мои руки, испачканные землей, никогда не были испачканы ложью.
Я встала. Дождь продолжал моросить. Но теперь он казался мне не прощальной песней, а началом чего-то нового. Чего-то, что требовало решительности.
