Текст книги "Shift (original ver.) (СИ)"
Автор книги: Даня Вечерова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
– Я скоро подъеду уже, жди меня, готовь сменные труселя.
– Если ты так и своих девиц кадришь, то я понимаю почему ты до сих пор не женился.
– Эй, мелкая! Ты за словами следи, а то гипс гипсом, а подзатыльник я отвесить тебе еще в состоянии, придушив в зародыше свою жалость к тебе непутевой.
– Давай-давай! А потом получишь от мамы.
– А ты следом, за ябедничество! – Костя довольно растянул слова.
– Я готова пожертвовать собой ради благого дела! – Я даже подняла вверх загипсованную руку почти в революционном призыве, жаль брат не видел и оценить мой пыл не мог. – Вперед на амбразуры! Без тени сомнения!
– Ишь ты, разошлась она. Ладно, я скоро буду, продолжим взаимные оскорбления при личной встрече.
Я была безумно благодарна брату за отсутствие жалости и чрезмерного оберегания – это могло сломать меня еще сильнее, я бы не выдержала утешений, уверений и прочего эмоционального хлама, которым сопровождается простая человеческая искренняя забота. Костя просто был рядом. Мама заботилась по-своему, ворча на мою неуклюжесть и подкладывая по утрам на тарелку сырников, да открывая какие-нибудь вкусности, которые обычно всегда “не трогайте, это на зиму”. Я уже ощущала, что скоро мне станет тесной не только одежда, но и гипс, который должны были снять уже через неделю.
Как прошли эти мои недели? Я не знаю… я не разобралась в том, какое же слово могло описать то, что я чувствовала – чувствовала ли вообще? Закрадывались сомнения по этому поводу, пока я стоически могла не проронить ни слезинки в окружении своей семьи, но по ночам, когда слезы приходили без приглашения, без какого-то предупреждения, просто накатывали и вырывались наружу какой-то чудовищной паникой, всем пережитым и почти зализанным ужасом, тогда я понимала, что я жива и всё ещё надломлена. Не знаю, я не могла себе представить, что могло объяснить произошедшее, я не представляла что могло подтолкнуть человека на такой поступок, на всю ту боль, что он обрек испытывать людей, любивших его. Ладно я, ведь я была совсем ребенком, о котором он и не думал, но его родители – я видела их горе собственными глазами, я видела их слезы и то, как они постарели за одну лишь ночь, принесшую страшную весть. Разбился, не выбрался, сгорел… Через пару лет они уехали, я не видела их с тех пор, но надеялась, что с ними всё в порядке. А сейчас… сейчас я, утихомирив свою эгоистичную тоску, я думала именно о его родителях, ужасаясь, и не могла даже представить хоть на часть, как им пришлось жить с их горем. Я не могла видеть Купряшина… Грома… Я не знала как мне называть этого человека, я не знала кто он такой, кем стал, мне было страшно – от него и за себя. Я не знала хочу ли я его видеть… Нет, хотела, конечно, хотела… но и сомневалась в чувствах своего глупого дребезжащего сердца. Я понимала, что мне придется что-то решать, но я не могла, еще не могла.
Я услышала как на кухне просигналили часы, посмотрев на свои наручные, увидела, что уже было восемь вечера, а Костя обычно приезжал намного раньше, в обратном случае – всегда предупреждал меня, что опаздывает, приговаривая что-нибудь из серии “ты, конечно, никогда и не волнуешься о родном брате, но я всё равно даю тебе знать, что задержусь”. В этот раз после его слов, что он скоро будет, прошло полтора часа, а самого Кости не было, как и звонка от него. Я внезапно запаниковала, страх парализовал меня и я боялась пошевелиться, чтобы просто дотянуться до телефона и набрать номер – что мне было делать, если бы трубку никто не поднял? Пересилив своё сумасшедшее волнение я взяла в руки телефон и набрала номер брата, надеясь, что не услышу тягучих, пугающих своей пустотой гудков. Мгновение, еще одно и соединение пошло, пронзив меня монотонным бездушным сигналом – хоть бы мелодию какую поставил веселую, но нет же. Дождавшись пока телефон сам сбросил вызов, оставшийся без ответа, я набрала номер повторно, уже покрывшись испариной, как от температуры, такое волнение меня охватило – абонент был вне зоны действия сети и, да, я хотела оставить кучу сообщений на автоответчик, прикрывая за злостью свой липкий, иррациональный ужас. Я сбросила и набрала номер еще, на этот раз гудки пошли, но мой вызов был сброшен на том конце провода. Ах ты засранец! Скидывать меня решил, значит, ну держись! Я, в миг забыв о том, что еще минуту назад ёжилась от страха, прищурилась и упрямо сжала губы, такое брату я спускать не собиралась, решила достать его любой ценой, пусть побесится. Еще две мои попытки были сброшены, но на третью всё-таки я достучалась до брата, но моё “Эй, почему не берёшь трубку?” потонуло в произносимых куда-то в сторону словах, которые показались мне какими-то зловещими, какими-то слишком неправильными, но в то же время чересчур реальными… “Не тебе мне указывать, что делать! Вдруг запереживал он, что кто-то может волноваться”… А следом уже, прежде чем положить трубку, не дождавшись какого-то моего ответа, более близкий голос Кости в трубку отрывисто бросил: “Позже. Всё в порядке. Но я буду позже”. Оглушённая своим вдруг невероятно громко забившимся сердцем, я осталась сидеть с телефоном прижатым к уху, словно надеялась, что всё услышанное окажется простой ошибкой моей воспаленной фантазии, додумавшей всё за меня без наличия точных фактов. Но телефон молчал, а я продолжала трястись от страха неизвестности.
Спустя тысячи разрушенных нервных клеток и полтора часа напряженного ожидания, я услышала как открывается входная дверь и рванула в коридор, увидев лишь стремительно скрывавшуюся фигуру брата за дверью своей комнаты, бросившего мне не оборачиваясь: “ужасы отменяются, мне их хватило сегодня”. Я попыталась догнать Костю, но дверь закрылась прямо перед моим носом с оглушительным хлопком, чего брат себе никогда не позволял раньше, не в его характере было устраивать такие истерики – что-то определённо случилось и я боялась даже думать о том, что же это могло быть. Я, как мышь, тихонько поскреблась в дверь, но Костя, несмотря на то, что в комнате стояла абсолютнейшая тишина и он точно меня слышал, никак не отреагировал на мои действия. Я тихонько постучалась, но результат остался тем же – молчание в ответ. Я только хотела позвать брата по имени, как услышала его голос, тихий, но хорошо разбираемый, потому как Костя стоял прямо за дверью.
– Ты всё знала? – Казалось, что из брата вытянули все силы, оставив угасающую жизнь еще на время, совсем ненадолго, на пару фраз, на десяток мыслей.
– Что? – Не знаю, зачем переспросила, не знаю, потому как сразу поняла о чем шла речь. Поняла, но испугалась, разве можно было дать ответ на этот вопрос? Разве можно было вообще говорить вслух об этом?
– Ты всё это время пыталась это как-то пережить, да? – Брат еле слышно хмыкнул, а затем дверь открылась. Он стоял на пороге, глаза его были покрасневшими, то ли от злости, то ли от невыплаканных слёз, которые он бы себе никогда не позволил проронить, слишком упрямый для слёз, слишком гордый. – Я думал тебе сердце разбили, а из тебя, оказалось, душу всю вытянули. – Я стояла и боялась пошевелиться, не могла ни подтвердить что-либо, ни опровергнуть, а вдруг это могло сделать еще хуже? Костя тяжело вздохнул, а потом полез за чем-то в карман, и тут я увидела, что его рука разбита в кровь, я, ахнув, потянулась было к ней, но брат, раздраженно цокнув, руку одернул, а потом всё-таки выудил из кармана толстый конверт, протянув его мне. – Я не знаю зачем отдаю его тебе. Я не хочу его тебе отдавать. Но, кажется, ты уже выросла и должна принять это решение сама. – Я взяла конверт в руки, быстро, жадно оглядывая его в поисках хоть какой-то отметки, какого-либо росчерка, но бумага была абсолютно чиста, хоть и сильно смята, я видела как сжимал ее в руке брат, я поняла, что чудом получила конверт целиком, а не разорванный на мелкое, не собираемое конфетти. – Я так понял, он будет ждать тебя внизу до тех пор пока ты не выйдешь, было бы здорово продержать его там до первых морозов.
– Я… – Я прижала конверт к груди, пытаясь подобрать слова, чтобы хоть как-то оправдаться или объяснить всё брату, но не находила нужных, тех, которые бы помогли.
– Вали уже. – Костя чуть взлохматил мои волосы, криво и как-то болезненно улыбнувшись, и закрыл дверь, не дожидаясь пока я уйду.
У меня в ушах стояли лишь слова “он будет ждать тебя внизу до тех пор пока ты не выйдешь”, выворачивавшие мою душу наизнанку настолько сильно, что я чувствовала боль, боль души, над которой так варварски издевались. Я сжимала конверт в руках, не зная стоит ли мне его открыть или же лучше его порвать на мелкие куски, а потом сжечь, сдув горку пепла, чтобы не было возможности передумать и собрать по крупицам то, что там мне пытались сказать. Мне хотелось плакать, но я не могла, внутри было одновременно и пусто и мучительно тесно от захватившего меня смятения чувств. Я не знала, кто принял это решение за меня, но я всё же сделала шаг в сторону двери, в сторону болезненной неизвестности, которая могла либо излечить меня, либо убить окончательно.
========== 43 ==========
Я, совсем ничего не обдумав, выскочила из квартиры на лестничную клетку, сжимая в руках конверт. Я разрывалась от невозможности решить, что же должна сделать в первую очередь, поэтому вскрывала письмо, уже сбегая вниз по лестнице, и пыталась взглядом ухватиться за слова, написанные от руки – то ли незнакомой, то ли родной, – письмо из другого измерения, от несуществующего человека, умершего много лет назад, эдакое послание в бутылке, преодолевшее многие километры и нашедшее именно того, кому предназначалось, вот именно так, волею судьбы. С каждым прочитанным словом я замедлялась, ступая по лестнице уже не так быстро, а в какой-то момент просто остановилась и, не глядя, села на ступеньку совсем недалеко от входной двери в дом. Я не чувствовала холода камня, я не чувствовала вечерней прохлады, наверняка кусавшей меня, выбежавшую не накинув даже кофты – мне было всё равно, я читала. Читала и, кажется, плакала, я не знаю, я не была уверена в этом, может это всё было плодом моего воспаленного воображения? Может быть это письмо я сама выдумала себе в горячечном бреду, как и самого Грома, вдруг ни с того, ни с сего вернувшегося в мир живых? Я наверняка просто слишком этого хотела, так сильно, что всё происходящее было лишь сном, пытавшимся утешить меня, помочь забыться в невозможных мечтах. Я читала и плакала, всё-таки я плакала, я осознала это, когда перестала различать буквы из-за набежавших на глаза слёз, сорвавшихся на бумагу, смазывая слова, которые и довели меня до этого состояния. Хотя ведь виноваты были не слова, боль причиняло то, что они рассказывали мне, то, что это было реальностью, то ли поломавшей кучу жизней, то ли разорвавшей нити судьбы, такие тонкие… Я продолжала плакать, давясь слезами и той историей, что произошла на самом деле, не в кино, которое крутят по кабельному, не в книгах, которые стоят на стендах с популярным чтивом в книжных магазинах. Это было настолько нереально, что без тени сомнения принималось на веру – просто нельзя выдумать такое лишь для того, чтобы объяснить свое отсутствие в одиннадцать лет, свою смерть, свои похороны.
Исписанные мелким аккуратным почерком листы кончились как-то внезапно, словно одновременно прошли целые годы, пока я читала, и лишь мгновение, за которое я не успела осмыслить ничего из написанного. Я узнала, казалось, всё, что могла, кроме единственного ответа на вопрос “как же так?”, который не давал мне покоя, мучал, раздражал внутри до каких-то нервных сердечных вибраций, мешавших дышать ровно и соображать ясно. И единственный, кто мог дать мне ответ, находился по ту сторону двери, разделявшей моё самообладание, хоть как-то склеивавшей мою треснувшую ровно посередине жизнь. Я поднялась на неверных ногах, смахнула скатывавшиеся слёзы и, сделав широкий шаг, потянула дверь на себя, впуская в свою жизнь хаос вместе с прохладой в подъезд. Я вышла на улицу стремительно, словно сделала прыжок в воду с большой высоты – страшно, вдруг не успеешь набрать воздуха, вдруг его не хватит, вдруг резко запаникуешь в полёте, когда уже нет пути назад, совершенно разучишься плавать, утонешь, не сделав и попытки выбраться на поверхность. Сделала шаг и задохнулась, будто действительно оказалась под водой, как ни готовилась к встрече, всё равно не смогла справиться с паникой, слезами, вот-вот готовыми сорваться на истерику, всё лишь потому что прямо с порога встретилась взглядом с черными, прожигавшими моё сердце и ночь глазами…
Купряшин… нет, Кирилл… Гром… Я не знала, кто сидит передо мной, я боялась этого человека, но меня неудержимо к нему тянуло, как бы в итоге его не звали. Мой профессор поднялся, и фонарь, висевший у входа, осветил его лицо, что заставило меня почти вскрикнуть от неожиданности – вокруг глаз, рта, на скуле наливались кровью синяки. Вот и стала ясна причина разбитой руки брата, только зная, что Костя в драках совершенно не силен, а кроме руки у него ничего не пострадало, я сделала вывод, что Купряшин даже не пытался дать сдачи и просто принимал удар за ударом, как наказание, которое он был готов понести, с которым был согласен. Мне стало так жалко его, так больно вместе с ним, я ничего не могла с собой поделать – хотелось обнять, пожалеть, как маленького, честное слово, так подавлено он выглядел. Чертовы слезы вновь начали собираться на глазах, грозясь вновь превратить меня во всхлипывающую тряпку, не способную самостоятельно прийти в чувства. Я хотела сделать шаг навстречу, но так и застыла на месте, сжимая в одной руке письмо, а другой постаравшись незаметно избавиться от предательской влаги, отвернувшись в сторону и избегая внимательного взгляда профессора, словно потерявшего всю уверенность.
– Мир? – Тяжелый вздох, словно шел откуда-то со стороны, но оказался моим, я не сдержалась и сбилась с дыхания, дрожа всем телом, будто меня бил озноб. – Я могу сейчас уйти… но я не хочу. – Я замотала головой отрицательно, боясь вымолвить хоть слово. – Я не знаю, как оправдаться…
– Тебе очень больно? – Мне было очень страшно начинать этот разговор, я любыми способами хотела его избежать.
– Что? – Гром не сразу понял, о чем я его спрашиваю.
– Лицо… – Я свободной рукой указала на свежие синяки. – Очень больно?
– Ничего. – Он усмехнулся, грустно улыбнувшись. – Я заслужил.
– С этим невозможно поспорить. – Моя очередь кривой усмешки, за которой я пыталась скрыть своё состояние. Слёзы, никак не собиравшиеся останавливаться, вновь потекли с новой силой, без истерики, просто словно открыли кран и забыли его закрутить. Я потянулась их смахнуть, но за какую-то долю секунды Купряшин оказался возле меня и, аккуратно перехватив мою руку, нежно убрал слёзы, скатывавшиеся по щекам.
– Гипс размокнет, если будешь так обильно его орошать. – Я стояла и боялась пошевелиться, а он, обхватив моё лицо обеими руками, большими пальцами гладил меня по щекам, хотя слёзы от волнения уже закончились.
– Тебе же лучше будет, когда я буду лупить тебя им. – Было проще говорить о чем-то неважном, не зная еще как подобраться к главному. Купряшин улыбнулся, одними глазами только, но стало тепло от этого его взгляда, несмотря на то, что лицо его представляло палитру различных оттенков багрового. Я, не отводила глаз, пытаясь понять, что же решило моё глупое сердце, а оно лишь заходилось в бешеной пляске волнения, отбивая каждым ударом вердикт. – Ты изменился…
– Еще бы, твой братец так старался. Я дал ему выпустить пар, кажется, это было необходимо нам обоим. Но акция была разовой, захочет еще раз полезть с кулаками, скручу его в бараний рог, пока не остынет.
– Нет… Ты… – Я пыталась подобрать правильные слова, вглядываясь в лицо напротив, пытаясь найти знакомые черты. – Ты изменился…
– Знаешь, говорят, горбатого могила исправит, с толстыми такая штука тоже работает. – Я в ужасе отшатнулась, зажав рот рукой, из которой от неожиданности выпали на землю листы письма.
– Да как ты смеешь! – На мгновение мне захотелось сбежать, провалиться сквозь землю, умереть тут же, на этом самом месте, а потом меня охватила такая злость на Кирилла, на эту его жестокую шутку, что я, хорошенько замахнувшись, ударила его кулаком в грудь. Раз, еще один, еще, пока по моим щекам не потекли горячие и какие-то яростные слёзы. Купряшин не пытался меня остановить, видимо понимая, что всей семейке Мироновых необходимо рукоприкладство, чтобы как-то скрыть свою боль. Я почувствовала какую-то внезапную слабость, не могла больше бить Грома, не могла стоять на ногах, будто из меня выкачали все силы, и я просто вдруг заплакала, так горько, словно всё в моей жизни было кончено, и стала оседать на землю.
– Тише-тише… – Купряшин подхватил меня под руки, не дав разбить себе колени от падения, и, сам сев на землю, усадил меня к себе на колени, гладя по голове и приговаривая что-то утешительное. Я плохо разбирала слова, в ушах стоял жуткий гул от собственных слез и всхлипываний, я уткнулась носом в рубашку, вмиг ставшую мокрой, и цеплялась за нее пальцами, боясь отпустить, боясь, что это всё какой-то дурной сон. Сильные руки обнимали меня, гладили по спине, по волосам – становилось спокойнее в этих объятиях, будто лишь они и способны были помочь мне, излечить меня, но и погубить, хоть я и была сама на это готова. – Мирка моя… любимая моя… Я так тебя люблю, что просто не представляю, что буду делать, если ты меня прогонишь, если не простишь… Я наверное умру уже на самом деле. – Я резко вскинула голову и, перестав всхлипывать, смотрела глаза в глаза, осознавая, что сама не переживу этого. Мгновение и Кирилл наклонился ко мне, нежно коснувшись губами моих, чуть сморщившись от боли, но не остановившись, а словно проверяя можно ли ему позволить себе это, пока я не ответила на этот поцелуй, потянувшись и обняв Купряшина за шею.
– Кхм… – Мы вдвоем с Кириллом вздрогнули, словно застуканные на месте преступления, и чуть не отпрянули друг от друга от неожиданности, лишь в последний момент Гром удержал меня за спину, чтобы я не свалилась на холодную землю. Мы так и сидели посреди ночи прямо перед входом в дом, освещенные тусклым фонарем, а возле нас стояла моя мама. – Вам хоть удобно?
– Мам, это не то…
– … что я думаю? Сомнева-а-аюсь… – Мама оглядела нас критическим взглядом, остановив его подольше на лице Купряшина, к этому моменту уже почти лишившемуся глаза, скрытому за отеком. – Я наверное должна пригласить вас на чай? – Я подавилась воздухом и закашлялась, поднимаясь вместе с Кириллом с земли.
– Я думаю, сегодня не лучший для этого день, ваш сын вряд ли будет рад увидеть меня еще раз. – Легким движением руки, словно невзначай, указал на свое лицо мой профессор. – Но, если вы не против, я бы воспользовался вашим приглашением в следующий раз.
– Это Костя тебя так? – Мама удивленно увеличила глаза. – Врёшь!
– Ни в коем разе. – Купряшин чуть улыбнулся.
– А сам он хоть жив там? – Я против воли прыснула со смеху. Мама неодобрительно глянула на меня и покачала головой – намёк был понят, мне пока высовываться было рано. – Ладно, я в дом, если есть желание пообщаться сегодня – милости прошу, хоть познакомимся.
– В следующий раз, если вы не против. Я подготовлюсь и появлюсь в лучшем виде, нежели сейчас. – Купряшин, словно виновато, склонил голову чуть набок, опустив глаза к земле.
– Ну, тогда до встречи. А эту, – кивок в мою сторону, – я забираю. Потом договорите. Сейчас моя очередь.
Я на несколько секунд остановилась возле Кирилла, взяв его за руку и пытаясь подобрать какие-то слова, но ничего подходящего не могла найти и просто улыбнулась, а затем обреченно пошла за мамой, стоящей на пороге и многозначительно покашливающей. Мне предстоял долгий разговор, но он меня не пугал, казалось, что у меня появились силы на что угодно. Пока мы поднимались в квартиру, мне на телефон пришло сообщение: “Ну хотя бы один из Мироновых меня сегодня не поколотил. Считаю, что это добрый знак.” На глаза навернулись слезы, но какие-то легкие, принесшие облегчение.
========== 44 ==========
– Какие планы на вечер? – Симонов отбивал какой-то ритм пальцами по столу в столовой, куда мы спустились на перерыв, еле заметно приплясывая на стуле в такт мелодии, игравшей в его голове. – Юлька в гости зовёт.
– Да какие у меня могут быть планы… Костя опять припрется меня забирать. Бдит, видите ли. – С нашей последней встречи, полной моих слёз, с Купряшиным прошел почти месяц. Теперь настала его очередь не появляться в универе, чтобы никого не пугать своим видом, еще бы, такой красавчик был.
– И долго он так собирается тебя охранять? – Антон заговорщически наклонился ко мне и чуть слышно, чтобы нас никто не подслушал, прошептал: – Ты ему хоть сказала, что Купряшина даже нет?
– Он мне не верит. – Я закатила глаза. – Он теперь никому не верит.
– Не мудрено, когда покойнички оживают и начинают ухлестывать за твоими младшими сестрами. – Антон тихонько заржал, считая, что шутить на эту тему можно будет еще долго.
– Да что б ты там понимал! У тебя даже сестры младшей нет.
– Ну да, зато есть старшая, хотя как пример она не подойдет, эта сама кого хочешь в покойники спишет.
– Ой, а может мы познакомим их с Костей? – Я умоляюще глянула на одногруппника, состроив жалостливое выражение лица. – Его уже надо как-то от меня отвлечь, а то эта гиперопека меня скоро в могилу сведет.
– В могилу тебя сведет то, что ты по кладбищам по ночам шатаешься и под ноги не смотришь. – Нет, нельзя было заводить дружбу с этим засранцем, теперь же до скончания веков будет подкалывать.
– Слушай, Симонов… – Я угрожающе прищурилась. – Ты слишком много знаешь для простого-то смертного. Я ж и Юльке на тебя могу пожаловаться. В гости, говоришь, зовет? Надо бы приехать, надо бы.
– Эй, ну что сразу за угрозы? – Симонов насупился. – Что за отношения такие, построенные на шантаже? Чуть что сразу Юльке жаловаться.
– Должны же и у меня быть хоть какие-то рычаги давления.
– Да тебе вообще в руки давать ничего нельзя, ты ж и это сломаешь.
– Эй! – Я стукнула кулаком в плечо друга.
– Вот! Об этом и говорю! Ты ж и меня так сломаешь! – Антон потёр ушибленное место, а потом выдал ехидную улыбочку. – Я тоже Юльке могу пожаловаться.
– Она скажет, что тебе мало и еще и добавит сверху. – Я поднялась из-за стола и перекинула свою сумку через плечо.
– Вот же ж умудрились спеться. – Симонов тоже поднялся и с неохотой поплелся за мной. – Что у нас сейчас?
– Теория… – Я сразу поникла, без Купряшина всё было как-то неправильно.
– Опять замена?
– Да откуда мне знать, он же не отчитывается передо мной.
– А жаль, было бы неплохо иметь ручного профессора. – Антон мечтательно закатил глаза к потолку. – Может его начать шантажировать?
– С дуба рухнул?! – Я в ужасе увеличила глаза. – Ты чего несешь-то, дурень? Это ж всё, блин, по секрету!
– Да ладно, я же шучу. Чего ты распаниковалась-то? – Одногруппник толкнул дверь в аудиторию и резко остановился на пороге, отчего я впечаталась носом в его спину. – Опачки!
– Что ты застыл-то, дурень? – Я потерла ушибленный нос и выглянула из-за плеча Антона, чтобы посмотреть, что же там его так впечатлило, и от неожиданности и удивления раскрыла рот. За преподавательским столом сидел невозмутимый Купряшин. Моё сердце лихорадочно забилось в истеричной пляске, к лицу резко прилила краска, несмотря на ноябрь месяц за окном и за паршивое отопление в универе, мне вдруг стало ужасно жарко. Преподаватель лениво поднял взгляд своих черных глаз, которые – уверяю! – блеснули, остановившись на моей персоне, а затем улыбнулся уголком рта, приглашающим жестом руки указывая нам на свободные парты в первом ряду. Антон, словно не заметив этого молчаливого приглашения, проследовал в дальний угол, туда, где обычно восседала я в одиночестве в самом начале года, пока еще настырный одногруппник не оккупировал всё моё личное пространство своей самодовольной персоной. Купряшин чуть сощурился, прожигая дыру в спине Симонова, а потом ответил лёгким кивком на моё приветствие – в аудитории уже частично собралась наша группа, так что кидаться куратору на шею я никак не могла себе позволить, а потому смиренно поплелась за Антоном уже закинувшим свой рюкзак на стол.
Ближе к началу пары в аудиторию начали стекаться мои немногочисленные в связи с отсутствием куратора одногруппники, которых я с каким-то кровожадным удовольствием отмечала в своем недоделанном горе-журнале, предназначавшемся для Купряшина. Заходившие в ужасе смотрели на профессора, тут же хватаясь за телефоны и начиная строчить кому-то послания, видимо тем, кто решил, что преподаватель на замену не достоин их внимания. Я злорадно улыбалась, пока не заметила, что куратор внимательно следит за моей реакцией, еле сдерживая подступающий смех. Мне стало так неловко и я, покраснев, уткнулась лицом в лежащие на столе руки, надеясь, что мне никогда не придется больше поднять головы. Прозвенел звонок, загоняя спешащих вернуться прогульщиков, и Купряшин поднялся из-за стола, обойдя его и, сложив руки на груди, присел на столешницу напротив и окинул всех собравшихся внимательным взглядом, еле заметно улыбаясь.
– Всем здравствуйте! – Профессор чуть перегнулся через спину и достал со стола позади себя журнал лекций, проведённых в его отсутствие. – На сегодня у вас было запланировано промежуточное тестирование… – В аудитории разочарованно загудели, Купряшин усмехнулся и отбросил журнал обратно. – Но я решил, что мы отложим его на следующее занятие, а сегодня немного поболтаем.
– Михаил Евгеньевич! а где вы пропадали? Выглядите уж слишком довольным. – Среди ребят прошел довольный смешок, на что куратор картинно оскорбился, прижав руку к груди.
– Я собирался поболтать с вами об экономике, а вы сразу меня обсуждать, какой кошмар. Но лучше так, чем за спиной, ладно уж, давайте свои вопросы, постараюсь ответить без утайки. – Мои глаза широко распахнулись от этого его заявления, с ума что ли сошёл?
– У вас произошло что-то приятное? – Довольные этой непринужденной обстановкой студенты начали свой допрос.
– Определённо. – Купряшин, метнув на меня секундный взгляд, довольно расплылся в улыбке.
– Расскажете, что это? – Да что ж вам приспичило-то допытаться до всего, а?
– Я добился того, чего хотел последние десять лет точно. – Антон рядом со мной фыркнул, а я недовольно прищурилась, добился, значит? Ну-ну.
– Чего или всё-таки кого? – Девицы с передних парт, словно их смутил собственный вопрос, поприкрывали ладошками лица, жеманничая и стреляя в профессора глазками.
– Провокационный вопрос. – Купряшин, как сытый кот, растянулся в довольной улыбке. – Допустим “чего”.
– И чего же?
– Вы обещали без утайки!
– Хотим больше подробностей! – Мои одногруппники наперебой возопили после слов куратора.
– Тише-тише, расскажу я, расскажу. Я отсутствовал так долго, потому что заканчивал курсы повышения квалификации, и теперь я, если это вообще могло быть возможно, стал ещё умнее, чем прежде. – Я не сдержалась и засмеялась, не успев прикрыть себе рот. Профессор с укором глянул в мою сторону. – А вот это сейчас было обидно, Миронова. – А потом, сменив наигранный гнев на милость, куратор улыбнулся. – Извинения прибереги на потом, после пар жду тебя у себя в кабинете. – По аудитории прошелся смешок.
– За что? – Я надулась.
– Не “за что”, а “почему”.
– И почему?
– Потому что ты, Миронова, староста, которая будет мне рассказывать о том, что тут творилось за месяц моего отсутствия. – Купряшин, резко оглядев аудиторию, вдруг хлопнул в ладоши. – Ну а теперь поболтаем о более интересном, чем моя личная жизнь. Сейчас я буду узнавать у вас, кто филонил на заменах и что вы усвоили из материала, чтобы успеть впихать в ваши головы нужные знания до конца сегодняшней пары. Приступим!
С горем пополам мы смогли ответить лишь на треть вопросов, заданных преподавателем, отчего он посматривал на нас с таким хитрым прищуром, что ни у кого не осталось никаких сомнений о том, что на тесте нам всем не поздоровится. После опроса-допроса Купряшин принялся атаковать нас знаниями, заставляя нас делать заметки с параграфами, в которых мы найдем недостающую информацию, которую не успеем пройти до конца занятия. В аудитории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек по бумаге, да чертыханиями тех, кто не успевал что-то записать. После занятия я, провожаемая недоуменными взглядами Симонова и куратора, выбежала из аудитории в тройке лидеров, надеясь, что на следующей паре по депрессивной экологии смогу унять своё волнение от неожиданной встречи с Купряшиным, к которой я не была готова, хоть и ждала ее так долго. Досидев до конца учебного дня, совершенно не слушая преподавателя и ничего не записывая, я направилась к кабинету куратора, по дороге пытаясь отделаться от привязавшегося за мной Симонова, решившего, что он просто обязан выступить моей нянечкой-компаньонкой, что будет блюсти мою честь в присутствии этого аморального Купряшина, каковым он теперь представлялся в глазах одногруппника. На пороге я замешкалась, подзуживаемая наставлениями друга, но всё же, набрав в лёгкие побольше воздуха, занесла руку, чтобы постучать, когда дверь внезапно открылась, и куратор, высунув в коридор нос и увидев, что никого кроме нас двоих нет, легонько ухватил меня за воротник кофты и втянул внутрь кабинета, бросив Антону, чтобы тот быстренько исчез, а затем закрыл за нами дверь, провернув ключ в замке. Я даже не могла сказать почему испуганно застыла на месте, боясь пошевелиться, еще не разобравшись в том, что мой сумасбродный преподаватель решил устроить, как он, не сказав ни слова, просто приблизился ко мне и, наклонившись к моему лицу, поцеловал. И в этот момент я поняла, что слова действительно не сильно и нужны, откликнулись на ласку любимого человека и растворившись в той нежности, которой он со мной делился.
========== 45 ==========
– Я скучал. – Доступ к кислороду мне был почти полностью перекрыт настойчивыми, какими-то голодными поцелуями, сквозь которые Купряшин как-то умудрился еще что-то говорить. Мастерство, мать его. Я неразборчиво попыталась промычать в ответ что-то нетерпеливыми интонациями, призывая своего недоделанного куратора заткнуться и не тратить время на слова – поговорить ещё успели бы, в этот же момент мне было важна лишь наша такая жадная до касаний встреча. – Мир, если ты не придержишь коней, – я оторвалась от поцелуев и внимательно посмотрела на Грома, он выглядел слишком серьёзно и даже словно опасно, – то я тоже не смогу.
