Текст книги "Том 29. Письма 1833-1854"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 34 страниц)

29
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Даути-стрит,

вторник утром, июль 1837 г.

Дорогой Форстер, сижу я дома в куртке и домашних туфлях и не могу никуда выйти, как тот самый скворец, которого сейчас почти совсем забыли.

Я спешу «как на пожар», и, думаю, следующая часть «Пиквика» превзойдет все написанное мной о нем. Жду Вас в час.

Если у Вас есть знакомые в соборе св. Павла, пожалуйста, пошлите туда кого-нибудь и попросите, чтобы там не звонили так громко в колокол, потому что я почти не слышу, как в голову мне приходят мысли и что они говорят.

Искренне Ваш.

30
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Бродстэрс,

3 сентября 1837 г.

…Мне сейчас гораздо лучше, и я надеюсь, что смогу приступить к восемнадцатому выпуску «Пиквика». Вы только тогда поймете, как мне было плохо, когда я сообщу Вам, что целых 24 часа у меня во рту не было ни капли пива!!! И все-таки я выдержал это испытание… Я обнаружил, что у хозяина «Альбиона» имеется запас восхитительной голландской водки (но что Вам до того, ведь Вы не понимаете моих страданий!) и что живущий напротив меня сапожник – католик, который каждое утро проводит полтора часа за молитвой в задней комнате. Во время отлива я дошел по песчаной отмели до Рамсгета, а когда вода поднялась, сидел там, пока холод не пробрал меня до костей. Я видел леди и джентльменов, которые гордо шествуют по земле, не отягощая своих ног обувью, и резвятся в море, не обременяя своего тела купальными костюмами. Я видел солидных джентльменов, которые часами разглядывают в мощные подзорные трубы пустоту и, наконец, увидев облачко дыма, воображают, что за ним скрывается пароход, и уходят домой, совершенно довольные собой и вполне счастливые. Я обнаружил, что в доме у другого нашего соседа живут под одной крышей, вместе с прочей мебелью, его собственная жена и еще одна особа, – жена совершенно слепая и глухая, а особа пьет горькую. И если Вы все-таки дочитаете это письмо до конца, то Вам-то уж станет ясно, что я подписываюсь не только на периодические издания, но и на письма (может быть, хоть это обстоятельство отчасти объяснит, почему письмо такое длинное и бессвязное).

31
Т. Н. ТАЛЬФУРУ [41]41
  Тальфур Томас Нун (1795–1854) – видный судебный и общественный деятель. Литератор и критик, сразу же отметивший талант Диккенса, который посвятил ему свои «Записки Пиквикского клуба».


[Закрыть]

Даути-стрит,

среда вечером, октябрь 1837 г.

Марри [42]42
  Марри Джеймс – заведующий иностранным отделом газеты «Таймс», автор многих передовиц.


[Закрыть], полагая, что от одного упоминания в «Квортерли» [43]43
  «Квортерли» – «Квортерли ревью», общественно-политический и литературно-критический журнал, издававшийся с 1809 г. при участии поэта Роберта Саути консерваторами в противовес либеральному «Эдинбургскому обозрению».


[Закрыть] всякий молодой человек должен непременно сойти с ума от радости, прислал мне вчера выпуск этого журнала. Сдается мне, что Хейуорд [44]44
  Хейуорд Эбрахэм (1801–1884) – адвокат и литературный критик. Дал в общем благоприятный отзыв на первые 17 выпусков «Записок Пиквикского клуба» в октябрьском номере влиятельного консервативного журнала «Квортерли ревью» за 1837 г. Хейуорд отметил, что «мистер Диккенс пишет слишком быстро и слишком много» и что, «взвившись вверх подобно ракете, он может шлепнуться на землю как бревно».


[Закрыть] никак не может забыть того, что я в свое время отклонил его дружбу. Впрочем, я на рецензию не в обиде, и многое в ней нахожу справедливым, а то, что не нахожу справедливым, вероятно, тоже справедливо, ибо я не могу себя считать в этом деле беспристрастным судьей.

Трудно, я думаю, сыскать писателя, у которого было бы меньше авторского тщеславия, чем у меня, и если я и дорожу мнением публики, то это оттого, что сочинительство для меня является, к сожалению, не только призванием, но и ремеслом.

При всей Вашей скромности Вам совсем незачем краснеть, вспоминая «другое дело», и я только жалею, что не знаю лучшего способа заверить Вас в том, что являюсь вашим искренним, сердечным и преданным другом.

32
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Брайтон,

пятница, 3 ноября 1837 г.

…Сегодня чудесный день, и мы этим воспользовались, а до этого ветер был такой сильный, поднимались такие штормы, что Кэт едва осмеливалась нос высунуть на улицу. В среду налетел настоящий ураган, он разбивал стекла, срывал ставни, сшибал людей с ног и задувал огонь в очагах, вселяя страх и ужас в сердца. Несколько часов кряду в воздухе было черно от шляп (подержанных), кои, если верить слухам, были сорваны ветром с голов неосторожных пассажиров во всех концах города, а впоследствии старательно подобраны рыбаками. Как гласила афиша, Чарльз Кин [45]45
  Кин Чарльз (1811–1868) – английский актер и режиссер, сын знаменитого трагика Эдмунда Кина. Один из создателей театральной режиссуры.


[Закрыть] должен был играть в «Отелло» «по случаю бенефиса миссис Сефтон, любезно согласившись отложить свой отъезд в Лондон на один день». Не знаю, добрался ли до театра он сам, но уверен, что никто, кроме него, туда не попал. Сегодня вечером дают «Медовый месяц», и я по этому случаю решил поддержать старуху драму. У нас тут прекрасная гостиная с огромным итальянским окном и видом на море, но брат нашего Б., который обещал показать мне местные достопримечательности, ни разу не появлялся, вследствие чего мое представление об этом месте несколько сужено и ограничивается павильоном, молом и морем. Впрочем, я довольствуюсь последним, и если только ко мне не присоединится некое лицо мужского пола (а как по-вашему, присоединится или нет?), то, по всей видимости, круг моих знакомств не расширится.

Я рад, что Вам нравится последний выпуск Оливера, и особенно рад, что Вы отмечаете первую главу. Я возлагаю большие надежды на Нэнси. Если только мне удастся написать ее так, как я задумал, и если еще один персонаж, который должен служить ей контрастом, получится, тогда мне уже, пожалуй, не страшен ни мистер…… ни его дела. По вечерам я с трудом удерживаюсь – так и тянет расправиться с Феджином и компанией; но так как я приехал сюда отдыхать, я не поддаюсь соблазну и со всем прилежанием предаюсь труднейшему занятию – праздности. Читали ли Вы (впрочем, конечно, читали) «Историю сатаны» Дефо? Какая великолепная вещь! Я купил ее за пару шиллингов вчера утром и не могу от нее оторваться. Надо было быть такими безмозглыми гениями, как мы, чтобы не предвидеть, что ответит М. Передайте ему сердечный привет от меня. Но вот идет X. Я должен быть на репетиции его оперы. Это будет лучше всякой комедии. Кстати о комедиях. Надпись «Проезда нет» все еще мозолит мне глаза, когда я бываю на той улице. Я взял билеты на следующий вторник. Мы будем дома к шести, и я надеюсь увидеть Вас хотя бы вечером. Боюсь, что восемь пенсов покажется Вам чрезмерно большой ценой за такое письмо [46]46
  Боюсь, что восемь пенсов покажется Вам чрезмерно большой ценой за такое письмо. – До почтовой реформы 1840 г. письма оплачивались получателем.


[Закрыть]; впрочем, если самые горячие уверения в дружбе и преданности и радость, которую я ожидаю от встречи с Вами, чего-нибудь да стоят, бросьте их на чашу весов вместе с сотней добрых пожеланий и еще одним сердечнейшим заверением в том, что я и т. д. и т. п. Остаюсь Ваш Чарльз Диккенс. Для завитушки не хватило места – в следующий раз, когда буду писать Вам, пририсую ее.

33
МИССИС XЬЮ3

Лондон, Даути-стрит, 48,

понедельник, 29 января 1838 г.

Сударыня,

Я прочитал статью, которую Вам было угодно прислать мне, и, к прискорбию своему, должен сообщить Вам, что использовать ее не могу. Сочинения такого рода не подходят для «Альманаха», редактором которого я являюсь, начать же новую серию я сейчас не в состоянии.

Я надеюсь, что Вас не обидит мое сообщение: я глубоко тронут, поверьте, тем теплым, поистине женским чувством, которое пронизывает Вашу небольшую повесть, а также похвальными причинами, побудившими Вас написать ее.

Если позволительно мне дать Вам совет, то я самым искренним и настоятельнейшим образом хотел бы убедить Вас поискать каких-либо других средств помочь Вашему другу. Вы не можете себе представить, сколько забот и неприятностей Вы уготовите себе, если вступите на путь писательства, сколько досады и горечи проникнет в Вашу жизнь, судя по Вашему письму, столь уединенную. Никакое денежное вознаграждение, поверьте, никогда не возместит Вам потери душевного покоя.

Я верну Вам рукопись, как только Вы укажете мне, куда и как ее направить. Позвольте мне уверить Вас, что эти несколько слов я набросал со всей искренностью, ибо тон Вашего письма таков, что я не мог ограничиться сухим деловым ответом.

Остаюсь, сударыня, Вашим покорным слугой.

34
КРУКШЕНКУ

<январь 1838 г.>

Мой дорогой Крукшенк, на очаге должен быть маленький чайник, а на столе маленький черный чайник для заварки с подносом и прочим и жестяная баночка для хранения чая – на две унции. Кроме того, висит шаль, а перед очагом играет кошка с котятами.

Всегда преданный Вам.

35
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

9 февраля 1838 г.

…Первая глава «Николаса» окончена. Пришлось повозиться, но мне кажется, что она удалась…

36
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

<Февраль 1838 г.>

…Только меня выкинет на берег и я принимаюсь мужественно атаковать «Оливера», как поднимается волна моей ежемесячной работы и затягивает меня снова в море рукописей…

37
РИЧАРДУ БЕНТЛИ

11 февраля 1838 г.

…Я много думал последнее время о «Барнеби Радже». Гримальди [47]47
  Гримальди Джозеф (1779–1837) – известный актер английской пантомимы, мемуары которого Диккенс редактировал в 1838 г.


[Закрыть] отнял столько времени от короткого промежутка, который у меня был между окончанием «Пиквика» и началом новой работы, что, боюсь, я не доведу ее к намеченному мною сроку до такого состояния, которое удовлетворило бы меня и годилось бы для Вас. Я хотел бы, чтобы Вы поразмыслили над следующим предложением: не кажется ли Вам, что Вам было бы выгоднее, а мне много проще начать печатать «Барнеби Радж» в «Альманахе» тотчас по окончании «Оливера Твиста» и выпускать его в течение того же срока, что и предыдущий роман, с тем чтобы впоследствии издать его в трех томах? Рассудите сами. Для того чтобы «Альманах» удержался на том же уровне, необходимо продолжать печатать в нем какую-либо мою повесть, – после того, как закончится «Оливер». Если я засяду за «Барнеби Раджа» и примусь писать его урывками в свободное время (а учитывая мои многочисленные обязательства, таким образом я мог бы окончить его очень нескоро), ясно, что я никак не могу одновременно начать какой-либо новый роман в выпусках для «Альманаха». Писать три разные повести сразу, давая в печать ежемесячно по большой порции каждой, было бы не по плечу самому Скотту. Между тем, если мы начнем публиковать «Барнеби» в «Альманахе», мы восполним берешь, которая образуется с окончанием «Оливера», а у Вас будет еще то преимущество, что новая работа безусловно поднимет цену на «Оливера Твиста». Поразмыслите об этом на досуге. Я действительно пекусь о том, чтобы поступить наилучшим образом не только по отношению к себе, но и к Вам, и если бы Вы приняли мое предложение, все материальные выгоды были бы на Вашей стороне…

38
ФОРСТЕРУ

21 февраля 1838 г.

…Вчера написал двадцать страниц «Николаса», – остается еще четыре на утро (встал в восемь!), – и заказал лошадь на час.

39
ФОРСТЕРУ

9 марта 1838 г.

…Вчера до обеда обдумывал «Оливера», но как только я принялся за него всерьез, меня позвали к Кэт [48]48
  …меня позвали к Кэт. – Жена Диккенса 6 марта 1838 г. родила дочь Мэри Анджелу.


[Закрыть]. Впрочем, я успел сделать восемь страниц и надеюсь сегодня утром довести их число до пятнадцати.

40
ДОКТОРУ КЮНЦЕЛЮ [49]49
  Кюнцель – редактор немецкой энциклопедии «Брокгауз Конверсацион Лексикон», в которой была помещена биография Диккенса.


[Закрыть]

Даути-стрит,

понедельник вечером, июль 1838 г.

Дорогой сэр,

Держите, пожалуйста, «Английских писателей», сколько Вам угодно. Я жалею только о том, что этот сборник не столь полон и занимателен, как мне бы того хотелось.

К стыду своему, должен признаться, что в постоянной спешке чуть не забыл о Вашей просьбе. Чтобы не забыть ее совсем, расскажу Вам сейчас же «все, что мне известно».

Я родился седьмого февраля 1812 года в Портсмуте, английском портовом городе, замечательном главным образом большим количеством грязи, евреев и матросов.

Отец мой по долгу службы – он числился в расчетной части Адмиралтейства – был вынужден время от времени менять место жительства, и таким образом я двухлетним ребенком попал в Лондон, а в шесть лет переехал в другой портовый город, Чатам, где прожил лет шесть или семь, после чего снова вернулся в Лондон вместе со своими родителями и полдюжиной братьев и сестер, из которых я был вторым.

Свое образование я начал кое-как и без всякой системы у некоего священника в Чатаме, а закончил в хорошей лондонской школе, – длилось оно недолго, так как отец мой был небогат и мне рано пришлось вступить в жизнь. Свое знакомство с жизнью я начал в конторе юриста, и надо сказать, что она показалась мне довольно убогой и скучной. Через два года я оставил это место и в течение некоторого времени продолжал свое образование сам в Библиотеке Британского музея, где усиленно читал; тогда же я занялся изучением стенографии, желая испытать свои силы на поприще репортера – не газетного, а судебного, в нашем церковном суде. Я хорошо справлялся с этим делом, и меня пригласили работать в «Зеркале парламента» – листке, который в ту пору был посвящен исключительно дебатам; затем я сделался сотрудником «Морнинг кроникл», где работал до появления первых четырех или пяти выпусков Пиквикских записок; на страницах этой же газеты впервые увидела свет большая часть моих коротких очерков. Кое-что появлялось в старом «Ежемесячном журнале». Должен Вам сказать, что в «Морнинг кроникл» я был на хорошем счету благодаря легкости пера, работа моя весьма щедро оплачивалась, и расстался я с газетой в тот период, когда Пиквик начал достигать апогея своей славы и популярности. Моя дальнейшая карьера Вам известна. Но раз уж Вы взялись собирать сведения для моей «Жизни и приключений», прибавлю, что в детстве я был страстным читателем и к десяти годам имел порядочное представление о наших романистах, сочинял трагедии, которые давал разыгрывать своим сверстникам, в школе прославился тем, что постоянно получал призы и, должно быть, имел незаурядные способности; женат я на старшей дочери мистера Хогарта из Эдинбурга, известного двумя трудами о музыке и тесной дружбой с сэром Вальтером Скоттом; в настоящее время, имея двадцать семь лет от роду, я надеюсь, с божьей помощью, сохранить еще на много лет здоровье, бодрость духа, силу воображения и упорство (в той мере, в какой я ими обладаю сейчас).

Возможностей для наблюдений у меня было много. С детских лет я познакомился с жизнью, жил в Лондоне, не раз пускался путешествовать по Англии и побывал почти во всех ее уголках, немного поездил по Шотландии, еще меньше по Франции, но где бы ни был, держал глаза широко открытыми. Я надеюсь, что в скором времени какой-нибудь благодатный ветер занесет меня и в Германию.

Ну вот, я рассказал столько о себе в этом одном письме, сколько, наверное, и за двадцать лет не рассказал бы. Если Вы можете разобраться в моем беспорядочном рассказе, а главное, заинтересовать им кого-либо, то Ваше искусство, дорогой сэр, выше темы, которую Вам было угодно избрать.

Если это может утешить немецких дам, расскажите им, что у меня двое детей.

«Очерки», я забыл сказать, вышли отдельной книжкой, которая пользовалась удивительным успехом и выдержала несколько изданий.

41
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ

Вторник вечером,

август 1838 г.

…Работаю по-прежнему вовсю. Нэнси больше нет. Вчера вечером я показал то, что сделал, Кэт, и она пришла в неописуемое «расстройство чувств»; это подтверждает мое собственное ощущение и дает мне надежду на успех. Как только отправлю Сайкса в преисподнюю, представлю эту часть на Ваш суд…

42
ДЖОРДЖУ КРУКШЕНКУ

Даути-стрит,

суббота утром <август 1838 г.>

Мой дорогой Крукшенк,

После того как я написал сцену побега Сайкса, я убедился в том, что она не подходит для иллюстрации. Сцена эта так сложна, в ней такое обилие фигур, такое бурное действие да еще факелы, что на маленькой картинке невозможно дать даже отдаленное представление о ней.

Жду Вас с эскизами. Когда встретимся, поговорим о возможной замене этого эпизода. Я кончу (с божьей помощью) на следующей неделе. Всегда преданный Вам.

43
У. Ч. МАКРИДИ [50]50
  Макриди Уильям Чарльз (1793–1873) – выдающийся английский актер и режиссер. Выступал на английской сцене с 1816 по 1851 г. Завоевал репутацию замечательного исполнителя шекспировских ролей. Большой друг Диккенса.


[Закрыть]

Даути-стрит,

понедельник утром <ноябрь 1838 г.>

Мой дорогой Макриди, я не виделся с Вами уже несколько недель, потому что надеялся при нашей следующей встрече собственноручно принести Вам «Фонарщика» (сейчас он был бы уже окончен). Но мне пришлось сначала заняться «Никльби», над которым я работаю в настоящее время и которого, как это ни печально, не в силах написать так же быстро, как все остальное, в чем я убедился, старательно и ревностно поработав над этой книгой весь последний месяц. Как бы там ни было, но она должна быть сдана не позже 24-го (утешение весьма сомнительное), и в тот момент, когда она будет готова, я займусь фарсом. Боюсь называть определенный день, но ручаюсь, что в ноябре Вы его получите. В этом Вы можете положиться на мое слово. Посылаю Вам копию фарса, который я написал для Гарлея в связи с его уходом из Друри-Лейн. В этом фарсе Гарлей играл что-то около семидесяти раз. Это его лучшая роль. Если, паче чаяния, Вы заинтересуетесь им, то я без труда смогу внести необходимые изменения, касающиеся места и времени действия.

Поверьте, Ваша просьба написать для Вас фарс была для меня столь лестной и так меня обрадовала, что, будь у меня столько же времени, сколько желания, я бы писал, и писал, и писал без конца, фарс за фарсом, комедию за комедией, до тех пор, пока не вышло бы что-нибудь стоящее. Вы совершенно правы, когда говорите, что верите в мои добрые намерения. Но Вы не можете себе представить, а я не в силах выразить, какой горячий интерес и участие вызывает у меня Ваше дело.

Примите, мой дорогой Макриди, уверения в моей вечной преданности.

P. S. Ради бога, не вообразите, что я нахожу в моем «Чудаке» какие-то достоинства или хоть сколько-нибудь им заинтересован.

44
ФРЕДЕРИКУ ЙЕТСУ [51]51
  Йетс Фредерик (1797–1842) – актер и директор театра «Адельфи», поставивший в 1836 г. сценическую переделку «Николаса Никльби» еще до выхода романа в свет полностью и сделавший по предложению Диккенса сценический вариант «Оливера Твиста». С большим успехом выступал в ролях Манталини, Феджина, Квилпа.


[Закрыть]

Ноябрь 1838 г.

В случае если предварительные переговоры будут закончены к нашему обоюдному согласию, я предполагаю подготовить «Оливера Твиста» для сцены ко дню открытия следующего сезона.

Если мне не изменяет память, миссис Онор я никогда не видел, но уже одно то обстоятельство, что она «миссис», сразу наводит на мысль, что для Оливера Твиста она окажется слишком громоздкой.

Если его должна играть особа женского пола, пусть это будет бойкая девочка лет тринадцати – четырнадцати, не больше, иначе это будет выглядеть нелепо. Не думаю, что до Вашей следующей премьеры какой-нибудь театр сможет перехватить нашу идею. Во всяком случае, спектакль этот следует ставить в весьма необычной манере, ибо, в отличие от «Пиквика», роман характеризуется запутанной и сложной интригой. Меня очень радует, что никто не слыхал, как я намереваюсь поступить в конце книги с ее персонажами, потому что в настоящее время я и сам еще толком не знаю, как мне с ними поступить. Я твердо уверен, что, объединив свои силы (я в качестве автора, вы – в качестве исполнителя роли еврея), мы нанесем неотразимый удар всем своим конкурентам.

45
МИССИС С. К. ХОЛЛ [52]52
  Миссис С. К. Холл – детская писательница, жена писателя и редактора Сэмюэла Картера Холла. С супругами Холл Диккенс поддерживал приятельские отношения.


[Закрыть]

Даути-стрит,

29 декабря 1838 г.

Моя дорогая миссис Холл,

Я весьма благодарен Вам за Ваше милое письмо и интересный случай, который Вы к тому же превосходно изложили. Я поместил его вместе с рукописью первых глав «Никльби», и там и буду держать его как свидетельство верности моей картинки.

Поверьте, что гнусность этих йоркширских учителей невозможно преувеличить и что я даже немного сгладил страшную действительность, разбавив ее, насколько мог, юмором, чтобы не оттолкнуть читателя слишком уж мерзкой картиной. А негодяя, о котором говорите Вы, я, представьте себе, видел! Фамилия его – Шоу, дело это слушалось, насколько я помню, лет восемь или десять назад, и, если я не ошибаюсь, после этого было еще одно, возбужденное родителями несчастного ребенка, которого Шоу ранил в голову перочинным ножиком, испачканным в чернилах, вследствие чего у мальчика сделалась опухоль и он умер. Когда я ездил в те края, кругом лежал глубокий снег. Подле школы стоит старая церковь, и в первой же могиле, о которую я споткнулся в тот унылый зимний вечер, покоится прах мальчика, прожившего на свете восемнадцать томительных лет и скончавшегося, как гласит надпись, «преждевременно» (я думаю, сердце не выдержало – так, «преждевременно», падает верблюд, когда на него навьючивают еще один, последний тюк) в этом проклятом месте. Мне кажется, что тень этого мальчика тут же и навеяла мне образ Смайка.

Я поехал под вымышленным именем, на всякий случай заручившись у одного столичного адвоката письмом к его коллеге, проживающему в Йоркшире; в письме говорилось, что некая вдова, приятельница адвоката, хочет поместить своих мальчиков в йоркширскую школу в надежде таким образом разжалобить жестокосердых родственников. Йоркширский стряпчий дал мне рекомендательные письма в две-три школы, но в тот же вечер явился ко мне в гостиницу, где я остановился, и, страшно конфузясь, с запинкой на каждом слове – это был большеголовый, плосконосый малый с красной физиономией – сообщил мне, проявив при этом неожиданную для человека с такой внешностью чувствительность, что весь день его мучила совесть и что в эти печальные места не следует отправлять сирот; затем, умоляя меня не выдавать его, он сказал, что лучше определить их куда угодно – в конюхи, на побегушки или просто бросить на произвол судьбы, – лишь бы не сюда! И это – стряпчий, сытый, деловой человек, грубый йоркширец!

Миссис Диккенс и я будем рады видеть Вашего друга, о котором Вы пишете, – это мы вдвоем обращаемся к вам обоим; что касается меня, я рассчитываю на Вашу снисходительность и умоляю Вас простить мне эту длинную историю – ибо Вы сами виноваты в том, что я принялся рассказывать ее Вам.

Преданный Вам.