Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 60 страниц)

– Образцовые избиратели! – заметила адвокатура.

– Я рад, что вы одобряете их, – отозвался мистер Мердль.

– А избиратели двух других местечек? – продолжала адвокатура, поблескивая своими острыми глазами в сторону великолепного соседа. – Мы, юристы, всегда любопытны, всюду суем свой нос, всюду запасаемся материалом; нам ведь все может пригодиться при случае. Да, так избиратели двух других местечек! Как они? Так же послушны, так же способны подчиниться могучему и плодотворному влиянию столь славного имени, столь грандиозных предприятий? Эти мелкие ручейки, вливаются ли они в величественный поток, оплодотворяющий на своем пути окружающие земли, вливаются ли они в него, так легко, так свободно, так прекрасно повинуясь естественным законам, что их дальнейшее направление может быть точно вычислено и предсказано?

Мистер Мердль, смущенный красноречием адвокатуры, с недоумением уставился на ближайшую солонку и после некоторого размышления пробормотал:

– Они сознают свои обязанности перед обществом, сэр. Они выберут любого, кого я им укажу.

– Приятно слышать, – заметила адвокатура. – Приятно слышать!

Три местечка, о которых шла речь, были три жалкие деревушки на нашем острове с невежественным, пьяным, ленивым, грязным населением, попавшим в карман мистера Мердля. Фердинанд Полип засмеялся своим откровенным смехом и шутливо заметил, что это превосходная компания. Епископ, мысленно блуждавший в заоблачных сферах, окончательно отрешился от мира.

– Скажите, – спросил лорд Децимус, озирая собрание, – что это за историю я слышал о господине, сидевшем в долговой тюрьме и оказавшемся богачом, наследником огромного состояния? Я несколько раз слышал о нем. Знаете вы эту историю, Фердинанд?

– Я знаю только, – сказал Фердинанд, – что этот господин доставил департаменту, к которому я имею честь принадлежать, целую кучу хлопот и совсем доконал нас. – Эту фразу блестящий молодой Полип произнес таким небрежным тоном, как будто хотел сказать: «Это обычная манера выражаться, но мы должны стоять за нее, нам это выгодно».

– Доконал? – повторил лорд Децимус так внушительно и строго, что застенчивый депутат зажмурил глаза как можно плотнее. – Доконал?

– Да, очень хлопотливое дело, – заметил мистер Тит Полип мрачным тоном.

– В чем же, – спросил лорд Децимус, – в чем же, собственно, заключается это дело, какого рода эти… э… хлопоты, Фердинанд?

– О, это любопытная история, – ответил этот джентльмен, – очень любопытная история. Этот мистер Доррит (его фамилия Доррит) состоял нашим должником задолго до появления благодетельной феи, наделившей его богатством. Он поставил свою подпись на контракте, который не был выполнен. Он был пайщиком фирмы, которая вела обширную торговлю спиртом, или пуговицами, или вином, или ваксой, или овсяной мукой, или шерстью, или свининой, или крючками и петлями, или железным товаром, или патокой, или сапогами, или чем-нибудь другим, что требуется для войск, или для моряков, или для покупателей вообще. Фирма лопнула, мы оказались в числе ее кредиторов, должники были выдворены обычным порядком на казенную квартиру и так далее. Когда явилась благодетельная фея и он пожелал уплатить нам, нам пришлось столько считать и подсчитывать, скреплять и подписывать, что прошло ровно полгода, пока мы ухитрились получить с него деньги и выдать квитанцию. Это было истинное торжество официальной деятельности, – прибавил милый молодой Полип, смеясь от всего сердца. – Вряд ли кому-нибудь случалось видеть такую груду бумаг. «Знаете, – сказал мне его поверенный, – если бы мне приходилось получить от вашего министерства две или три тысячи фунтов, а не платить их ему, я, наверно, не встретил бы столько затруднений». – «Вы правы, дружище, – ответил я, – теперь вы не скажете, что мы сидим без дела». – Приятный молодой Полип снова рассмеялся. Он в самом деле был приятный славный человек с подкупающими манерами.

Мистер Тит Полип относился к этому делу не столь добродушно. По его мнению, со стороны мистера Доррита было положительно неприлично затруднять департамент уплатой долга, просрочив столько лет. Но мистер Тит Полип застегивался на все пуговицы и, следовательно, был человеком с весом. Люди, застегнутые на все пуговицы, всегда люди с весом. Люди, застегнутые на все пуговицы, внушают почтение. Потому ли, что возможность расстегиваться, не применяемая на деле, импонирует людям, или потому, что мудрость сгущается и усиливается, когда ее застегнули на все пуговицы, и испаряется, когда ее расстегивают, – но во всяком случае человек, пользующийся авторитетом, всегда застегнут на все пуговицы. Мистер Тит Полип не пользовался бы своей громкой репутацией, если б его сюртук не был всегда застегнут вплоть до белого галстука.

– Скажите, пожалуйста, – спросил лорд Децимус, – у этого мистера Даррита… или Доррита есть семья?

Так как гости молчали, хозяин ответил:

– У него две дочери, милорд.

– О, вы знакомы с ними? – спросил лорд Децимус.

– Миссис Мердль знакома, и мистер Спарклер. Кажется, – прибавил мистер Мердль, – одна из этих юных леди произвела впечатление на Эдмунда Спарклера. Он впечатлителен, и… я… мне кажется… победа… – Тут мистер Мердль замолчал и уставился на скатерть, как всегда делал, если замечал, что на него смотрят.

Адвокатура пришла в восторг, узнав, что семейство Мердль познакомилось с этим семейством. Она шепнула через стол епископу, что тут можно видеть яркую иллюстрацию тех естественных законов, в силу которых подобное стремится к подобному. Она усматривала в этом тяготении богатства к богатству нечто в высшей степени замечательное и любопытное, нечто аналогичное закону всемирного тяготения и магнетизму. Епископ, свалившийся на землю, когда был поднят этот вопрос, согласился. Он заметил, что для общества в самом деле весьма выгодно, если человек, столь неожиданно получивший соблазнительную возможность творить по произволу добро и зло для общества, прильнет, так сказать, к более законной и более гигантской силе, которая (подобно нашему общему другу, принимающему нас за своим столом) издавна действует в гармонии с высшими интересами общества. Таким образом, вместо двух враждебных и соперничающих огней, большего и меньшего, светящихся неровным и зловещим светом, мы получаем яркое и ровное пламя, благотворные лучи которого разливают равномерную теплоту по всей земле. Вообще епископ, по-видимому, остался доволен своей точкой зрения на этот вопрос и распространился о нем довольно обстоятельно, причем адвокатура (не желая потерять лишнего присяжного) делала вид, что сидит у его ног и вкушает плоды его наставлений.

Обед и десерт длились три часа, так что застенчивый депутат совсем замерз в тени лорда Децимуса: даже напитки и кушанья не могли отогреть его.

Лорд Децимус, как башня на равнине, бросал тень через весь стол, заслонял свет от почтенного члена палаты, леденил кровь в жилах почтенного члена палаты и внушал ему самое безотрадное представление об окружающем. Когда лорд Децимус предложил чокнуться этому злополучному страннику, его окутала самая зловещая тень, а когда сказал: «Ваше здоровье, сэр!» – все вокруг него превратилось в голую, безотрадную пустыню.

Наконец лорд Децимус, с чашкой кофе в руке, принялся ходить по залу, осматривая картины, возбудив в умах всех присутствующих вопрос: когда он направит свои благородные крылья в гостиную и позволит мелким пташкам упорхнуть туда же? После нескольких бесплодных взмахов крыльями он наконец воспарил и перелетел в гостиную.

Тут возникло затруднение, которое всегда возникает, если два человека, которым нужно переговорить, сходятся для этой цели за обедом. Каждому (за исключением епископа, который ничего не подозревал) было очень хорошо известно, что все эти яства и напитки были съедены и выпиты, собственно, для того, чтобы дать возможность лорду Децимусу и мистеру Мердлю поговорить минут пять. Теперь наступила эта столь заботливо подготовленная минута, и тут-то оказалось, что требуется необычайная изобретательность, чтобы загнать этих великих мужей в одну комнату. Мистер Мердль и его благородный гость, по-видимому, решились топтаться на противоположных концах зала. Напрасно обязательный Фердинанд притащил лорда Децимуса полюбоваться на бронзовых коней около мистера Мердля. Мистер Мердль ускользнул и очутился далеко. Напрасно притащил он мистера Мердля к лорду Децимусу рассказать историю драгоценной вазы из саксонского фарфора. И когда дело совсем уж было наладилось, лорд Децимус ускользнул и очутился далеко.

– Видали ли вы когда-нибудь что-нибудь подобное? – спросил Фердинанд адвокатуре после двадцати неудачных попыток в том же роде.

– Часто, – сказала адвокатура.

– Слушайте, я загоню в угол одного, а вы – другого, – сказал Фердинанд, – иначе у нас ничего не получится.

– Ладно, – сказала адвокатура. – Если хотите, я попытаюсь загнать Мердля, но не милорда.

Фердинанд расхохотался, несмотря на свою досаду, и сказал, взглянув на часы:

– Черт бы побрал их обоих! Мне нужно уходить. И чего они упираются! Ведь знают, что им нужно поговорить. Вот, посмотрите на них.

Они по-прежнему торчали на противоположных концах зала, притворяясь, будто им никакого дела нет друг до друга, хотя нелепость этого притворства не могла бы быть очевиднее и смешнее, если бы даже их мысли были написаны мелом на их спинах. Епископ, который только что разговаривал с Фердинандом и адвокатурой, но по своей невинности и святости не понял, в чем дело, подошел к лорду Децимусу и вступил с ним в разговор.

– Попросить разве доктора изловить и задержать мистера Мердля, – сказал Фердинанд, – а затем я попытаюсь заманить – нет, так притащить – моего знатного родича.

– Если вы делаете мне честь, – сказала адвокатура с тончайшей из своих улыбок, – просить моей слабой помощи, то я душевно рад служить вам. Я не думаю, чтобы один человек мог справиться с такой задачей. Постарайтесь задержать милорда в той крайней комнате, где он теперь, по-видимому, поглощен интересной беседой, а я попытаюсь загнать туда нашего милого Мердля и отрезать все пути к отступлению.

– Идет! – сказал Фердинанд.

– Идет! – сказала адвокатура.

Стоило, очень стоило, посмотреть на адвокатуру, когда, помахивая лорнетом на ленте и улыбаясь присяжным всего света, она – совершенно случайно – очутилась около мистера Мердля и воспользовалась этим случаем, чтобы посоветоваться с ним насчет одного пункта. (Тут она взяла мистера Мердля под руку и незаметно потянула за собой.) Один банкир, которого мы назовем А. Б., ссудил значительную сумму, скажем – пятнадцать тысяч фунтов, клиентке или доверительнице адвокатуры, которую мы назовем В. Г. (Так как они приближались к лорду Децимусу, адвокатура крепче стиснула мистера Мердля.) В обеспечение этой ссуды В. Г. – допустим, вдова – передала А. Б. документы на имение, которое мы назовем «Блинкайтер-Додльс». Теперь возникает следующий вопрос. Ограниченное право пользования лесами Блинкайтер-Додльс принадлежит по завещанию сыну В. Г., в настоящее время достигшему совершеннолетия, которого мы назовем Д. Е. Однако это слишком дерзко – в присутствии лорда Децимуса занимать хозяина такой сухой материей. В другой раз! Адвокатура решительно сконфузилась и отказалась продолжать. Не может ли епископ уделить ей несколько минуток? (Она усадила мистера Мердля рядом с лордом Децимусом – и теперь или никогда они должны были столковаться.)

Вся остальная компания, крайне заинтересованная и возбужденная (исключая епископа, который не подозревал, что здесь что-то происходит), собралась у камина в соседней гостиной, делая вид, что болтает о том о сем, тогда как в действительности глаза и мысли всех были устремлены на уединившуюся пару. Хор был особенно взволнован, быть может благодаря смутному подозрению, что какой-то лакомый кусочек ускользает от него. Один епископ говорил просто и без задней мысли. Он беседовал с великим медиком о расслаблении горловых связок, которым часто страдают молодые священники, и о средствах против этой болезни духовных лиц. Доктор высказал мнение, что вернейший способ избежать этого недуга – научиться читать проповеди, прежде чем сделать из этого свою профессию. Епископ спросил с некоторым сомнением, неужели таково мнение доктора. Доктор решительно ответил: «Да».

Между тем Фердинанд, один из всей компании, егозил где-то на полдороге между ней и двумя собеседниками, как будто лорд Децимус производил какую-то хирургическую операцию над мистером Мердлем, или, наоборот, мистер Мердль – над лордом Децимусом, причем ежеминутно могли потребоваться услуги ассистента. В самом деле, не прошло и четверти часа, как лорд Децимус крикнул: «Фердинанд!», и тот поспешил на зов, чтобы принять участие в конференции, продолжавшейся еще пять минут. Затем хор заволновался: лорд Децимус собрался уезжать. Фердинанд, заботившийся о его популярности, снова потащил его на поводу, и он любезнейшим образом пожал руки всем присутствующим и даже заметил адвокатуре:

– Надеюсь, вам не слишком надоели мои плоды?

Адвокатура, весьма тонко давая понять, что оценила остроту милорда и будет помнить ее по гроб жизни, ответила на это:

– Итонские, милорд, или парламентские?

Вскоре затем удалилась важная государственная личность, застегнутая на все пуговицы, в лице мистера Тита Полипа, а за ней Фердинанд, спешивший в Оперу. Из остальных кое-кто оставался, прихлебывая ликер из золотых стаканчиков и размазывая липкие кружки по булевским столикам в тщетной надежде услышать что-нибудь от мистера Мердля. Но мистер Мердль по обыкновению лениво и вяло бродил по гостиным, не произнося ни слова.

День или два спустя весь город узнал, что Эдмунд Спарклер, эсквайр, пасынок всемирно знаменитого мистера Мердля, сделался одним из столпов министерства околичностей, и всем верным сторонникам было объявлено, что это удивительное назначение – благосклонный и милостивый знак внимания, оказанный благосклонным и милостивым Децимусом торговому сословию, интересы которого в великой коммерческой стране должны всегда… и прочая, прочая, прочая, – все с подобающей помпой и трубными звуками. Поощренный этим официальным знаком внимания, удивительный банк и другие удивительные предприятия разом двинулись в гору, и толпы зевак собирались на Харли-стрит, Кавендиш-сквер, чтобы только взглянуть на жилище золотого мешка.

И когда главный дворецкий в добрую минуту выглядывал из дверей подъезда, зеваки дивились его пышной особе и спрашивали друг друга, сколько денег лежит у него в удивительном банке. Но если б они знали поближе эту респектабельную Немезиду [78]78
  В греческой мифологии богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и моральных норм.


[Закрыть], то не стали бы предлагать таких вопросов и могли бы с величайшей точностью определить интересующую их сумму.

Глава XIII. Эпидемия распространяется

Что с моральной эпидемией так же трудно бороться, как и с физической, что этого рода болезнь распространяется с быстротой и опустошительностью чумы, что моральная зараза, раз утвердившись, одолевает все преграды, поражает совершенно здоровый организм и развивается при самых неподходящих условиях – это факт, установленный так же незыблемо, как то, что мы, люди, дышим воздухом. Неоценимым благодеянием для человечества была бы возможность арестовать зачумленного, в чьей слабости и пороках развились первые семена заразы, и запереть его в одиночное заключение (если не убить), прежде чем зараза распространится.

Как большой пожар наполняет своим гулом воздух на огромном расстоянии, так священное пламя, разведенное могущественными Полипами на алтаре великого Мердля, все дальше и дальше оглашало воздух звуком этого имени. Оно звучало на всех устах, раздавалось во всех ушах.

Не было, нет и не будет другого такого человека, как мистер Мердль.

Как уже сказано, никто не знал, какие подвиги он совершил, но всякий знал, что он величайший из смертных.

На подворье «Разбитые сердца», где ни у кого не было лишнего пенни в кармане, интересовались этим восьмым чудом света ничуть не меньше, чем на бирже. Миссис Плорниш, которая вела теперь мелочную и галантерейную торговлю в очень милой лавочке, в углу подворья, подле лестницы, причем ей помогали в качестве приказчиков старичок отец и Мэгги, постоянно беседовала об этом со своими посетителями. Мистер Плорниш, имевший небольшую долю в предприятиях одного мелкого подрядчика по соседству, стоя со своей лопаточкой где-нибудь на верхушке лесов, со слов добрых людей рассказывал, что мистер Мердль – настоящий человек, понимаете, который может научить нас всех вести дела. Мистер Батист, единственный жилец мистера и миссис Плорниш, откладывал, по слухам, все свои сбережения, результат скромной и умеренной жизни, имея в виду поместить их в одно из предприятий мистера Мердля. «Разбитые сердца» прекрасного пола, являясь в лавочку купить чаю на два пенса и наговорить на две гинеи, сообщали миссис Плорниш, что их родственница Мэри Анна – она ведь у них работала портнихой, сударыня, – так вот эта самая Мэри Анна уверяет, будто у миссис Мердль столько платьев, что и на трех возах не увезешь. А уж какая красавица эта леди: хоть весь свет обойди, другой такой не сыщешь, сударыня; шея – чистый мрамор. А насчет ее сына, которого сделали министром, говорят, будто это ее сын от первого мужа, сударыня (тот вроде был генералом, командовал армией и одерживал победы, если только не врут люди). И еще говорят, будто сам мистер Мердль сказал: «Я бы, – говорит, – все правительство купил и за барышом бы не погнался; только не стоит, тут, – говорит, – кроме убытков, ничего не очистится, – так что мне за расчет?» Да что ему убытки, такому богачу, ведь у него, говорят, золота – хоть улицы мости! А хорошо, кабы он взял в свои руки правительство, он-то небось знает, как поднялись цены на хлеб и мясо, и, кроме него, вряд ли кто сумеет и захочет понизить их.

Эта лихорадка так охватила подворье «Разбитые сердца», что приступы ее не прекращались даже в дни посещений мистера Панкса. В эти дни болезнь только принимала особую форму и выражалась в том, что пациенты с какой-то неизреченной радостью и утешением ссылались на магическое имя.

– Ну, живо! – говорил мистер Панкс неисправному жильцу. – Деньги на стол!

– У меня нет денег, мистер Панкс, – отвечал неплательщик. – Право, сэр, нет ничего, шести пенсов не найдется.

– Это ведь не поможет, – возражал мистер Панкс. – Вы ведь знаете, что это не поможет, а?

– Знаю, сэр! – уныло отвечал неплательщик.

– Мой хозяин знать не хочет таких отговорок, – продолжал мистер Панкс. – Он не затем меня посылает сюда. Живо! Деньги!

Неплательщик отвечал:

– Ах, мистер Панкс, если б я был тот джентльмен, о котором все трубят, если б меня звали Мердлем, сэр, я бы живо заплатил, с радостью заплатил бы!

Эти диалоги происходили обыкновенно у дверей квартир или в коридорах, в присутствии целой толпы «Разбитых сердец», глубоко заинтересованных предметом разговора. Они всегда встречали подобные ссылки глухим ропотом одобрения, как решительные аргументы, и сам неплательщик, как бы он ни был смущен и уныл, всегда несколько ободрялся после такой ссылки.

– Будь я мистер Мердль, вам не пришлось бы пенять на меня, сэр. Нет, поверьте мне, – продолжал неплательщик, покачивая головой, – я бы не заставил вас беспокоиться: не успели бы вы слова молвить, а деньги уж тут, мистер Панкс!

Это заявление встречалось прежним одобрительным ропотом как аргумент, лучше которого не придумаешь, стоящий самой уплаты денег.

Мистер Панкс заносил имя жильца в записную книжку и говорил:

– Ладно! Ваше имущество опишут, а вас выгонят из дому, больше ничего не добьетесь. Что вы мне толкуете о мистере Мердле? Вы не мистер Мердль, как и я.

– Нет, сэр, – отвечал неплательщик. – Я только желал бы, чтобы вы им были, сэр.

Толпа одобрительно подхватывала:

– Желал бы, чтоб вы им были, сэр!

– Вы бы обращались с нами снисходительнее, если б были мистером Мердлем, сэр, – продолжал неплательщик, воспрянув духом, – и было бы лучше для обеих сторон: лучше для нас. Лучше и для вас, сэр. Тогда бы вы никого не беспокоили, сэр. Не беспокоили бы нас, не беспокоили бы самого себя. Вам бы было легче на душе, сэр, и нам бы было легче, да, если б вы были мистером Мердлем, сэр.

Мистер Панкс, которого эти косвенные упреки совершенно сбивали с толку, не мог оправиться после такого залпа. Он кусал себе ногти и устремлялся затем к другому неплательщику. Разбитые же сердца окружали того, с которым он только что расстался, и утешались самыми фантастическими вычислениями наличного капитала мистера Мердля.

Потерпев целый ряд таких поражений в один из дней, назначенных для сбора, и окончив свой обход, мистер Панкс, с записной книжкой под мышкой, направился в уголок миссис Плорниш, не с официальной целью, а просто так, с визитом. День выдался трудный, и ему хотелось немножко отвести душу. В это время он был на дружеской ноге с Плорнишами, частенько заглядывал к ним и принимал участие в общих воспоминаниях о мисс Доррит.

Гостиная миссис Плорниш была отделана под ее личным наблюдением, и стена, примыкавшая к лавке, была украшена живописью, доставлявшей хозяйке несказанное наслаждение. Она изображала передний фасад коттеджа с соломенной крышей, нарисованного так, что дверью и окном ему служили настоящие дверь и окно (насколько это позволяли совершенно непропорциональные размеры). Скромный подсолнечник и мальва роскошно цвели перед этой хижиной, а густой столб дыма, поднимавшийся над кровлей, свидетельствовал о довольстве внутри и, может быть, также о давно не чищенной трубе. Верный пес бросался навстречу дружественному посетителю, а круглая голубятня, окруженная тучей голубей, возвышалась над изгородью сада. На двери (когда она была заперта) виднелась медная дощечка с надписью: «Счастливый», коттедж Т. и М. Плорниш» (инициалы обозначали мужа и жену). Вряд ли поэзия или какое бы то ни было искусство пленяли кого-нибудь так сильно, как соединение этих двух имен на дверях нарисованного коттеджа пленяло миссис Плорниш. Ничего, что мистер Плорниш, вернувшись с работы, выкуривал трубочку, прислонившись к этой двери, причем его шляпа закрывала голубятню со всеми голубями, спина поглощала все жилище, а засунутые в карманы руки с корнем вырывали цветущий сад и превращали всю местность в пустыню. Для миссис Плорниш коттедж все-таки оставался прекраснейшим, восхитительной иллюзией, и она ничуть не смущалась тем, что глаза мистера Плорниша приходились на несколько дюймов выше конька соломенной крыши. Сидеть в лавке и слушать, как отец распевает в коттедже, было для миссис Плорниш настоящей пасторалью, возвращением золотого века. И в самом деле, если б этот век когда-либо вернулся или если бы он был когда-либо на земле, то вряд ли он мог бы породить более нежную и любящую дочь, чем эта бедная женщина.

Услышав звонок, миссис Плорниш вышла из коттеджа «Счастливый» посмотреть, кто звонит.

– Я так и думала, что это вы, мистер Панкс, – сказала она, – ведь сегодня ваш день, правда? Взгляните на отца: как он выскочил на звонок, совсем молодой приказчик. Правда, ведь он выглядит молодцом? Он рад вам больше, чем покупателю: ведь он-таки любит поболтать, особенно когда речь зайдет о мисс Доррит. А как поет, до чего в голосе! – прибавила миссис Плорниш, и ее собственный голос задрожал от гордости и удовольствия. – Вчера вечером он спел нам Стрефона, да так, что сам Плорниш встал и сказал ему через стол: «Джон Эдвард Нэнди, я еще не слыхал от вас таких трелей, таких то есть трелей, какими вы угостили нас сегодня». А ведь это приятно слышать, мистер Панкс, правда?

Мистер Панкс дружелюбно фыркнул старику и ответил утвердительно, а затем спросил, вернулся ли весельчак Альтро. Миссис Плорниш ответила:

– Нет, еще не вернулся, хотя он только понес работу в Уэст-Энд и обещал вернуться к чаю.

Затем мистер Панкс был приглашен в коттедж «Счастливый», где застал старшего сына Плорниша, только что вернувшегося из школы, и, расспросив его о сегодняшних занятиях в школе, узнал, что старшие ученики писали примеры на букву М: «Мердль», «миллионы»…

– А как ваши делишки, миссис Плорниш, – спросил Панкс, – благо зашла речь о миллионах?

– Слава богу, сэр, – ответила миссис Плорниш. – Отец, голубчик, не сходите ли в лавку? Надо привести в порядок выставку на окне, а у вас столько вкуса.

Джон Эдвард Нэнди, крайне польщенный, побежал рысцой в лавку исполнить просьбу дочери. Миссис Плорниш, смертельно боявшаяся заводить речь о денежных обстоятельствах в присутствии старика, который, узнав о каком-нибудь затруднении, мог, чего доброго, снова удрать в работный дом, могла теперь откровенно поговорить с мистером Панксом.

– Торговля-то идет отлично, – сказала она, понизив голос, – покупатели не переводятся. Одна беда, сэр, – кредит.

Эта беда, которую приходится чувствовать всем, кто вступает в коммерческие сношения с обитателями подворья «Разбитые сердца», была огромным камнем преткновения для торговли миссис Плорниш. Когда мистер Доррит помог ей открыть лавочку, «Разбитые сердца» проявили живейшее участие и готовность поддержать ее коммерцию, делавшие честь человеческой природе. Признавая, что миссис Плорниш, давний член их общины, имеет бесспорное право на их участие, они с величайшей готовностью предложили ей свое содействие в качестве покупателей преимущественно перед всеми другими лавками. Под влиянием этих великодушных чувств они даже стали позволять себе маленькие излишества по части бакалеи, масла и других продуктов, замечая друг другу, что если они и тратят лишнее, так ведь это для соседки и друга. Таким образом, торговля пошла очень ходко, и товары исчезали из лавки очень быстро. Словом, если бы «Разбитые сердца» платили за товар, то успех предприятия можно было бы назвать блестящим, но так как они забирали исключительно в долг, то реализованные барыши еще не начинали появляться в приходорасходной книге лавки.

Мистер Панкс, размышляя об этом положении дел, только ерошил волосы до того, что превратился в настоящего дикобраза, когда старый Нэнди, вернувшись в коттедж с таинственным видом, попросил их выйти и взглянуть на мистера Батиста, который ведет себя очень странно, точно с ним что-то случилось.

Все трое вышли в лавку и, взглянув в окно, увидели мистера Батиста, бледного и взволнованного, который проделывал следующие необычайные штуки. Во-первых, он притаился на верхней ступеньке лестницы, спускавшейся на подворье, и осматривал улицу, прижавшись к лавке. После очень тщательного осмотра он выскочил из своего убежища и побежал по улице, точно решил уйти совсем, но вдруг рвзвернулся и помчался в противоположную сторону, потом перебежал через улицу и исчез. Цель этого маневра выяснилась только после того, как он неожиданно влетел в лавку с другой стороны. Оказалось, что он сделал огромный крюк, вошел на подворье с противоположной стороны – со стороны «Дойса и Кленнэма», – пробежал все подворье и таким путем добрался до лавки. Он едва дышал, а сердце его билось быстрее маленького колокольчика в лавке, который задребезжал, когда он второпях захлопнул за собой дверь.

– Эй, старина! – воскликнул Панкс. – Альтро, дружище, что случилось?

Мистер Батист, или синьор Кавалетто, к этому времени понимал английский язык не хуже самого мистера Панкса и мог объясняться на нем весьма удовлетворительно. Тем не менее миссис Плорниш с простительным тщеславием женщины, справедливо гордившейся своими лингвистическими способностями, выступила в качестве переводчика.

– Ему спрашивать, – сказала миссис Плорниш, – что не ладно.

– Пойдемте в «Счастливый», padrona [79]79
  Хозяйка, госпожа (итал.).


[Закрыть], – ответил мистер Батист, особенно выразительно потрясая указательным пальцем правой руки. – Пойдемте!

Миссис Плорниш гордилась титулом padrona, означавшим, по ее мнению, не столько хозяйку дома, сколько знатока итальянского языка. Она тотчас согласилась на просьбу мистера Батиста, и все вместе отправились в коттедж.

– Ему надеяться, вы не боялся, – продолжила миссис Плорниш, переводя слова мистера Панкса на новый лад со своей обычной находчивостью. – Что случилось? Скажите падроне.

– Я встретил одного человека, – ответил Батист. – Я его rincontrato [80]80
  Встретил (итал.).


[Закрыть].

– Его? Кто его? – спросила миссис Плорниш.

– Скверного человека. Самого скверного человека. Я надеялся, что никогда больше не встречу его.

– Как вы знал ему скверный? – спросила миссис Плорниш.

– Не все ли равно как, padrona. Знаю, хорошо знаю.

– Ему видеть вы? – спросила миссис Плорниш.

– Нет. Надеюсь, что нет. Думаю, что нет.

– Он говорит, – сказала миссис Плорниш, снисходительно переводя его речь отцу и мистеру Панксу, – что встретил скверного человека, но надеется, что он не заметил его. Почему, – спросила она, возвращаясь к итальянскому языку, – почему надеяться скверный человек не видел?

– Padrona, голубушка, – взмолился иностранец, которому она так заботливо покровительствовала, – пожалуйста, не спрашивайте. Повторяю, не в этом дело: я боюсь этого человека. Я не хочу видеть его, не хочу встречаться с ним никогда. Довольно, прекрасная padrona. Оставим это!

Тема была так неприятна ему и так убивала его обычную веселость, что она не настаивала, тем более что чай давно уже был готов. Тем не менее она была очень удивлена и заинтригована, равно как и мистер Панкс, пыхтевший со времени появления итальянца, точно локомотив с тяжелым составом, взбирающийся по крутому склону. Мэгги, одетая гораздо лучше, чем в прежние времена, хотя все еще не изменившая своим чудовищным чепцам, стояла все время на заднем фоне сцены разинув рот и вытаращив глаза в безмолвном удивлении, от которого не опомнилась даже теперь, когда интересный разговор внезапно оборвался. Как бы то ни было, ни слова более не было сказано на эту тему, хотя, по-видимому, она занимала всех, не исключая двух юных Плорнишей, уписывавших свои порции хлеба с маслом с таким видом, точно эта операция была совершенно излишней, так как каждую минуту мог явиться самый скверный человек и съесть их. Мало-помалу, однако, мистер Батист немножко развеселился, но все-таки не покидал места за дверью у окна, хотя обыкновенно сидел не здесь. Как только раздавался звонок, он вздрагивал и украдкой заглядывал в лавку, придерживая в руках конец занавески, закрывавшей его лицо; очевидно, он отнюдь не был уверен, что человек, которого он боялся, не выследил его, несмотря на все обходы и повороты, с ловкостью страшной ищейки.

Двое или трое покупателей, заглядывавших в разное время в лавку, поддерживали его в этом настроении и возбуждали внимание остальных. Кончили пить чай, дети улеглись в постель, и миссис Плорниш собиралась попросить отца спеть им песенку про Хлою, когда снова зазвонил колокольчик и вошел мистер Кленнэм.