Текст книги "Неправильная Золушка, или Всем сестрам по тыкве (СИ)"

Автор книги: Дарина Ромм

Соавторы: Лесана Мун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Глава 6

Приняв решение, тащу в дом расколовшуюся тыкву. Мою, чищу и нарезаю мякоть крупными кубиками. Закладываю их в котелок с толстыми стенками. Забрасываю туда горсть найденных в кладовке сушеных яблок и ягодок, напоминающих изюм, но мельче и еще слаще.

Добавляю крошечную ложечку масла, немного воды и ставлю на печку на медленный огонь. Пока обед поспевает, несусь на улицу к своим тыквам – будущим кормилицам. Выбираю несколько небольших, но ровненьких, и одну покрупнее.

Притаскиваю все это на кухню и снова лезу в ящик с ножами-кривулями. Достаю один, кручу в руках, морщу лоб – что за фигня⁈ И тут меня как озарит – это же… это же инструмент для… керлинга! Нет, керлинг – это вид спорта, где швабрами лёд натирают. Тоже золушки, по сути, эти спортсмены. Представляю, сколько квадратных метров пола они натирают за тренировку!

А искусство вырезать из овощей и фруктов красивые цветочки называется карвинг. Да это же то, что нужно бедной Золушке, чтобы стать богатой Золушкой!

Кстати, соседка меня Анной называла. Приятно, что в этом мире я со своим именем осталась, а не стала какой-нибудь Аннанасой или Анифлудой…

Выгребаю из шкафа все кривые ножи разом и раскладываю на столе. Чувствуя себя одновременно Роденом и Микеланджело, выбираю нож поровнее и срезаю на одной маленькой тыквочке макушку. Ложкой выгребаю из нее мякоть и начинаю делать тыкве рот…

Через пару минут смотрю на получившееся безобразие – хм, от падения на землю и то лучше получилось. Впрочем, какая разница, мне же не эстетика нужна, а совсем наоборот – жуть и страхолюдство!

Высунув от усердия язык, начинаю энергично кромсать тыкву, делая в ней зубастую пасть, глаза и нос. Потом в срезанной макушке делаю отверстия – это для эффекта горящих волос.

Быстренько обрабатываю оставшиеся мелкие тыковки и приступаю к самой большой. Тут я уже не тороплюсь – натренированная рука почти уверенно вырезает рот с треугольными зубами, удлиненные ромбовидные глаза и два отверстия в районе носа.

Полюбовавшись полученной красотой, тащу свои тыквы во двор. На улице как раз стемнело, самое время провести испытания.

Расставляю мелкие тыквы вдоль дорожки – фонариками будут. Берусь за найденный на земле длинный шест и вкапываю его одним концом в землю прямо напротив ворот. Сверху насаживаю свою тыквенную голову – вот и готов отпугиватель для нечисти.

Это у меня такая идея родилась, пока я днем на тыквенное море смотрела и про Хэллоуин думала, – заняться изготовлением оберегов от нечистой силы. Ведь стопудово народ здесь темный, наукой и образованностью не испорченный, верящий в злых духов и прочее мракобесие.

Вот и попробую тыквенные головы порекламировать как универсальный отпугиватель всяческих вампирюг, упырей, баньши, волколаков, или что тут водится…

Установив свои тыковки, приношу свечки, зажигаю и помещаю внутрь получившихся голов. Отступаю, любуюсь – а хорошо получилось! На улице совсем темно, и жутенькие морды отчетливо видны на фоне чернильной ночи. Именно то, что нужно.

Довольная собой, возвращаюсь на кухню, где как раз поспела моя тыква. Накладываю полную тарелку и с удовольствием приступаю к трапезе.

Подчищаю две тарелки получившейся вкуснятины и снова берусь за тыквы. Начинаю вырезать рожи всех фасонов, какие только в голову приходят. И страшные, и смешные, и веселые.

Нарезаю целую гору, которую стаскиваю во двор к крыльцу, – завтра буду думать, как реализовать всю эту прелесть.

Но оказывается, и думать ничего не надо. Едва я заканчиваю с уборкой на кухне, как на улице раздается шум подъехавшего экипажа: кажется, мачеха и сестры вернулись.

Слышно, как хлопает калитка, раздается звук шагов, и вдруг – истошный трехголосый женский вопль: – Святые угодники! Уй-й-й, что это⁈ Спаси-и-ите! – И звук падения грузного тела на дорожку.

О, кажется, первую нечисть мои тыковки нейтрализовали!

Глава 7

Выхожу во двор.

– Что это⁈ – голос мачехи, кажется, даже листья с ветвей сдувает.

Я делаю вдох.

– Украшения, – говорю. – К празднику урожая.

– К какому ещё празднику⁈ – старшая сестра прищуривается. – Это что, лица⁈

– Ну да, – киваю. – Вот это – символ плодородия, дальше – радости, а там – символ победы добра над злом… или скукой, я пока не определилась.

Мачеха подходит ближе. Смотрит на тыквы, потом на меня.

– Это всё с нашего огорода?

– Откуда же ещё? – невинно спрашиваю я.

Младшая сестра взвизгивает:

– Это же мои похудательные тыквы!

– Они теперь искусство, – объясняю. – Культурное наследие, можно сказать. А на похудение тебе осталось еще… десятка три, не меньше. У меня ножи затупились, не дорезала.

Секунда тишины. А потом на меня льется ушат отборных ругательств, где «ненормальная пьянчужка» – самое ласковое определение моих качеств.

Я молчу. Понимаю, что одна против троих не выстою, если завяжется потасовка. А она уже очень близка. К счастью, на наши вопли возле двора начинают собираться соседи.

Мачеха уже заносит руку для затрещины, когда старшая сестра вцепляется мне в косу.

– Я тебе волосья повыдергаю! – визжит она.

Младшая подскакивает с другой стороны, целясь ногтями в лицо:

– Мои тыквы! Целое лето растила!

Я уворачиваюсь, но коса трещит под натиском сестрицы. Мачеха орет что-то про позор семьи. Сестры тянут меня в разные стороны. Одна тыква с ухмыляющейся рожей падает с крыльца и катится к калитке.

– Что тут творится⁈ – через забор высовывается тетка Клавдия, за ней еще одна с соседнего двора нос сует – Петронилла, кажется.

– Драка! – радостно сообщает кто-то еще.

Через минуту у калитки собирается половина городка. Бабы в платках, мужики, детвора мелкая – все смотрят на нашу возню.

– Ой, да это ж тыквы резные! – ахает Петронилла. – Глядите-ка, рожи-то какие!

– Ага! – поддакивает Клавдия. – Чудные какие рожи-то.

Я выворачиваюсь из хватки младшей сестры, отпихиваю старшую и быстро хватаю упавшую тыкву:

– Не просто рожи! – объявляю на всю улицу. – Это защита! От злых духов, от сглаза, от оборотней всяческих!

– Каких еще оборотней? – недоверчиво щурится дед Василь, что живет наискосок – с ним я уже познакомилась.

– Да обычных, – машу рукой, – которые по ночам шастают. Вот поставишь ты, дед, такую тыкву у порога – они мимо и пройдут. Огонь внутри зажжешь – вообще за версту обходить будут. Проверено.

– Что ты несешь? Кем проверено⁈ – шипит мачеха, но я уже вошла в раж.

– А вот эта, – поднимаю тыкву с улыбающейся рожей, – от хвори защищает. Видите, как улыбается? Радость в дом приносит, хворь выгоняет. У кого дети болеют – самое то!

Одна молодуха из дальнего конца нашего городка протискивается вперед:

– А сколько стоит?

Мачеха открывает рот, но я опережаю:

– Для вас – две медных монеты. Потому что от чистого сердца делала, для добрых людей.

– Три тыквы возьму! – выкрикивает тетка Петронилла. – Одну себе, две дочкам. От оборотней-то надо уберечься, неспокойно нынче. Наверное…

– А эта? – показывает на особо страшную рожу мужик на телеге, который как раз мимо проезжал. – Вот эта что значит?

– Эта, – торжественно говорю, – от воров. Повесишь над амбаром – ни один вор не сунется. Ты же видишь, какая она жуткая? Вот и он как глянет – точно сбежит подальше от беды.

Начинается толкотня. Бабы тянут руки, спрашивают цены. Мужики осматривают тыквы придирчиво, но интерес в глазах читается. Дети пищат от восторга, показывая на самые зубастые рожи.

Сестры стоят с отвисшими челюстями.

Мачеха бледнеет, краснеет, потом медленно прикрывает рот ладонью. Спасибо, не вмешивается, не мешает мне зарабатывать.

А я торгую. Две медных монеты за маленькую, три за среднюю, пять за большую с особыми деталями. Рассказываю про каждую – эта для защиты от сплетен, та для привлечения достатка, эти на отпугивание тещи сделаны (их мужики нарасхват берут).

Через полчаса не остается ни одной тыквы.

В кармане – звонкие монеты. На крыльце – ошарашенное семейство. У калитки – довольные покупатели, которые уже хвалятся друг перед другом приобретениями.

Мы дружненько объявляем «ярмарку» оконченной и заходим в дом. Я высыпаю деньги на стол перед мачехой:

– Вот. Доход с урожая. Можно сказать, я маркетинг внедрила.

Мачеха смотрит на монеты. Потом на меня. Потом снова на монеты.

– Какой еще… маракетих ты провела?

А младшая сестра шепчет:

– Это ж больше, чем мы за всю тыквенную кашу получили бы…

Старшая молчит, но по лицу видно – считает в уме.

А я улыбаюсь и думаю: можно и в этом мире неплохо прижиться. Если мозги включать.

Глава 8

Утром, когда солнце еще только-только пробирается сквозь занавески, на улице раздается шум. Слышу, как сестрицы и маман с топотом несутся к окнам и начинают взволнованно повизгивать.

Я торопливо сбегаю по лестнице со своего чердака и тоже прилипаю к окну. А там, за забором, верхом на лошади – глашатай. Наверное, он, во всяком случае, похож – на голове берет бархатный с пером, в руке свиток, на лице значимость неимоверная.

Ну и голос оглушительный. У нас аж пыль на потолке шевелится, когда он разворачивает свой свиток и орет на всю улицу:

– Слушайте все! По велению Его Величества объявляется ежегодный Праздник Урожая! Бал в королевском дворце! И-и-и-и… – тут он делает драматичную паузу, чтобы слушатели прониклись. – Начинаются смотрины невест для принца Артура! Приглашения… будут позже! Но не всем, лишь самым достойным и родовитым девицам!

Сворачивает свиток, кидает высокомерный взгляд на наши маячащие в окнах лица и уезжает. А у нас тут же начинаются маета и страдания.

Мачеха ловит сердечные приступы, сестры причитают, что, мол, обойдёт их праздник стороной: мало ли, вдруг мы недостаточно знатные баронессы и приглашение пролетит мимо?

Старшая прямо так и озвучивает: «Вдруг решат, что мы недостаточно родовитые? А если забудут про нас? А если нарочно не позовут?».

Младшая не спрашивает, а просто мечется по дому, заламывая руки и снося широченной кормой мебель.

Я же, благоразумно обойдя эту бурю по периметру, хватаю корзинку и отправляюсь в лес. По грибы, да по ягоды, подальше от этого дурдома. Правда, мачеха мне вслед орет: «Какие грибы, дурища? Какие ягоды⁈ Все отошло давно! Возвращайся и завтрак готовь!».

Но я делаю вид, что не слышу – нет грибов, и не надо. Значит просто погуляю. Ну а что, на улице теплынь стоит почти летняя. Воздух в лесу свежий, можно и отдохнуть, и местность изучить.

А завтрак – сами, сами, тем более на печи остатки тыквы стоят. Уж разогреть-то сумеете, надеюсь⁈

За воротами оглядываюсь, чтобы сориентироваться. Определяю направление и бегу в сторону опушки леса, которая как раз неподалеку виднеется. И вскоре уже бреду среди деревьев, с удовольствием втягивая в себя осенние ароматы.

Лес я всегда любила. Никогда не боялась заблудиться или на что-то страшненькое нарваться. Да и лес тут, не похоже, чтобы сильно густой был… По крайней мере, поначалу он совсем редкий и светлый, сплошь из березок да кленов.

Правда, чем дальше иду, тем сильнее стволы друг к другу жмутся, тем плотнее ветки над головой переплетаются. Вот уже и солнце с трудом сквозь кроны пробивается, а под ногами как будто хлюпать начинает.

Решаю поворачивать обратно, а то, неровен час, в болото какое-нибудь забреду. Тем более грибов и ягод не вижу, как мачеха и предсказывала. Так что погулять я и на опушке могу.

В общем, разворачиваюсь в обратный путь, и тут слышу за деревьями голос. Вроде кто-то ругается, но не зло, а как-то тревожно… Даже подумать не успеваю, а ноги уже несут меня в ту сторону: мне кажется, у кого-то проблемы.

Таки не ошиблась. Посреди выглядящей совершенно ровной лужайки стоит конь. Только он почти по колени увяз в… Мать честная, это же болото, самое настоящее! Рыжий коняшка головой мотает, в глазах ужас, а какой-то мужик, весь с ног до головы перемазанный болотной жижей, его вытащить пытается. Видать, приезжий, раз забурился на коне в трясину. Местные-то наверняка знают, что здесь болото.

– Эй! Помогай! – командует он, заметив меня, будто я тут штатная вытягивательница бегемотов из болота.

– А сам не справляешься? – фыркаю в ответ, но, конечно, засучиваю рукава. – Говори, что делать?

– Ветки неси, – мужик подбородком показывает в сторону нарубленных длинных веток, сваленных в кучу неподалеку. Начинаю их подтаскивать, а мужчина подсовывает коню под ноги, благо животное недалеко от края трясины стоит, дотянуться можно!

Вскоре с помощью веревки и ругательств, которыми мужчина щедро взбадривает животное, коню удается вытащить из чавкнувшей трясины одну ногу. Следом вторую. Еще немного усилий, моих радостных визгов, —и конь стоит на твердой земле. Тяжело дышит, мотает головой и вроде как благодарит нас тихим ржанием.

– Что же вы, господин хороший, так неосмотрительно лошадку свою в болото загоняете? – спрашиваю у довольно улыбающегося мужчины, вытирая пот со лба.

– Это не моя лошадка. Я просто мимо шел и услышал ржание, – отвечает он и смотрит на меня с интересом.

Я тоже его рассматриваю… Высокий. Не сильно молодой, вроде как. То есть не мальчик, а… лет так тридцать пять. Может, меньше, может и побольше, но разобрать сложно. Лицо у него густо грязью залито, только и видно, что глаза синие, а волосы черные. Даже цвет одежды не разглядишь: от сапог до ворота сплошная грязевая корка.

Я, наверное, ничуть не лучше выгляжу, но мужчина все равно на меня с любопытством смотрит, прямо не отрывается.

– А ты кто такая? – спрашивает.

Показываю на свою корзину:

– Анна, дочка… – тут я соображаю, что фамилию папенькину не помню. Поэтому отвечаю обтекаемо. – Я дочка местного барона. Вот, в лес пошла по грибы, и случайно услышала вашу ругань, господин хороший!

– Дочка барона? Случайно услышала? – мужчина недоверчиво усмехается. – Случайности всегда неслучайны, дочка барона. А не поздновато ты за грибами пошла, Анна?

– В самый раз, – отвечаю и неожиданно признаюсь: – На самом деле, просто решила из дома уйти. Сегодня с утра глашатай королевский приезжал, про бал говорил, да про отбор невесты для принца. Только вот сестрам моим, похоже, приглашения не пришлют. Так что вся семья только тем и занята, что паникует и нервничает.

– А ты, значит, не паникуешь, Анна, дочка барона?

– Ой, я вас умоляю! Где я, и где принц⁈ К тому же я наше высочество никогда не видела, и вот так бездумно рваться в жены непойми кому не собираюсь. Вдруг наследник того… Какой-нибудь странный… или сильно разбалованный. Я капризных мужиков ужас как не люблю.

– Ты забавная, Анна, – смеется мужчина. Стягивает с пальца кольцо с огромным камнем и протягивает мне. – Вот, возьми. На память о сегодняшнем приключении. Оно дорогое.

Хочу отказаться, тем более, кольцо выглядит очень уж бутафорским. Ну не бывает драгоценных камней размером с лесной орех. Только в каких-нибудь музеях или в королевских сокровищницах такое водится. А мужчина явно не аристократ – будет вам герцог какой-нибудь чужих лошадей из болота вытаскивать, одежду пачкать и мозоли себе натирать!

Но, подумав, решаю, что в любом случае смогу кольцо продать. Хоть недорого, но все равно деньги какие-никакие выручу. Беру колечко, прячу в карман, а мужчина предлагает:

– Пойдем, провожу тебя домой, Анна.

– Ой, что вы, не надо провожать! Я дорогу знаю. Да тут идти-то полчаса, так что не беспокойтесь, – вот еще, домой незнакомцев водить!

И тут с неба как хлынет дождь! Когда только успели тучи набежать⁈

Взвизгиваю, потому что ливень неслабый, да и водичка с неба льет не сказать, чтобы теплая.

– Счастливо, а я домой побежала, пока не растаяла! – кричу, пытаясь прикрыться от дождя корзинкой.

– Постой! – хочет остановить мужчина, но я уже несусь прочь.

Дома все по-прежнему: плач, стоны и жалобы на несправедливость мира. Еще почему-то ругательства в адрес барона, который «Негодяй, взял и умер, оставив жену без поддержки». Ага, взял и специально помер, чтобы досадить дорогой женушке.

Остаток дня я кручусь по дому, как белка в колесе. Продолжаю следовать Золушкиной карме упахаться. Уже поздно вечером без сил падаю на свою узкую, жесткую кровать и отрубаюсь.

А на следующее утро снова шум, гам, тарарам. Только теперь прямо в нашем дворе.

Грохочут лошадиные копыта, а затем распахивается дверь в дом. На пороге вчерашний глашатай. Обводит важным взглядом оторопелые лица мачехи и ее дочек, не замечая мой высунувшийся из-за угла нос. Торжественно сообщает:

– Баронесса Ротшибельд с дочерями приглашена на Королевский Бал, – и вручает мачехе четыре белых картонных прямоугольника, украшенных золочеными вензелями и завитушками.

После чего покидает наше жилище, а у мачехи и сестриц радости – или нервов – полная кастрюля.

Глава 9

Утром, едва светает, в комнату ко мне без стука заходит мачеха. Мельком бросает взгляд, как на мышь под веником, и велит:

– Собирайся. Едем в город.

– Куда? – переспрашиваю.

– Ты что, опять вчера пила? В столицу, конечно. Нужно купить ткани для платьев девочкам на бал. И всякие мелочи.

– А почему я? – вырывается у меня. – Разве не сестры должны ехать? Выбирать ткани для себя?

Мачеха смотрит на меня так, будто я спросила что-то невероятно глупое.

– Потому что мне нужен кто-то, кто будет носить покупки. Собирайся быстрее.

Разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Я стою посреди каморки и пытаюсь переварить услышанное. Значит, я – носильщик. Отлично. Хотя, если подумать, это шанс увидеть столицу. Интересно все-таки.

Быстро умываюсь холодной водой из кувшина, заплетаю волосы в косу и натягиваю свое единственное приличное платье – серое, потертое на локтях, но чистое. Хватаю шаль, потому что на улице прохладно.

Выхожу во двор. Мачеха уже стоит у двуколки, проверяет упряжь. Лошадь – серая в яблоках кобыла – дергает ушами и косит на меня глазом.

– Залезай, – бросает мачеха, даже не оборачиваясь.

Забираюсь на сиденье. Двуколка скрипит под моим весом так, будто сейчас развалится. Осматриваю ее краем глаза. Дерево потрескавшееся, лак облупившийся. Но резьба на бортах еще видна – изящная, дорогая. Когда-то это был хороший экипаж.

Мачеха садится рядом, берет вожжи. Щелкает языком, и телега трогается с места.

Мы выезжаем со двора. Я смотрю на лошадь – на ее холку, где шерсть коротко подстрижена, на седельные следы. Породистая, дорогая, но жутко худая, с торчащими ребрами. Как и все в этом доме – следы былой роскоши, обшарпанные и запущенные. Неудивительно, если за каждым платьем тут ездят в столицу.

Дорога петляет между полями. Солнце поднимается выше, заливая все вокруг золотым светом. Я вдыхаю утренний воздух – пахнет опавшей листвой, землей, чем-то свежим и немного дымным. Хорошо пахнет. Совсем не так, как выхлопные газы в моем родном городе.

Мачеха молчит, я тоже. Двуколка скрипит на каждой кочке, подпрыгивает на камнях. Я вцепляюсь в край сиденья, боясь, что сейчас колесо отвалится и мы с грохотом шмякнемся в придорожную канаву. Но колесо держится. Пока что.

Через час дорога выходит к реке. За ней – столица, и я ахаю.

Город огромный. Белокаменные дома, башни, шпили храмов, блестящие на солнце крыши. В центре – замок на холме, с высокими стенами и флагами, развевающимися на ветру. Красиво, как в сказке. Хотя… почему «как»?

Мы переезжаем мост, копыта лошади стучат по булыжнику. Улицы узкие, извилистые. Люди снуют туда-сюда: торговцы с тележками, женщины с корзинами, дети, гоняющие друг друга между домами. Шумно, пахнет хлебом, жареным мясом, конским навозом и чем-то еще – сладким, пряным.

Мачеха поворачивает на широкую улицу. Впереди – площадь с магазинами. Вывески яркие, нарядные, и народу полно.

Сбоку от площади – стоянка для экипажей. Деревянный навес, загон для лошадей, мальчишка-конюх, который зевает, облокотившись на столб. Мачеха останавливает двуколку, и конюх нехотя отрывается от столба, направляясь к нам.

– Постоим тут часа три, – говорит мачеха. – Сколько?

– Два медяка за час, леди, – отвечает мальчишка, разглядывая нашу облезлую двуколку с плохо скрываемым презрением.

– Два медяка? – голос мачехи становится ледяным. – За эту грязную конюшню?

– Тариф городской, леди.

– Городской тариф – полтора медяка. Я знаю.

– Был полтора. Теперь два. С прошлой недели.

Мачеха сжимает губы. Я сижу рядом, стараясь слиться с сиденьем, и чувствую себя неловко.

– Хорошо, – наконец говорит она. – Но если хоть одна царапина появится на двуколке или лошадь не будет накормлена, я подам жалобу городской страже. Понял?

Мальчишка закатывает глаза, но кивает. Мачеха слезает с сиденья, я за ней. Она отсчитывает медяки из потертого кошелька, каждую монету будто из сердца вырывает.

Мы идем к магазинам. Первым делом мачеха сворачивает в узкий переулок, я иду следом, озираясь. Здесь тише, меньше народу. Дома старые, окна закрыты ставнями. И пахнет сыростью.

Останавливаемся перед неприметной дверью. Над ней – вывеска с тремя золотыми шарами. Понятно, ростовщик.

Мачеха толкает дверь. Внутри темно, пахнет пылью и воском. За прилавком сидит мужчина – пожилой, в очках, с лысиной и длинным крючковатым носом. Видит нас, и на лице появляется выражение, которое мне не нравится – узнавание. И жадность.

– О, баронесса, – говорит он, складывая руки на животе. – Какая неожиданная радость.

Неожиданная, как же. По тону ясно – ждал.

Мачеха молча кладет на прилавок свернутый в платок сверток. Разворачивает. Внутри – украшения. Кольцо с сапфиром, браслет с жемчугом, брошь в виде птицы с рубиновыми глазами.

Я смотрю на них и понимаю – дорогие. Очень дорогие. Старинные.

– Сколько дадите? – спрашивает мачеха.

Ростовщик берет кольцо, рассматривает через лупу. Хмыкает.

– Пятнадцать золотом.

– Тридцать.

– Двадцать. И это щедрое предложение, мадам. Учитывая ваши… предыдущие долги.

Мачеха молчит. Пальцы ее сжимаются в кулаки, но лицо остается спокойным.

– Двадцать пять. И вы стираете мой долг по процентам.

Ростовщик улыбается. Улыбка неприятная, масляная.

– Двадцать два. И только основной долг. Проценты – дело святое.

– Двадцать три. Последнее слово.

Пауза. Ростовщик разглядывает мачеху, потом украшения. Наконец кивает.

– Двадцать три. Идет.

Он достает из ящика монеты, отсчитывает. Мачеха забирает их, прячет в кошелек, и мы выходим.

На улице я наконец выдыхаю. Не понимала, что задерживала дыхание все время, пока шел торг. Мы возвращаемся на площадь. Мачеха идет прямо к магазину тканей – большому, с витринами, где выставлены рулоны шелка и бархата. Заходим внутрь – тут пахнет новой тканью, краской, чем-то свежим.

За прилавком продавец, мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой.

– Добрый день, леди, – говорит он вежливо. – Чем могу помочь?

– Мне нужен шелк для двух бальных платьев, – говорит мачеха. – Светлых оттенков. Розовый и голубой.

Продавец кивает, начинает доставать рулоны. Разворачивает их на прилавке. Ткань переливается на свету, красивая, дорогая.

– Этот шелк из Валерии, – говорит продавец. – Лучшее качество. Четыре монеты серебра за локоть.

– Четыре? – мачеха хмурится. – Слишком дорого. У вас есть что-то попроще?

– Леди, для бала…

Продавец вздыхает. Убирает рулоны, достает другие. Эти ткани тоньше, попроще. Но все равно красивые.

– Три серебряных монеты за локоть.

– Две монеты.

– Леди, это уже…

– Две, или я пойду в другой магазин.

Продавец смотрит на нее, потом на меня. Я стою в сторонке, изображая мебель. Он вздыхает.

– Две серебра и одна медная. Последняя цена.

– Беру сразу десять локтей.

Еще пауза. Продавец кивает, отмеряет, режет, заворачивает в бумагу. Свертки сразу отдает мне, и мы выходим. Я тащу тяжелые, неудобные свертки, стараясь не уронить. Следующий магазин – ленты и кружева. Едва продавщица, женщина в огромном чепце, видит нас, как ее лицо вспыхивает, и она быстро подходит к двери.

– Извините, мадам, но у нас перерыв на переучет товара.

– Какой переучет? – мачеха хмурится. – Сейчас середина дня!

– Инвентаризация. Простите.

Дверь закрывается перед нашим носом, изнутри слышится щелчок замка.

Мачеха стоит, сжав губы. Я вижу, как краснеют ее уши. Мы идем к следующему магазину с чулками и перчатками. И там та же история. Хозяйка магазина видит баронессу и сразу вешает табличку «Закрыто на обед».

Я смотрю на мачеху. Она стоит, глядя на закрытую дверь. Спина прямая, подбородок поднят, но руки дрожат.

– Анна, – говорит она тихо, даже не оборачиваясь. – Идем в другой квартал.

Мы идем дальше. Улицы становятся уже, дома – беднее. Магазины здесь попроще, без ярких витрин, но двери открыты. Заходим в лавку с кружевами. Здесь мачеха снова торгуется – долго, упорно. Покупает ленты, тесьму, пуговицы. Все самое простое, самое дешевое. Продавец – старик с седыми усами – явно устал от торга, поэтому сдается.

Я стою, переминаясь с ноги на ногу, с растущей кучей свертков в руках. Спина затекает, руки немеют, и пить хочется. Когда же все закупим-то?

Но потом у нас обувная лавка. Еще один магазин – парфюмерия: духи, пудра, помада. Мачеха долго нюхает флаконы, недовольно щурится, спорит о цене.

Наконец мы выходим на улицу. Солнце давным-давно перешло зенит, время близится к вечеру, а мы с утра не ели. Я еле стою на ногах. Свертки тянут руки вниз, кажется, сейчас рухну под их весом.

– Может, поедим чего-нибудь, – спрашиваю устало.

– Дома поешь, нечего монеты разбазаривать, – отрезает мачеха. – Идем к экипажу.

Мы возвращаемся на стоянку. Мальчишка-конюх дремлет, прислонившись к забору. Видит нас – вскакивает, подводит лошадь. Мачеха осматривает двуколку – каждую доску, каждое колесо. Проверяет упряжь, довольно кивает – все целое.

Мы грузим свертки в двуколку. Я забираюсь на сиденье, чувствуя, как ноют плечи и спина. Мачеха садится рядом, берет вожжи, и мы трогаемся.

Город остается позади, впереди дорога, поля и темнеющий вдалеке лес. Я иногда исподтишка посматриваю на мачеху. Она сидит прямо, глядя вперед. Лицо усталое, губы сжаты. Руки на вожжах худые, жилистые, с выступающими костяшками пальцев. И я вдруг понимаю – она гордая. Слишком гордая, чтобы показать, как ей тяжело. Слишком упрямая, чтобы сдаться.

Поэтому закладывает фамильные драгоценности. Торгуется до последнего медяка. Терпит, когда перед ней закрывают двери. И все это – ради дочерей. Ради их шанса выйти замуж на балу. Ради их будущего.

Я сижу молча, глядя на дорогу, и не знаю, что думать.

Потому что мачеха – стерва, это факт. Но она еще и мать, которая пытается спасти свою семью единственным способом, который знает. И тогда впервые мне приходит в голову мысль – а действительно ли она виновата в том, что семья теперь живет так экономно?

Лошадь устало бредет по дороге, двуколка скрипит – мы едем домой.