Текст книги "Том 29. Письма 1833-1854"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 34 страниц)

46
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

21 января 1839 г.

…Вы, вероятно, уже поняли из прежних моих слов, что у меня зреет подобное намерение. Я знаю, что Вы не станете меня отговаривать. Иного выхода нет. Я ничуть не выдумываю, когда говорю, что в настоящее время я просто не могу писать эту повесть. Огромная прибыль, которую «Оливер» доставил и продолжает доставлять издателям; жалкая, нищенская сумма, которую я за него получил (меньше того, что сплошь да рядом выручают сочинители романов, у которых покупателей от силы полторы тысячи); мысль об этом и сознание, что мне предстоит такой же тяжелый рабский труд на тех же условиях поденщика; сознание, что мои книги обогащают всех, кто с ними связан, кроме меня самого, и что в самом зените своей славы и в расцвете сил я вынужден барахтаться все в тех же цепях и тратить свою энергию понапрасну для того, чтобы другие могли набить себе карманы, в то время как своей семье я с трудом обеспечиваю образ жизни, мало-мальски приличествующий ее положению в обществе, – все это удручает меня и лишает бодрости; зажатый в подобные тиски, я не могу – не могу и не стану – начинать новую повесть; я должен перевести дух; дождаться лета, провести какое-то время на свежем воздухе, без забот, и тогда, может быть, я приду в более спокойное и подходящее состояние. Словом, «Барнеби Раджу» придется обождать с полгода. Если бы не Вы, я и вовсе его бросил. Ибо я торжественно заверяю Вас, что считаю себя свободным – перед богом и людьми – от таких односторонних обязательств после всего того, что я сделал для тех, кто связал меня ими. Сеть, которой меня оплели, так мешает мне, так мучает и так ожесточает меня, что я только и думаю о том, как бы – любой ценой, мне уже безразлично, какой! – ее порвать. Но я не поддаюсь этому желанию. Единственное, чего я требую, – это чтобы мне дали отсрочку, столь обычную в литературных соглашениях; и заявляю, что в течение шести месяцев после окончания «Оливера» в «Альманахе» я отказываюсь от каких бы то ни было обязательств, связанных с новой работой, и обещаю как можно энергичней разделаться со старой…

47
ЛЭМЕНУ БЛЭНЧАРДУ [53]53
  Блэнчард Сэмюэл Лэмен (1804–1845) – журналист и редактор. В 1832–1836 гг. был редактором газеты «Тру сан», в которой в 1832 г. работал репортером Диккенс.


[Закрыть]

Даути-стрит, 48,

утро субботы 9 февраля <1839 г.>

Дорогой Блэнчард!

Позвольте от души поблагодарить Вас за Ваш интерес к этому фабричному делу и за Ваши хлопоты, а также за присылку письма мистера Колберна к Вам, которое я возвращаю.

Этот господин совершенно прав, когда утверждает, что «Барнеби Радж» не имеет никакого отношения ни к фабрикам, ни к неграм – будь они черными, белыми или цветными. Это повесть о бунтах восьмидесятых годов прошлого века, когда фабрик, столь пышно расцветших тридцать лет спустя, еще и в помине не было; и в ней нет, да и быть не может, никаких намеков на хлопковых лордов, хлопковых рабов или на что-либо еще, связанное с хлопком.

Что касается объявления, то это вопрос вкуса. А так как тут замешана дама, то полагаю, вкус должен быть наипревосходнейшим. Но как бы то ни было, меня это совершенно не трогает, и я, не вняв ни одному из сотен настойчивых советов и требований написать мистеру Колберну, предоставляю ему мирно следовать избранным им путем. Если миссис Троллоп даже и заблагорассудится считать имя Тиклас Тиклби более звучным, чем Майкл Армстронг, это не наградит меня бессонницей и не испортит мне аппетита.

Остаюсь, как всегда, искренне Ваш.

48
МИССИС КАТБЕРТ

Лондон, Даути-стрит, 48,

пятница, 22 февраля 1839 г.

Сударыня!

В ответ на Ваше письмо от 15-го сего месяца прошу позволения сообщить Вам, что, поскольку я ушел из альманаха Бентли и связан теперь лишь с одним периодическим изданием, для которого сам и пишу, я не имею возможности выполнить Вашу просьбу и принять предлагаемые Вами статьи.

Могу также добавить, что в ежемесячные журналы посылают большое количество неподписанных оригинальных статей, и если какие-нибудь из них отвечают вкусу издателя и целям его журнала, их нередко принимают. Я уверен, что любой солидный литературный журнал заплатит за статьи. Тот журнал, в котором я до недавнего времени выполнял обязанности редактора, всегда так делал.

Ваш покорный слуга.

49
УИЛЬЯМУ МАКРИДИ

Даути-стрит,

воскресенье, апрель 1839 г.

Мой дорогой Макриди,

Я возьму, если угодно, три дюжины этого замечательного шампанского; большое спасибо, что вспомнили обо мне.

Я бы не должен сожалеть о Вашем уходе [54]54
  Я бы не должен сожалеть о Вашем уходе… – В 1839 г. Макриди ушел из Ковентгарденского театра, так как, будучи директором, не смог вывести театр из тяжелого финансового положения.


[Закрыть], и, однако, сожалею о нем, искренне и от души, и за себя и за тысячи других, оставшихся без театра, во всяком случае, без Вашего театра. Я самым искренним образом убежден, что мы на долгие, томительные годы лишились этого несравненного наслаждения. Если позволительно подшучивать над собственным горем, то я хотел бы привести слова портсмутского критика труппы Краммеля, который сказал: «Как тонкое воплощение поэтической грезы и реализация человеческой интеллектуальности, озаряющая своим золотистым светом мгновения, когда мы погружаемся в мечту, и открывающая перед нашим духовным взором новый, волшебный мир, драма исчезла с лица земли, исчезла бесследно». С тем странным, безотчетным чувством, в силу которого человек на похоронах своего лучшего друга, чью смерть он искренне оплакивает, может находить что-то комичное в красноносом, кривом гробовщике, с каким-то кладбищенским остроумием отзываюсь и я на Ваше сообщение! Впрочем, поразмыслив, я нахожу некоторое утешение в надежде, что теперь, когда Вы освободились от столь тягостной работы, Вы можете возвратиться к занятиям, которые Вам больше по душе, а свободное время проводить в веселом и непринужденном общении с друзьями. В длинном списке последних навряд ли найдется кто-либо, кто бы больше гордился этим званием и испытывал бы большую благодарность за тот запас чарующих воспоминаний, который Вы пополняли с его мальчишеских лет, чем, мой дорогой Макриди, всегда преданный Вам.

50
ДЖОРДЖУ КЕТТЕРМОЛУ [55]55
  Кеттермол Джордж (1800–1868) – английский художник и иллюстратор; рано выдвинулся, его картины выставлялись в Королевской академии с 1819 г. Много писал на библейские сюжеты. Был в близких отношениях с семьей Диккенса, участвовал в организуемых им любительских спектаклях.


[Закрыть]

Питершэм, Элм коттедж,

среда утром, 1839 г.

Мой дорогой Кеттермол,

Отчего «Певерил» [56]56
  «Певерил» – «Певерил Пик» – исторический роман Вальтера Скотта (1823).


[Закрыть] осужден валяться на пыльных полках в городе, в то время как моя прекрасная кузина, а Ваша прекрасная супруга пребывает в блаженном неведении его достоинств? Увы, он там, но долго так продолжаться не будет, ибо я собираюсь в субботу наведаться домой, откуда привезу его и тотчас отправлю к Вам.

Среди небольшого числа книг, которые я имею здесь, я думаю, что больше всего Вам подошли бы присланные мне в саквояже: итальянские и немецкие романисты (удобные тем, что их можно в любую минуту раскрыть и в любую отложить; а мне сдается, что Вы не будете сидеть за книгами подолгу), два сборника Ли Ханта [57]57
  Хант Ли Джеймс Генри (1784–1859) – английский поэт и литератор. С 1808 г. редактор «Экзаминера». В 1811 г. был привлечен к судебной ответственности за статью против порки в английской армии, но оправдан. В 1812 г. был заключен на два года в тюрьму за «непочтительные выражения» по адресу принца-регента (будущего Георга IV), но продолжал редактировать газету в тюрьме, где его посещали Байрон, Томас Мур, Чарльз Лэм, Бентам. Популяризировал творчество Шелли и Китса. Диккенс относился к нему с большим уважением, но невольно отразил некоторые неприятные ему черты характера Ханта в образе Гарольда Скимпола («Холодный дом»).


[Закрыть] (обладающие тем же достоинством), Гуд [58]58
  Гуд Томас (1799–1845) – выдающийся английский поэт, автор широко известной «Песни о рубашке» и «Моста вздохов», повествующих о тяжелой доле бедняков и рабочего класса Англии. Был также талантливым сатириком и карикатуристом.


[Закрыть] (полностью), «Легенда о Монтрозе» и «Кенилворт», которого я перечитал только что с еще большим удовольствием, чем прежде, и которого по этой причине полагаю таким же интересным для других. Гольдсмит, Свифт, Филдинг, Смоллетт и британские эссеисты всегда у меня «под рукой», а следовательно, и у Вас.

Вы знаете все, что я хотел бы сказать Вам в связи со вчерашним знаменательным событием; но Вы и представить себе не можете, что я хотел бы сказать по поводу того, как прелестно выглядела и держалась Ваша «хозяюшка», о которой я тут вчера вечером распространялся пространно и красноречиво. Впрочем, я чувствую себя связанным в этом отношении, ибо сильно подозреваю, что она читает это письмо, заглядывая через Ваше плечо (готов побиться об заклад, что Вы уже раза три оборачивались, пока читали!), и поэтому скажу только то, что я всегда от души, мой дорогой Кеттермол, предан вам обоим.

Мой слуга (а он и Ваш слуга, на все время, что Вы здесь) ожидает, не будет ли от Вас каких-нибудь приказаний.

51
ФОРСТЕРУ

Питершэм,

июль 1830 г.

…Я бы не прочь начать с тридцать первого марта 1840 года новое повременное издание, в котором весь материал печатался бы впервые и которое бы выходило раз в неделю, причем цена за выпуск была бы три пенса, а известное количество выпусков, собранное в книжку, продавалось бы отдельно в регулярные промежутки времени. Чтобы дать Вам представление о характере Задуманного мной издания, может быть, лучше всего просто назвать «Болтуна», «Спектейтора» [59]59
  «Болтун», «Спектейтор» – сатирические нравоописательные журналы английских просветителей Стиля и Аддисона, издававшиеся в начале XVIII в.


[Закрыть] и гольдсмитову «Пчелу» [60]60
  «Пчела» – сатирический журнал, издававшийся в 1758 г. Оливером Гольдсмитом. Вышло всего восемь номеров.


[Закрыть]; с той только разницей, что наше издание должно быть общедоступней и в выборе тем, и в манере изложения.

Я думаю, что начать нужно, по примеру «Спектейтора», с какой-нибудь шутливой истории, которая объяснила бы, каким образом возникло наше издание; ввести читателя в небольшой клуб или просто представить горсточку персонажей и затем развивать историю их жизни из выпуска в выпуск, постоянно вводя новые персонажи; воскресить мистера Пиквика и Сэма Уэллера, причем последний может с успехом время от времени делать какие-либо сообщения от своего имени; помещать забавные очерки на злобу дня, высмеивающие все, достойное осмеяния; откликаться на текущие события и внести как можно большее разнообразие жанров – статьи, очерки, приключения, письма от вымышленных корреспондентов и так далее.

В довершение к этому общему плану могу прибавить, что я постарался бы открыть в журнале различные отделы, чтобы определенные темы, как прожилки в мраморе, пронизывали его. Так, сюда можно было бы с успехом втиснуть очерки, посвященные меблированным комнатам, о которых я уже давно подумываю и поговариваю; мне также пришло в голову дать серию рассказов о Лондоне, где бы встречались описания города, – таким, каким он был много лет назад, каков сейчас и каким станет в далеком будущем; я бы назвал эту серию, скажем, «Досуги Гога и Магога», построил бы ее наподобие «Тысячи и одной ночи», заставив Гога и Магога в Гильдхолле рассказывать друг другу свои истории по ночам и обрывать их на рассвете. В этой мысли, если ее развить как следует, таятся почти неисчерпаемые возможности для шуток, веселья и занимательных рассказов.

Еще я бы предложил начать, – с тем чтобы время от времени продолжать ее, – сатирическую серию под видом перевода летописи какого-нибудь варварского государства, с описанием судопроизводства в этой вымышленной стране и отчетом о деяниях ее мудрецов. Назначение этой серии (которую я представляю себе, как нечто среднее между «Путешествиями Гулливера» и «Гражданином мира») [61]61
  «Гражданин мира» – сатирическое произведение Гольдсмита, навеянное «Персидскими письмами» Монтескье. Полное название: «Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на Востоке» (1762).


[Закрыть] – взять под обстрел наших судей, деревенских и городских, и не давать сим достойным мужам ни отдыха, ни сроку.

О количестве материала, который бы я писал сам в каждом выпуске, можно будет договориться. Разумеется, я взял бы на себя известные обязательства. Никто, кроме меня, не может развить именно эти идеи, но, конечно, мне нужна будет помощь и понадобится еще материал и другого рода. Можно договориться заранее о характере этого материала, но я оставляю за собой исключительное право выбрать себе помощников и контролировать каждый выпуск без постороннего вмешательства, – все равно как если б это были выпуски «Пиквика» или «Никльби».

Чтобы придать новизну и занимательность этому предприятию, я согласен был бы отправиться в любое, заранее определенное время (летом, например, или осенью, когда уже накопится достаточно материала для последующих номеров, а если нужно, то и раньше), либо в Ирландию, либо в Америку, и там написать серию очерков о местах и людях, которые увижу, со всевозможными мифами, легендами и преданиями края, в духе «Альгамбры» Вашингтона Ирвинга [62]62
  Ирвинг Вашингтон (1783–1859) – наиболее популярный из американских писателей начала XIX в. Стал известен после опубликования в 1809 г. «Истории Нью-Йорка, написанной Дитрихом Никкербоккером».


[Закрыть]. Я бы хотел, чтобы одним из условий этой работы было появление этой серии в будущем отдельной книгой, вместе с другими, дополняющими ее (если это будет признано целесообразным); ту же оговорку я хотел бы сделать в отношении серии Гога и Магога, как, впрочем, относительно всякой другой серии, осуществленной мной.

Вот примерный набросок проекта, который я задумал. Я готов хоть сейчас приступить к переговорам, разъяснить свою мысль, обдумать возможные предложения и начать разрабатывать детали. Я ничего не говорю ни о новизне подобной мысли в наше время, ни о ее шансах на успех. Конечно, я считаю, что они велики, очень велики; на мой взгляд, эта идея таит в себе неисчерпаемые возможности, иначе я не стремился бы связать себя такими обширными обязательствами.

Я взялся бы за это предприятие на следующих условиях: я буду издателем этого труда и буду получать долю прибыли. Сверх этого, за ту часть каждого выпуска, которую я напишу сам, я буду получать соответствующее вознаграждение. Немедленно по выходе номера в свет мои сотрудники, участвующие в нем, получают по моей записке вознаграждение, размер которого должен быть оговорен заранее. Или, если издателям угодно, я согласен получать от них определенную сумму за весь выпуск целиком, с тем чтобы по собственному усмотрению оплачивать работу моих сотрудников. Разумеется, я потребовал бы, чтобы, как в этих платежах, так и вообще в расходах, связанных со всем изданием, мне ни перед кем не приходилось бы отчитываться и чтобы деньги, выплаченные мне таким образом, не принимались в расчет при определении моей доли прибыли. Само собой разумеется, что путевые расходы, если мне придется путешествовать, должны будут составлять особую статью.

Я хотел бы, чтобы наши друзья издатели хорошенько поразмыслили над всем вышеизложенным и затем сообщили бы мне свои соображения…

52
МИССИС ГОДФРИ

Питершэм, Элм коттедж,

четверг, 25 июля 1839 г.

Сударыня,

Рассказов, которые Вы мне прислали, вполне достаточно, чтобы составить небольшой томик и напечатать его, с тем чтобы Вы взяли на себя его распространение. Я могу тотчас передать его в типографию, – но я бы предложил Вам исключить рассказ о подушке для булавок, так как у читателей, на мой взгляд, он особенного успеха иметь не будет, а для Ваших целей и без него довольно материала.

Хорошо было бы рассказать побольше о личности самого Браунинга и о девочках, к которым обращен его рассказ. Этот пробел я могу восполнить сам, если Вам угодно. Для того чтобы детям все стало ясно, потребуется совсем немного слов, и так как я пометил места, где следовало бы их ввести, мне, быть может, легче их написать, чем Вам.

Я пишу Вам это письмо, чтобы сообщить, что Вашу рукопись получил, и узнать, угодно ли Вам, чтобы Ваша фамилия, равно как и наименование Вашей школы стояли на титульном листе (я полагаю, что угодно); а заодно мне хотелось бы спросить Вас, не кажется ли Вам, что тот самый класс людей, чьим мнением Вам следовало бы особенно дорожить, может оскорбиться – и не без основания – кое-какими местами в Вашем рассказе?

Не получается ли, что повесть написана не столько в поучение детям, сколько в осуждение родителей? Не думаете ли Вы, что, когда Вы говорите о бабушке, Вы стоите на очень зыбкой почве? Ведь во многих семьях взаимоотношения с бабушкой – больной вопрос, и, предлагая детям (а ведь дети что ни прочтут, непременно применяют к себе) решать этот вопрос так безоговорочно в пользу бабушки и против родителей, Вы поступаете не совсем осмотрительно и рискуете потерять расположение публики. Конечно, Вам лучше судить, но я знаю, что Вы не обидитесь, а, напротив, поблагодарите меня за то, что я поделился с Вами некоторыми сомнениями, которые возникли у меня, когда я читал Ваши рассказы.

Есть еще один вопрос, который всегда вызывает у меня чувство настолько острое и сильное, что (не смея настаивать на том, чтобы Вы меняли что-нибудь у себя, ибо это всего лишь мое личное мнение, и тут нельзя сказать с определенностью, что один из нас прав, а другой не прав) я не могу обойти его молчанием. Я решительнейшим образом возражаю против обращений к Всевышнему по самым незначительным поводам; впрочем, многие превосходные люди считают такие призывы необходимыми в воспитании детей – у меня же они неизменно вызывают непреодолимое отвращение. На мой взгляд, чудовищно преподносить детям источник бесконечной доброты и милосердия в виде мстительного и грозного бога, готового обрушить на них страшную кару за малейшие проступки, по существу неизбежные в их возрасте – а ведь это он сам в великой мудрости своей предначертал им быть детьми, прежде чем они сделаются мужчинами и женщинами! Я решительно возражаю против стремления внушать страх смерти детям, еще не достигшим сознательного возраста, и испытываю ужас перед суровыми догматами, которые им преподносят, – ведь у них хватит разумения только на то, чтобы сообразить, что если бог в самом деле так неумолим, как его изображают, то и родители их и большая часть родственников и знакомых обречены на вечную погибель; и если бы мне предложили выбирать из двух зол, я бы, не задумываясь, предпочел, чтобы мои дети ни разу не раскрывали Библию или молитвенник, ни разу не вступили бы в храм божий и усвоили бы основы веры, созерцая природу и всю доброту и милосердие великого творца ее, нежели чтобы они восприняли религию в столь суровом ее толковании.

Уверяю Вас, сударыня, что я вижу, сколько зла и горя порождается ежедневно этим роковым заблуждением, и поэтому совесть моя не позволяет мне молчать, и я всякий раз, при малейшем намеке на это заблуждение, вынужден заявлять свой самый решительный протест.

Остаюсь, сударыня, преданный Вам.

53
ДЖОНУ ОВЕРСУ [63]63
  Оверс Джон – столяр, выпустивший при содействии Диккенса сборник стихов «Вечерний досуг рабочего» с предисловием Диккенса.


[Закрыть]

Бродстэрс,

27 сентября 1839 г.

Дорогой мистер Оверс!

Я не имею оснований возражать против того, чтобы Вы познакомили издателя «Тейтс мэгезин» или «Блэк-вудс» с содержанием моего письма к Вам относительно Ваших «Песен» или (если оно у Вас под рукой) с самим письмом.

Я бы ответил Вам раньше, но вот уже несколько месяцев я не в городе и кочую с места на место, так что и Ваше письмо получил с опозданием; по той же причине я до сих пор не возвратил Вам Вашей пьесы. К концу следующей недели я вернусь в город и тогда отправлю ее Вам.

К сожалению, должен сказать, – я бы не говорил, если б не знал, что Вы желаете от меня прямого ответа, и если б не чувствовал, что должен его дать, – что о самой пьесе я не могу отозваться одобрительно. Работа Ваша весьма похвальна и делает Вам честь, но не доставила бы ни карману Вашему, ни репутации никаких выгод, если бы была напечатана – ставить же ее на сцене, по-моему, не будут никогда.

Не говоря о том, что в стихах попадаются самые неожиданные инверсии или, как говорится, телега впряжена впереди лошади и что у Вас встречаются слова, не существующие в нашем языке, – не говоря о погрешностях, которые можно бы легко устранить, порочен самый сюжет и характеры, – а это уже, на мой взгляд, неисправимо. Отец – такой дурак, злодей – такой уж злодей, героиня так невероятно доверчива, а обман так бесхитростно прозрачен, что читатель никак не может сочувствовать Вашим персонажам в их беде. У Вас почти нет действия, а так как характеры (кроме полного своего неправдоподобия) ничем не примечательны, диалоги скоро приедаются и утомляют. Я читал пьесу очень внимательно, да и не так уж давно, и, однако, уже сейчас не могу припомнить, чтобы одно лицо отличалось от другого манерой ли речи или мыслями, которые оно высказывает. Есть, впрочем, два исключения: девица и злодей; из них первая слишком добродетельна, а второй обычный злодей, говорящий многоточиями и междометиями, и постоянно сам себя перебивающий.

Я чрезвычайно высоко ценю Ваши усилия и понимаю, какие трудности Вам приходится преодолевать, и мне бы очень не хотелось, чтобы у Вас укоренилось мнение, будто Вас затирают, будто Вы – жертва обстоятельств, будто достойный труд – лишь оттого, что он принадлежит Вашему перу, – не может получить признания. Я убежден, что если бы эта пьеса была написана Шериданом Ноулсом [64]64
  Ноулс Шеридан (1784–1862) – английский драматург. Участвовал в любительских спектаклях Диккенса.


[Закрыть] или сэром Эдвардом Бульвером [65]65
  …или сэром Эдвардом Бульвером… – Эдвард Бульвер-Литтон (1803–1873) – английский писатель и драматург, автор исторических и психологических романов. Был в приятельских отношениях с Диккенсом, который ставил его пьесы в любительских спектаклях и печатал его произведения в своих журналах «Домашнее чтение» и «Круглый год».


[Закрыть], ее все равно бы не поставили. Говорю с полным убеждением, потому что знаю кое-что о жизни обоих этих джентльменов, и мне известно несколько случаев, когда им пришлось выдержать дружескую критику и осуждение. Вспомните, как трудно написать хорошую пьесу, как мало людей преуспели в этом, сколько их потерпело крах, какая ничтожная горстка пробует свои силы на этом поприще, а из тех, кто пробует, тоже ведь не всякий решится представить свою попытку на суд людской!

Поразмыслите над всем этим! и тогда мои слова не покажутся Вам ни обескураживающими, ни обидными – к тому же Вы не должны забывать, что я высказываю всего лишь свое личное мнение и могу ошибаться не хуже любого другого.

Искренне Ваш.

54
МАКРИДИ

Даути-стрит,

пятница вечером, 25 октября 1839 г.

Мой дорогой Макриди,

Наконец-то я получил книгу, всю книгу и только книгу [66]66
  Наконец-то я получил книгу, всю книгу, и только книгу… – Диккенс пародирует слова присяги: «Клянусь говорить правду, всю правду, и только правду».


[Закрыть] (пока без переплета, а это важная штука!), и направляю ее Вам с этим письмом! Красный цвет выражает мой румянец стыда по поводу ее яркого одеяния; золотой обрез все блистательные комплименты, которых я Вам не произношу; а сама книга мое сердце на протяжении двадцати месяцев, которое принадлежало Вам весь этот короткий срок по той причине, что оно принадлежит Вам всегда.

Я собирался было поблагодарить Вас в этом письме за Ваше участие к Бернету [67]67
  …Ваше участие к Бернету… – Генри Бернет – муж старшей сестры Диккенса Фанни, умершей от чахотки в 1848 г.


[Закрыть] и рассказать, какие отвратительные кошмары меня преследуют каждую ночь: то я ищу сиделку, которую никак невозможно разыскать, то обрываю звонок у дверей врача, которого никак не добудиться, то еду в коляске, в которую впряжена неподвижная лошадь, и колеса вертятся на месте. Но что такое мои переживания по сравнению с Вашими! Три к… десяти, скажем, считая прошлые, настоящие и будущие.

Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое уважение миссис и мисс Макриди и верьте, мой дорогой Макриди, в постоянную преданность Вашего друга.