Текст книги "Том 29. Письма 1833-1854"
Автор книги: Чарльз Диккенс
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)
55
ФОРСТЕРУ
9 января 1840 г.
…Я приду к Вам обедать. Я собирался было провести вечер в полном одиночестве и размышлении (как и вчера), но, пожалуй, мне лучше все же выйти, а то как бы работа без отдыха и срока в самом деле не довела бы меня до отупения. Список заглавий заготовлен и у меня, но я, кажется, уже остановился на окончательном – или почти окончательном – варианте. Хочу начать книгу рассказом моего старого чудака, живущего в своем диковинном домишке. Среди прочих чудачеств он описывает свою привязанность к старинным стенным часам, заключенным в диковинный футляр; он рассказывает, как после долгих вечеров, проведенных наедине с этими часами, он привык к их голосу, словно к голосу друга; и всякий раз, как они бьют ночью, ему кажется, будто они заверяют его, что дверь его спальни по-прежнему охраняет неунывающий страж; а всякий раз, как он посмотрит в сторону часов из своего угла у камина, «черты лица» на пыльном циферблате словно теряют свою суровость и отвечают ему приветливым взглядом. Затем я намерен рассказать, что в старом, темном, глубоком, тихом чулане, где хранятся гири от часов, лежат кипы старинных рукописей, которые он время от времени читает, причем и читая он не забывает о часах; затем объясню, что клуб свое наименование принял для того, чтобы подчеркнуть пунктуальность своих членов, а также в честь привязанности основателя клуба к своему молчаливому другу. Итак, книгу я назову либо «Часы старика Хамфри», либо «Часы мистера Хамфри»; вначале помещу гравюру, изображающую мистера Хамфри на фоне его часов, и объясню что и как. Все собственные писания Хамфри будут помечены: «Возле часов», – и у меня есть кой-какие соображения по поводу вставных рассказов. Я думал об этом весь вчерашний день и часть ночи, пока не лег. Я чувствую, что мне удастся развить этот замысел, и очень им увлечен…
56
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ
Девоншир-террас, 1, Йорк-гейт,
вторник, 4 февраля <1840 г.>
Сегодня утром я увидел процессию [68]68
Сегодня утром я увидел процессию… – Имеется в виду кортеж, сопровождавший королеву Викторию и ее жениха, принца Альберта, перед их бракосочетанием.
[Закрыть] и разрыдался. Моя жена меня раздражает. Я возненавидел своих родителей. Мне опротивел мой дом. У меня стали появляться какие-то мысли, то о Серпентайне, то о Риджент-кэнел, то о бритвах на верхнем этаже, то об аптеке на нашей улице. Я подумываю о том, чтобы отравиться за столом у миссис ***, повеситься на груше в нашем саду, о том, чтобы отказаться от еды и уморить себя голодом, о том, чтобы сорвать повязку, когда мне пустят кровь от простуды, броситься под кеб на Нью-роуд, убить Чепмена и Холла и таким образом войти в историю. (Тогда она, наверное, обо мне узнает, быть может, она подпишет приказ о моем аресте, или это пустая мечта?) А иногда я подумываю о том, чтобы стать чартистом и возглавить какое-нибудь кровавое нападение на дворец и собственноручно спасти ее – о том, чтобы стать кем угодно, только не тем, кем я был до сих пор, и сделать что угодно, но не то, что я делал.
Ваш обезумевший друг.
57
ДЖОНУ ОВЕРСУ
Девоншир-террас, 1,
воскресенье вечером, 12 апреля 1840 г.
Дорогой мистер Оверс.
Очень благодарен Вам за Вашу записку и добрые пожелания. Когда я обдумывал свой проект, мне и самому не раз приходила в голову мысль о возможности возникновения чувства, о котором Вы говорите; однако нет причины предполагать, что здесь есть что-нибудь серьезное (совсем напротив!), и так как я не считаю, чтобы для такого чувства имелись сколько-нибудь разумные или справедливые основания – ибо нельзя ведь заставить человека верить другому, – то я и решил предоставить все времени. Вы, верно, сетуете на меня за то, что я не прочитал Ваш рассказ раньше. Но я был так занят, что только несколько дней назад мог взглянуть на него. Я, безусловно, советую Вам предложить его куда-нибудь, хоть мне кажется, что по сравнению с тем Вашим рассказом он, пожалуй, слабее – во всех отношениях, кроме одного: он более сжатый, более цельный, и в этом – весьма существенном – отношении Вы добились больших успехов. Эпизод с ночным колпаком хорош, и его не мешало бы, пожалуй, развить; впрочем, он кажется немного растянутым, хоть, может быть, все это так и было на самом деле. Кроме того, заключительные строки, посвященные этой женщине, на мой взгляд, не достигают цели, и вот почему.
Для того чтобы читатель заинтересовался Вашими героями, необходимо заставить его либо полюбить, либо возненавидеть их. У Вас же главное действующее лицо – совершенное ничтожество; так что даже сомнение берет: его ли это ребенок или еще чей-нибудь? Признаться, исходя из всего, что Вы о нем рассказываете, я склоняюсь к последней версии. И вследствие этого, читая всю сцену, не испытываю того чувства, которого от меня ждут.
Но предложить рассказ, конечно, следует, и да поможет Вам бог! Если его примут, я порадуюсь едва ли не больше, чем Вы сами.
Преданный Вам.
58
ДЖОНУ ОВЕРСУ
Девоншир-террас,
апрель 1840 г.
…Всю прошлую неделю я был очень занят, – увы, не делом, а развлечениями, но все же сел исправлять Вашу повесть. Это оказалось почти невозможным – мне необходимо иметь Вас под рукой, так как без глубокого знакомства с вещью трудно сократить ее в той мере, в какой нужно, чтобы она сделалась годной для печати…
К сожалению, такой работы, о какой Вы пишете, у меня нет. Я никогда не переписываю, правка у меня небольшая, и я ее делаю тут же, когда пишу. Впрочем, я получил записку от Эйнсворта, в которой имеется кое-что, может быть, небезынтересное для Вас. Я объясню Вам, в чем дело, при встрече…
59
ЛИ XАНТУ
Девоншир-террас,
вторник, 12 мал 1840 г.
Мой дорогой Хант,
Целая толпа благодарностей! Они так и наступают друг дружке на пятки и самым приятным образом спотыкаются одна о другую, – итак, толпа благодарностей за нашу с Вами сельскую прогулку, за обед, за неупоминание о счете и о маленькой коренастой игрушечной на вид рюмочке, которую Вы скинули со стола локтем и разбили во время Ваших беспечных разглагольствований. Что касается апострофа, я бы не поднял руку на него ни за что на свете, и покажите мне наборщика, который посмеет его смазать!
Я был бы счастлив пожать руку Вашему сыну; но в тот день, когда он заходил ко мне, я гулял в деревне с Маклизом [69]69
Маклиз Дэниэл (1811–1870) – английский художник, портретист и иллюстратор. С 1840 г. член Королевской академии. Один из близких друзей Диккенса. Его кисти принадлежит широко известный портрет Диккенса (1838).
[Закрыть], проделывая все то, что проделали Вы, – только с меньшим блеском. Конечно, поглощал баранью отбивную, запивал ее пивом и смеялся, как разносчик угля, – и все это на Твикенем Айленд в Пирожном Доме, где я имел возможность постичь географию по практической методе и где даже самым неразвитым умам открывается самым наглядным и приятным образом мудрость, гласящая, что «остров есть участок суши, окруженный со всех сторон водой».
О господи, как мне знакома эта комната! Помните, какой в ней странный воздух, какой-то холодный, чуть отдающий на лестничной площадке пивом и песком? А комод, полный чистого белья неслыханной белизны? А маленькая груда чистых плевательниц в углу, возле камина? Они походили на окаменевшие треуголки и, казалось, должны были украшать головы каких-нибудь давно умерших чудаков, которые некогда сидели тут да покуривали. А дребезжанье колокольчика, чуть фальшивящего – как те колокольчики, что подвязывают овцам (верно, он так долго прислушивался к ним из своей сонной тиши, что наконец и сам уподобился им по звуку?). А скрип проволоки, заглушающий этот колокольчик? Все, все это сейчас передо мной. И, закрыв глаза, я переношусь вниз, в буфет, где содовая вода извлекается из-под скамьи у окна, на которой обычно в погожий вечер сидит хозяин, туда, где лимоны висят рядами каждый в своей сеточке; туда, где хранится знаменитый сыр в плетеной корзине, а рядом – огромные запасы печенья, где стоят эти прекрасные бутылки с наливкой. Вы с ними знакомы? На них зеленой, синей и желтой краской нарисовано великое множество виноградных гроздьев и какой-то невероятный бант, поддерживающий ярлык с наименованием напитка. Один сорт назывался «Лович». О небо, что означает это «Лович»? Имеет ли оно какое-нибудь отношение к мяте, или это еще одно наименование напитка богов? Ах, Хант, я так обленился, и все из-за Вас! В глазах солнце, в ушах жужжанье лугов, на ногах пыль, а в коридоре типографский мальчишка, благоухая паровозом, весь в чернильной испарине, дремлет в ожидании «рукописи».
Скажите Вашему сыну, что я пожму ему руку, даже если он явится ко мне без письма. И поверьте, всегда – душевно и искренне Ваш.
60
ФОРСТЕРУ
Бродстэрс,
17 июня 1840 г.
…Уже четыре часа, а я сел работать в половине девятого. Я весь высох, и, право же, у меня все основания броситься вниз головой со скалы, впрочем, прежде чем решиться на такую роскошь, надо немного разбогатеть. От пятнадцатого выпуска, который я сегодня начал, я ожидаю очень многого. Там у меня люди идут через весь город и по его окраинам, и места, по которым они проходят, весьма характерны и не похожи друг на друга. Если бы я встретил подобное описание у какого-нибудь другого писателя, оно бы, пожалуй, произвело на меня большое впечатление. Странники мои, разумеется, старик и девочка. Мотив красивый…
61
ДЭНИЭЛУ МАКЛИЗУ
Девоншир-террас,
среда, 22 июля 1840 г.
Мой дорогой Маклиз,
У Кэт гостит некая девица, к которой я испытываю непреодолимое отвращение и от которой должен бежать. Что, если нам пообедать в каком-нибудь укромном кабачке и сходить потом в театр? Тем более что обещанная статья в «Экзаминер» лежит тяжелым грузом на моей совести. Если да, то не зайдете ли Вы за мной в четыре или когда хотите, чем раньше, тем лучше. Если нет, то куда мне деваться от этой страшной особы? Эта девица настоящий «старый моряк». Она «останавливает меня своим сверкающим взором», и я не могу отвести от него своих глаз. Сейчас чудовище находится в столовой, и, хотя я сижу у себя в кабинете, я чувствую ее через перегородку. Вид у нее чинный и ледяной, грудь гладкая и тугая, как сахарная голова; она говорит без запинки, эрудиция ее необъятна. Зовут ее Марта Болл. Этим утром она завтракала в столовой, а я заперся у себя в кабинете, где и справил свою одинокую трапезу. Вчера вечером я вышел и с отчаянья – лишь бы ее не видеть! – пошел и постригся. О господи! Ваш несчастный друг.
P. S. Как по-вашему, Девис – натура увлекающаяся, пылкая? (Я имею в виду нашего восторженного скульптора.) Как Вы думаете, если его пригласить сюда, можно будет устроить, чтобы он увез это невероятное существо? Она отличается удивительно ровным рельефом со всех сторон, и с нее можно было бы вылепить грифона или еще какое-нибудь легендарное чудище.
P. P. S. А то пусть бы он вылепил ее бюст, несколько «усугубив» его. Я бы чувствовал себя в какой-то мере отомщенным.
62
С. ХАРФОРДУ [70]70
Харфорд С. – псевдоним молодого клерка Р. С. Хорелла, который привлек своими первыми литературными опытами внимание Диккенса.
[Закрыть]
Лондон, Девоншир-террас, 1,
Йорк-гейт, Риджент-парк,
14 октября 1840 г.
Сэр,
Я бы ответил на Ваше письмо тотчас же, если бы оно попало ко мне своевременно. Но меня два месяца не было в городе, а так как письма, адресованные мне на издательство, обычно мне не пересылаются (ибо они редко представляют для меня интерес, а, напротив, таковы, что я стремлюсь их избегать), то я только нынче утром получил Ваше письмо.
Обширная переписка, которую я веду сверх других моих дел, отнимает у меня много времени, и поэтому в эпистолярном разговоре я вынужден быть кратким. Во-первых, позвольте мне заявить, что я искренне и от души интересуюсь работой и стремлениями всякого молодого человека. А во-вторых, если Вы пожелаете, чтобы я прочитал Ваши стихи – все ли, или только избранные, – я готов это сделать.
Должен, однако, прибавить, что примусь за чтение с тяжелым сердцем, ибо заранее знаю, что не могу быть Вам полезен. Расположение, которым я пользуюсь у своих издателей, распространяется только на меня лично. Как бы они ни ценили меня, моя рекомендация ничего не стоит, ибо не сулит им прибыли; и я не могу припомнить, чтобы она хоть раз кому-либо помогла. Таким образом, Вы меня поставите перед печальной необходимостью либо сообщить Вам, что я не вижу никакого преимущества у Ваших произведений над теми тысячами, что годами прозябают в состоянии личинок, то есть в рукописи, тщетно надеясь взлететь бабочками в печати, либо – что стихи, на мой взгляд, очень хороши, но я ничем помочь не могу. Впрочем, если даже один из этих двух ответов в состоянии дать Вам хоть малейшее удовлетворение, поверьте, я буду счастлив Вам его доставить.
Преданный Вам.
63
С. ХАРФОРДУ
Девоншир-террас, Йорк-гейт,
25 ноября 1840 г.
Сэр,
Я прочитал стихи, которые Вы мне прислали и которые я Вам возвращаю с этим письмом, и, в соответствии с Вашей просьбой, сообщаю Вам свое мнение о них. Я отнюдь не считаю свое мнение безошибочным и не хотел бы, чтобы Вы его таким считали; я не ожидаю и, уж во всяком случае, не стремлюсь к тому, чтобы Вы придавали ему какое бы то ни было значение.
Начну с приятного и скажу все, что имею сказать в похвалу. Вы сообщаете мне, что очень молоды и еще что у Вас есть занятие, которое берет большую часть времени, так что Вы можете отдаваться творческим порывам лишь украдкой. Любовь к добру и красоте и желание выражать это чувство похвальны, весьма похвальны в человеке, находящемся в обстоятельствах, подобных Вашим. Такая любовь должна доставить счастье Вам самому, даже если она бессильна осчастливить человечество, и я ни в коем случае не стал бы обескураживать Вас в Ваших трудах, столь достойных и облагораживающих душу. Поиски совершенства, каким бы ни идти к нему путем, лишь бы его озарял свет правды, – вообще говоря, занятие превосходное, и, подобно поискам философского камня, оно увенчается множеством непредвиденных открытий, даже если Вы и не достигнете той единственной цели, которую поставили себе сами.
Кроме того, мне кажется, у Вас много хороших мыслей, которые Вам иногда удается выразить просто и удачно, Вы испытываете любовь к природе и всему живому и, разумеется, – ибо, это непременные спутники мысли, – вы обладаете глубиной чувства и даром проникновения.
С другой стороны, Вам еще предстоит многому научиться. Ваш стих подчас жесток и неправилен, мысль вычурна и неестественна, а в образах больше благозвучия, чем смысла. Первый грех могут устранить лишь время и чтение; что касается остальных двух, я отметил те случаи, которые бросились мне в глаза. Чарами разлучить тигра с коварством, кровь, бьющую фонтаном, обвить цепкими пальцами (задача, кстати сказать, почти непосильная), заставить солнце развевать знамя своего плаща, а птичек задыхаться от блаженства, чеканить слова огнем, разрывать человека в клочья с помощью цепей, осенять чело дамы знаменем любви – все это так похоже на бессмыслицу, что я иного слова и не подберу. Это верно, что в творениях наших величайших поэтов можно найти самые неожиданные и чудовищные образы; не следует, однако, забывать, что велики они были не благодаря этим пятнам, а несмотря на них, что на каждую подобную неудачу у них приходится множество прекрасных и величественных мыслей, перед которыми меркнет все остальное. Не подражайте эксцентричностям гения, а старайтесь следовать за ним, когда он парит на большой высоте. Угнаться за ним трудно, но он выведет Вас в более высокие сферы.
Слишком много у Вас говорится о волшебных странах и волшебстве, чрезмерно часто, на мой вкус, упоминаются нервы и сердечные струны, избыток отчаянья, а также таинственных побуждений в груди, которые лучше бы там и оставались. Поэту не следует вечно толковать о своем недовольстве жизнью и внушать другим, что они должны быть недовольны ею. Предоставьте Байрону его мрачное величие, а сами стремитесь услышать:
В «Последнем сне молодого художника» очень меня порадовало начало; бег времени и наступление утра изображены очень красиво; описание комнаты и всей ее будничной обстановки произвело на меня большое впечатление. Но право же, в конце поэмы Вы совсем извратили его истинную цель и смысл. Если б у Вас портрет оказался источником утешения для умирающего, залогом будущей встречи на небе, если бы Ваш герой умирал как бы в присутствии ангела, им самим сотворенного, ангела, который навевал бы ему сладостные грезы, и умирающему казалось бы, что та, с которой списан портрет, сидит возле его ложа, озаряя темную дорогу Смерти, и если бы он простер к ней руку для последнего пожатия и тихо безмятежно опочил, – вот тогда, если бы Вы все это изобразили, получилась бы картина трогательная и чувствительная. Когда же Вы изображаете, как он борется со всеми ужасами, сопровождающими Смерть, вопит о злых духах и летучих мышах, когда глаза у него лезут на лоб, а из горла вырывается предсмертный клекот – то получается просто омерзительный, страшный конец. Тут нет ни красоты, ни морали, ничего, кроме отталкивающего и неприятного впечатления. Если бы он был героем эпической поэмы в семидесяти книгах, в каждой строке которой он выступал бы как существо более демоническое, чем сам Люцифер, Вы вряд ли могли бы его наказать более страшной кончиной. Я очень хотел бы, чтобы Вы переделали эту вещь заново, в том духе, в каком я говорю. И тогда я с удовольствием еще раз просмотрю ее.
В «Увядших листьях», по-моему, начало прелестно. Дальше похуже, а конец несколько приближается (не но манере, а по смыслу) к известной песне мистера Ловера, основанной на ирландском предании. Она называется, если не ошибаюсь, «Трилистник с четырьмя листками». Ода к луне – очень хороша. Свое суждение о Ваших способностях я должен был составить на основании того немногого, что Вы мне показали.
Вот Вам, в кратких словах, мой совет. Я не думаю, чтобы Вам удалось найти издателя для сборника Ваших произведений, разве что Вы отпечатаете его за свой счет; но даже если бы у Вас были на это средства, то очень скоро если только в Вас есть что-то настоящее – придет время, когда Вы от души раскаетесь, что поторопились печататься. Так, как пишете Вы, пишут многие, а иные пишут и получше. И если Вы надеетесь обогнать их или занять какое бы то ни было место в рядах поборников Славы, то уверяю Вас, от того, что Вы запрете эти излияния в стол, Ваше продвижение вперед не замедлится ничуть. Вместе с тем я не вижу причин, почему бы Вам не послать какую-нибудь небольшую вещь – «Художника», скажем, но только не в теперешнем его состоянии – в такой журнал, как «Блэквудс», и я не вижу причин, – помимо тех, что существуют всегда, – по которым бы его там могли не принять и не напечатать. Если соберетесь, непременно перепишите стихи простым, незатейливым почерком и на достаточно большом листе бумаги, чтобы они все на нем уместились – иначе никто читать не станет. И не пишите редактору, кто Вы, ибо ему до этого мало дела, а публике и того меньше.
Я не берусь сказать на основании тех образцов, какие Вы представили, считаю ли я, что Вы когда-либо сделаетесь великим человеком, и оделил ли Вас бог качествами, необходимыми, чтобы стать таковым. Многие на моем месте почли бы за священный долг отговорить Вас от вступления на зыбкое поприще Поэзии, по я не стану, – во-первых, оттого, что знаю, что Вы все равно меня не послушаете, а во-вторых, – откуда мне знать, может быть, оно принадлежит Вам по праву? Поэтому я ограничиваюсь замечаниями, которые приходят мне в голову, когда я читаю Ваши сочинения, и указываю Вам путь, какой Вам лучше всего избрать, – тот путь, по которому я следовал сам, когда мне был двадцать один год, путь, который обычно избирает большинство писателей, еще не достигнувших известности и не испытавших еще своих сил.
Поскольку Вы еще не достигли известности и не испытали своих сил, нет ни малейшего вероятия, чтобы моя рекомендация могла принести Вам пользу. Я бы не мог сказать издателю, что книга Ваша окупится (а он первым делом спросил бы меня об этом); я не мог бы даже сказать ему, что она привлечет к себе внимание публики. Я ознакомился всего с несколькими страницами, и если бы я ему сказал о них то, что сказал Вам, он ничего больше не захотел бы знать, и, поблагодарив меня самым искренним образом, отклонил бы предложенную ему честь, прибавив, что он весьма польщен моим вниманием.
Правильно ли Вы поступаете, спрашиваете Вы, посвящая столько времени тому, что может в конечном счете оказаться неудачей? Если Вы испытываете при этом душевную горечь или отвращение к Вашему основному делу, Вы поступаете, безусловно, неправильно. Если же у Вас хватает духовных сил спокойно исполнять свой долг, а к этим Вашим занятиям относиться как к отдыху и утешению, то никто не вправе лишать Вас этого, и Вы поступаете правильно. Решить этот вопрос можете только Вы, и больше никто. Впрочем, решить его нетрудно. После того, как Вы тщательно отделаете какую-нибудь свою вещь и будете ею довольны сами, сделайте пробу, о которой я Вам говорил. Если в одном месте не выйдет, посылайте в другое. Если после десятка таких проб Вы с каждым новым провалом начнете испытывать досаду и разочарование, заприте Ваши сочинения в стол, сожгите перо и благодарите небеса, что Вам не приходится зарабатывать себе на хлеб с его помощью.
Преданный Вам.
