Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 60 страниц)

Оставшись один, Кленнэм почувствовал, что все прежние подозрения и сомнения насчет отношений его матери к Крошке Доррит вернулись к нему. Все они разом всплыли в его уме, перепутываясь с деловыми расчетами, которыми он продолжал заниматься механически, как вдруг тень, упавшая на бумаги, заставила его поднять голову. Причиной этого явления оказался мистер Панкс. Со шляпой на затылке, точно его жесткие, как проволока, волосы подняли ее, как на пружинах, и сдвинули назад, с инквизиторским взглядом черных бисеринок-глаз, засунув пальцы правой руки в рот для обгрызания ногтей, а левую держа наготове в кармане, мистер Панкс бросал тень на бумаги Кленнэма через стеклянную дверь.

Мистер Панкс осведомился вопросительным движением головы, можно ли войти. Кленнэм ответил утвердительным кивком. Мистер Панкс вплыл в комнату, пролавировал к столу, стал на якорь, ухватившись руками за конторку, и начал разговор с того, что запыхтел и фыркнул.

– Тетка мистера Финчинга успокоилась, надеюсь? – спросил Кленнэм.

– Совершенно, сэр, – сказал Панкс.

– Я имел несчастье возбудить сильнейшую ненависть этой леди, – заметил Кленнэм. – Вы не знаете почему?

– А она знает почему? – ответил Панкс.

– Не думаю.

– Я тоже не думаю, – сказал Панкс.

Он вытащил записную книжку, открыл ее, закрыл, сунул в шляпу, которую поставил подле себя на столе, заглянул в шляпу – все это с самым глубокомысленным видом.

– Мистер Кленнэм, – начал он, – я желал бы получить справку, сэр.

– Насчет фирмы? – спросил Кленнэм.

– Нет, – сказал Панкс.

– В таком случае о чем же, мистер Панкс? То есть, если вы желаете получить справку от меня.

– Да, сэр, да, от вас, – сказал Панкс, – если только вы согласитесь дать мне ее. А, Б, В, Г, Д, Да, Де, Ди, До. Алфавитный порядок Доррит. Эта самая фамилия, сэр.

Мистер Панкс снова издал свой характерный звук и принялся за ногти правой руки. Артур пытливо посмотрел на него; он ответил таким же взглядом.

– Я не понимаю вас, мистер Панкс.

– Это фамилия, насчет которой мне нужна справка.

– Что же вы хотите знать о ней?

– Все, что вы можете и захотите сказать мне. – Этот краткий конспект желаний был высказан мистером Панксом не без тяжелой работы его паровика.

– Ваше посещение несколько удивляет меня, мистер Панкс. Я нахожу довольно необычайным ваше требование.

– Пусть оно будет вполне необычайным, – возразил Панкс. – Оно может выходить из сферы обычных явлений и все-таки оставаться делом. Короче говоря, у меня есть дело. Я деловой человек. Для какого еще дела живу я на этом свете, как не для того, чтобы делать дело?

У Кленнэма снова мелькнуло подозрение, что этот сухой и черствый человек говорит несерьезно. Он пристально взглянул ему в лицо. Оно было такое же небритое и грязное, как всегда, такое же подвижное и оживленное, но Кленнэм не заметил в нем ничего похожего на скрытую насмешку, которая послышалась ему в голосе Панкса.

– А теперь, чтобы не было недоразумений, – продолжал Панкс, – скажу, что это дело не моего хозяина.

– Вы называете своим хозяином мистера Кесби?

Панкс кивнул.

– Мой хозяин. Возьмите такой случай. Положим, я слышу у моего хозяина фамилию, фамилию молодой особы, которой мистер Кленнэм желает помочь. Положим, о ней сказал моему хозяину Плорниш из подворья. Положим, я иду к Плорнишу. Положим, спрашиваю у Плорниша с деловой целью. Положим, Плорниш, хоть и задолжал за шесть недель, не желает отвечать. Положим, миссис Плорниш не желает отвечать. Положим, оба направляют меня к мистеру Кленнэму. Представьте себе такой случай.

– Ну?

– Ну, сэр, положим, я иду к нему. Положим, я пришел.

Сказав это, деловой Панкс, с волосами торчком, отдуваясь и пыхтя, отступил на шаг (на языке буксирных пароходов – дал задний ход), как будто для того, чтобы показать весь свой грязный корпус, затем снова приблизился, заглянув своими быстрыми глазами в шляпу с записной книжкой, потом в лицо Кленнэму.

– Мистер Панкс, не желая вмешиваться в ваши тайны, я хотел бы, однако, объясниться с вами по возможности откровенно. Позвольте мне предложить вам два вопроса. Во-первых…

– Отлично, – перебил Панкс, выставив вперед указательный палец с обгрызанным ногтем. – Знаю: «Какая у вас цель?»

– Именно.

– Цель, – сказал Панкс, – хорошая. Ничего общего с моим хозяином; нельзя объяснять теперь, было бы просто смешно, но цель хорошая. На пользу молодой особы по фамилии Доррит, – прибавил Панкс, снова выставляя указательный палец в виде предостережения. – Допустите, что цель хорошая!

– Во-вторых и последних, что именно вы желаете знать?

Мистер Панкс выудил свою записную книжку из шляпы, сунул в карман, тщательно застегнул сюртук, все время глядя прямо в глаза Кленнэму, и ответил, подумав и фыркнув:

– Мне нужны дополнительные сведения всякого рода.

Кленнэм не мог удержаться от улыбки, глядя, как буксирный пароходик, столь полезный для неповоротливого корабля, наблюдал, следил за ним, точно поджидая случая вырваться и утащить все, что ему нужно, прежде чем он успеет оправиться с его маневрами. Впрочем, в ожидании Панкса было что-то особенное, наводившее его на странные мысли. После продолжительного размышления он решил сообщить мистеру Панксу все, что было известно ему самому, так как не сомневался, что мистер Панкс во всяком случае получит требуемые справки, если не от него, то каким-нибудь другим путем.

Итак, напомнив мистеру Панксу, что, по его собственным словам, хозяин не причастен к этому делу, а намерения его, Панкса, хорошие (два заявления, которые этот холодный человек подтвердил с величайшим жаром), он сообщил, что происхождение и прежнее место жительства Доррит ему неизвестны, что в настоящее время семья состоит из пяти человек, а именно: двух братьев, холостого и вдовца с тремя детьми. Далее он рассказал мистеру Панксу все, что мог узнать о возрасте каждого члена семьи и о настоящем положении Отца Маршалси. Все это мистер Панкс выслушал с величайшим вниманием и интересом, пыхтя и фыркая все громогласнее и громогласнее и, по-видимому, находя особенное удовольствие в наиболее печальных подробностях рассказа. Сообщение же о долговременном заключении Доррита привело его прямо в восторг.

– В заключение, мистер Панкс, – сказал Артур, – я могу прибавить только одно. У меня есть причины независимо от всяких личных соображений, говорить как можно меньше о семействе Доррит, особенно в доме моей матери, – мистер Панкс кивнул, – и разузнавать о нем как можно больше. Такой до мозга костей деловой человек, как вы…

Мистер Панкс неожиданно фыркнул с необычайной энергией.

– Что с вами?

– Ничего, – сказал Панкс.

– Такой до мозга костей деловой человек, как вы, вполне понимает, что такое честный договор. Я хочу заключить с вами честный договор: просить вас сообщать мне все, что удастся узнать о семействе Доррит, так же как я сообщил вам все, что известно мне. Конечно, вы будете не особенно лестного мнения о моих деловых способностях, видя, что я не поставил этих условий раньше, но я предпочитаю сделать из этого вопрос чести. Я видел столько дел, основанных на принципе выгоды, что, сказать вам правду, мистер Панкс, немного устал от них.

Панкс засмеялся.

– Договор заключен, сэр, – сказал он. – Я исполню его в точности!

После этого он постоял немного, глядя на Кленнэма и обгрызая все десять ногтей разом: очевидно, обдумывал свои слова и старался запечатлеть их в собственной памяти.

– Отлично, – сказал он наконец, – и позвольте проститься с вами, так как сегодня день уплаты за квартиры в подворье. Кстати, изувеченный иностранец с костылем.

– А, а! Вы, я вижу, допускаете иногда поручителей.

– Когда они могут уплатить сэр, – возразил Панкс. – Берите все, что можете взять, и не выпускайте из рук того, чего из вас не могут извлечь. Вот вся суть дела. Изувеченный иностранец с костылем желает занять комнату на чердаке в подворье. Подходящий он человек?

– Я за него ручаюсь, – ответил Кленнэм.

– Этого достаточно, – сказал Панкс, делая отметку в своей записной книжке. – Мои отношения к подворью «Разбитые сердца» очень просты. Я должен исполнить свое обязательство. «Платите или отвечайте вашей собственностью!» – вот девиз подворья. Изувеченный иностранец с костылем уверяет, будто вы прислали его сюда, но он мог бы точно так же уверять, будто его прислал Великий Могол [43]43
  Представитель династии правителей в так называемой Могольской империи в 1526–1858 гг. (Индия); в 1858 г. упразднена, и Индия перешла под прямое управление английской короны.


[Закрыть]. Кажется, он был в госпитале?

– Да, вследствие несчастного случая. Он только что выписался.

– Меня уверяли, сэр, будто помещать человека в госпиталь – значит доводить его до нищенской сумы, – сказал Панкс и снова произвел свой замечательный звук.

– Меня тоже уверяли, – холодно ответил Кленнэм.

Мистер Панкс, приготовившийся тем временем к отплытию, моментально развел пары и, не теряя времени на церемонии, пропыхтел вниз по лестнице и очутился в подворье «Разбитые сердца» с такой быстротой, что, казалось, не успел еще выйти из комнаты, как уже пропал из виду.

В течение остальной части дня подворье «Разбитые сердца» находилось в смятении и ужасе. Свирепый Панкс крейсировал по всем направлениям, набрасываясь на жильцов, требуя уплаты, угрожая исполнительными листами, изгоняя неплательщиков, распространяя страх и ужас. Толпы народа, повинуясь какому-то роковому влечению, подкрадывались к дому, где он, по слухам, находился, ловили обрывки его разговоров с жильцами и часто, услыхав, что он сходит по лестнице, не успевали разбежаться, так что он ловил их на месте, требовал плату и пригвождал к месту в ужасе и смятении. В течение всей остальной части дня по всему подворью только и раздавалось: «Да что это значит? Да что вы выдумали?» – мистера Панкса. Мистер Панкс слышать не хотел об извинениях, слышать не хотел об отговорках, слышать не хотел об отсрочках, требовал деньги на стол без всяких разговоров. Пыхтя, отдуваясь, кидаясь во все стороны, он взвихрил и, наконец, совершенно замутил тихие воды подворья. Спустя два часа после того как он исчез на горизонте, поднявшись на вершину лестницы, они все еще волновались.

В этот вечер группы жильцов подворья «Разбитые сердца», собиравшиеся в излюбленных уголках, единодушно решили, что мистер Панкс – человек черствый и поладить с ним трудно.

– Весьма прискорбно, – говорили они, – что джентльмен, подобный мистеру Кесби, уступил ему ренту с подворья, очевидно не зная, что это за птица, потому что если бы джентльмен с такими волосами и глазами получал свою ренту в свои собственные руки, сударыня, то уж, конечно, не было бы такого беспокойства и сквалыжничества, и все бы пошло иначе.

В тот же вечер, в тот же час и в ту же минуту патриарх, который незадолго до начала суматохи проследовал по подворью, сияя благодушием и стараясь возбудить доверие к своей блестящей лысине и шелковым кудрям, в тот же час и в ту же минуту, когда высказывались вышеприведенные мнения, этот перворазрядный тысячепушечный жулик грузно колыхался в маленьком доке своего истомленного усталостью буксира и говорил, поигрывая большими пальцами:

– Очень плохой день, Панкс, очень плохой день. Мне кажется, сэр, – и я должен настойчиво указать вам на это, – что вы должны были принести гораздо больше денег, гораздо больше денег.

Глава XXIV. Предсказание судьбы

В тот же вечер мистер Плорниш явился с визитом к Крошке Доррит и дал понять, что ему нужно переговорить с ней по секрету. Его покашливания и намеки были так выразительны, что их не заметил отец ее, который мог бы служить живой иллюстрацией поговорки: «Самые слепые люди те, что не хотят видеть». Они переговорили на лестнице, за дверью.

– К нам сегодня заходила леди, мисс Доррит, – промычал Плорниш, – а с ней другая, как есть старая колдунья. Кажется, вот-вот голову оторвет человеку!

Кроткий Плорниш, очевидно, находился под впечатлением, произведенным на него теткой мистера Финчинга, и не мог от него отделаться.

– Потому что, – прибавил он в виде извинения, – эта дама просто уксус, ей-богу!

Наконец с большим усилием он оставил эту тему и сообщил:

– Тут, впрочем, она ни при чем. Другая леди – дочь мистера Кесби, а если мистер Кесби не богатеет, то не по вине Панкса. Панкс – тот действует, по-настоящему действует, лихо действует.

Мистер Плорниш по обыкновению выражался убедительно, но неясно.

– А пришла она вот с чем: сказать, что если мисс Доррит пожелает отправиться по этому адресу – здесь показано, где дом мистера Кесби, и у Панкса там контора, и в ней он действует, ух как действует, – то она рада будет доставить ей работу. Она старинный и преданный друг – так она сама сказала – мистера Кленнэма и надеется, что будет полезным другом его другу. Это все ее слова. Она хотела бы знать, может ли мисс Доррит прийти завтра утром, а я сказал, что повидаюсь с вами, мисс, и спрошу, и зайду к ней сегодня же скажу, будете ли вы завтра, или, если вам завтра нельзя, то когда будете.

– Я могу зайти завтра, благодарствуйте, – сказала Крошка Доррит. – Это очень любезно с вашей стороны, вы всегда так любезны.

Мистер Плорниш, скромно отрицая свои заслуги, отворил дверь перед Крошкой Доррит и последовал за ней, так явно подчеркивая всей своей фигурой, будто он и не думал оставлять комнату, что отец мог бы заметить это, если бы даже ничего не подозревал. Как бы то ни было, он в своем блаженном неведении ничего не заметил. После непродолжительного разговора Плорниш откланялся и ушел, обойдя предварительно тюрьму и заглянув в кегельбан со сложным чувством бывшего жильца, у которого есть особенные причины думать, что ему придется, чего доброго, снова занять здесь квартиру.

Рано утром Крошка Доррит, оставив Мэгги в качестве домоправительницы, отправилась в шатер патриарха. Она пошла через Железный мост, хотя за это удовольствие пришлось заплатить пенни, и на мосту несколько замедлила шаги. Было без пяти минут восемь, когда она взялась за молоток, находившийся как раз на такой высоте, до которой она могла достать рукой.

Она подала карточку миссис Финчинг молодой женщине, отворившей дверь, и та объявила, что «мисс Флора» (вернувшись под родительскую кровлю, Флора приняла свое прежнее наименование) еще не выходила из спальни, но пригласила ее войти в приемную мисс Флоры. Она вошла в приемную мисс Флоры и увидела там стол, накрытый для завтрака на два прибора; третий стоял на подносе. Молодая женщина исчезла на минуту, затем вернулась и предложила ей снять шляпку, расположиться у камина и быть как дома. Но Крошка Доррит, застенчивая и не привыкшая быть как дома при подобных обстоятельствах, не знала, как это сделать, и когда полчаса спустя Флора влетела в комнату, она все еще сидела у двери в шляпке.

Флора так сожалела, что заставила ее дожидаться. И – боже мой! – зачем же она сидит у двери, вместо того чтобы греться у камина и читать газеты, неужели эта нелепая девушка не передала ее просьбы, и как это она все время сидит в шляпке, ради бога, позвольте Флоре ее снять. Исполнив это добродушнейшим образом, Флора была так поражена лицом, оказавшимся под шляпкой, что нежно погладила его руками и воскликнула:

– Ах какая милая Крошка!

Все это произошло в одно мгновение. Крошка Доррит не успела еще оценить любезность Флоры, как та ринулась к столу, засуетилась и затараторила:

– Ужасно жалею, что я так поздно встала именно сегодня, мне так хотелось вас встретить и сказать вам, что всякий, кто интересует Артура Кленнэма, интересует меня и что я ужасно вам рада, а вместо того меня не разбудили, и вот я проспала, и не знаю, любите ли вы холодную дичь и вареную ветчину, так как ее многие не любят.

Крошка Доррит поблагодарила и робко заметила, что она обыкновенно ничего, кроме чая и хлеба с маслом…

– О, пустяки, милое дитя, и слышать не хочу об этом, – перебила Флора, хватаясь за чайник и зажмурившись, когда пар от кипящей воды обжег ей лицо, – я считаю вас своей гостьей и другом, если вы позволите мне эту вольность, и я стыдилась бы относиться к вам иначе, тем более что Артур Кленнэм отзывался о вас в таких выражениях… Вы устали, милочка?

– Нет, сударыня.

– Как вы побледнели, это оттого, что вы так много прошли до завтрака, вы, верно, далеко живете, следовало бы приехать… что бы такого вам дать, дорогая?

– Нет, я совершенно здорова, сударыня. Благодарю вас, но я совершенно здорова.

– Пейте же чай, пожалуйста, – сказала Флора, – и вот возьмите крылышко и кусочек ветчины и, пожалуйста, не дожидайтесь меня, потому что я всегда отношу этот поднос тетке мистера Финчинга, которая завтракает в постели… прелестная старушка и очень умная… портрет мистера Финчинга за дверью очень похож, хотя лоб слишком велик, а мраморных колонн и балюстрады и гор никогда не было, и они не относятся к винной торговле… превосходный человек, но совсем в другом роде.

Крошка Доррит взглянула на портрет, с трудом улавливая смысл комментариев Флоры.

– Мистер Финчинг был такой преданный муж, что решительно не мог расставаться со мной, – продолжала Флора, – хотя, конечно, я не могу сказать, долго ли бы это тянулось, потому что он умер вскоре после свадьбы; прекрасный человек, но не романтический, проза, а не поэзия.

Крошка Доррит снова взглянула на портрет. Художник изобразил его с таким лбом, до которого, с точки зрения умственных способностей, было бы далеко самому Шекспиру.

– Поэзия… – продолжала Флора, хлопотливо собирая завтрак для тетки мистера Финчинга. – Как я откровенно сказала мистеру Финчингу, когда он делал предложение; вы не поверите, он делал его семь раз – раз в карете, раз на лодке, раз в церкви, раз на осле в Танбридж-Уэллсе, а остальные на коленях… поэзия улетела с молодыми годами Артура Кленнэма, наши родители разлучили нас, и мы окаменели, и воцарилась суровая проза, мистер Финчинг сказал, что он знает об этом и даже предпочитает такое положение вещей, и слово было сказано, и жребий брошен, что делать, милочка, такова жизнь, она не ломает нас, а сгибает. Пожалуйста, кушайте на здоровье, пока я отнесу поднос.

Она исчезла, предоставив Крошке Доррит обдумывать ее бессвязные речи. Вскоре она вернулась и наконец сама принялась за завтрак, не переставая говорить.

– Видите ли, милочка, – сказала Флора, вливая себе в чай ложки две какой-то темной жидкости с запахом спирта, – я должна исполнять предписания моего врача, хотя запах вовсе не приятный, но я никогда не могла оправиться после удара, полученного в молодости, когда я так плакала в той комнате вследствие разлуки с Кленнэмом. Вы давно его знаете?

Поняв, что этот вопрос обращен к ней – для чего потребовалось время, так как она не поспевала за быстрым полетом мыслей своей новой покровительницы, – Крошка Доррит ответила, что знает Кленнэма со времени его возвращения в Англию.

– Конечно, вы не могли знать его раньше, если только не жили в Китае или не вели с ним переписки; то и другое, впрочем, кажется мне невероятным, – ответила Флора, – так как путешественники обыкновенно приобретают такой вид, словно они сделаны из красного дерева, а вы вовсе не такая… Переписываться? О чем же, разве о чае? Так вы познакомились с ним у его матери? Очень умная и твердая женщина, но ужасно суровая: ей следовало бы быть матерью Железной Маски [44]44
  Прозвище узника, заточенного в 1698 г. в парижскую тюрьму Бастилию и умершего там в 1703 г. Его лицо всегда закрывала железная маска, имя его осталось неизвестным. А. С. Пушкин упоминает о нем в статье «Железная Маска».


[Закрыть].

– Миссис Кленнэм была очень любезна со мной, – сказала Крошка Доррит.

– В самом деле? Конечно, я рада слышать об этом, так как она мать Артура и мне приятно иметь о ней лучшее мнение, чем я имела раньше, хотя я не могу представить себе, что она думает обо мне, когда я бываю у нее, и она сидит и сверкает на меня глазами, точно сама Судьба в больничном кресле. (Нелепое сравнение, конечно: больная женщина, чем же она виновата?)

– Где же моя работа, сударыня? – спросила Крошка Доррит, робко осматриваясь. – Можно мне приняться за нее?

– О трудолюбивая маленькая фея, – возразила Флора, вливая в другую чашку чая новую порцию снадобья, предписанного врачом, – торопиться совершенно нет надобности, лучше познакомимся поближе и потолкуем о нашем взаимном друге… слишком холодное выражение для меня, а впрочем, вполне приличное выражение, наш взаимный друг, чем терзать себя различными формальностями и напоминать того спартанского мальчика, которого грызла лисица [45]45
  Герой греческой легенды о мальчике, который украл лисицу и спрятал ее под свою одежду; несмотря на то что лисица грызла его внутренности, он не издал ни одного стона и не признался в своем поступке.


[Закрыть]; вы, надеюсь, извините, что я упоминаю о нем, потому что из всех несносных мальчишек, которые вечно лезут и всем надоедают, этот мальчик самый несносный.

Крошка Доррит, очень бледная, снова уселась слушать и спросила:

– Нельзя ли мне все-таки приняться за работу? Я могу работать и слушать – если можно.

Она так очевидно томилась без работы, что Флора достала ей корзинку с носовыми платками и сказала:

– Ну, как хотите, милочка.

Крошка Доррит радостно поставила ее подле себя, достала из кармана рабочий мешочек, вдела нитку в иглу и принялась подрубать платки.

– Какие у вас проворные пальцы, – заметила Флора, – но вы действительно совсем здоровы?

– О да, правда!

Флора поставила ноги на каминную решетку и начала самое романтическое повествование. Она содрогалась в подходящих местах, трясла головой, вздыхала необыкновенно выразительно, поводила бровями и время от времени (впрочем, не особенно часто) поглядывала на спокойное лицо, наклонившееся над работой.

– Вы должны знать, милочка, – говорила Флора, – да вы, наверно, уже знаете – не только потому, что я уже высказала, но и потому, что на моем лице, как это говорится, выжжено огненными буквами, – что до знакомства с мистером Финчингом я была невестой Артура Кленнэма (мистер Кленнэм – в обществе, где необходимо соблюдение приличий, а здесь – просто Артур), мы были всем друг для друга, это было утро жизни, это было блаженство, это был безумный восторг, это было все, что угодно, в этом роде в высшей степени, но разлука превратила нас в камень, и в таком виде Артур отправился в Китай, а я сделалась окаменелой невестой покойного мистера Финчинга.

Флора произнесла эти слова гробовым голосом, но с истинным наслаждением.

– Не пытаюсь изобразить, – продолжала Флора, – волнение того утра, когда все было камень внутри и тетка мистера Финчинга следовала за нами в наемной карете, которая, очевидно, нуждалась в ремонте, иначе никогда бы не сломалась за две улицы до дома, так что тетку мистера Финчинга пришлось нести в плетеном кресле; достаточно сказать, что мрачное подобие завтрака было сервировано в нижней столовой, а папа объелся маринованной лососиной до того, что был болен несколько недель, а мистер Финчинг и я предприняли свадебную поездку в Кале, где толпа на пристани совсем затискала нас и даже разлучила, хотя не навеки, что случилось позднее.

Окаменелая невеста наскоро перевела дух и продолжила свой бессвязный рассказ:

– Наброшу покров на эту тусклую жизнь; мистер Финчинг был в хорошем настроении духа, у него был отличный аппетит, он был доволен кухней, находил вина слабыми, но вкусными, и все шло хорошо; мы вернулись, поселились по соседству с номером тридцатым на Гослинг-стрит у Лондонских доков, и прежде чем мы успели уличить горничную в продаже перьев из запасной перины, мистер Финчинг воспарил в иной мир на крыльях подагры.

Неутешная вдова взглянула на портрет, покачала головой и отерла слезы:

– Я чту память мистера Финчинга как почтенного человека и самого снисходительного из супругов. Стоило мне только вспомнить о спарже, и она моментально появлялась, или только намекнуть на какое-нибудь тонкое вино, и оно появлялось как по мановению волшебного жезла, это было не блаженство, нет, это было блаженное спокойствие. А потом я вернулась к папе, и жила если не счастливой, то спокойной жизнью, как вдруг однажды папа приходит ко мне и говорит, что Артур Кленнэм дожидается внизу; я бросилась вниз – и не спрашивайте, каким я его нашла, только убедилась, что он не женился и не изменился!

Мрачная тайна, в которую облеклась Флора при этих словах, остановила бы всякие пальцы, кроме проворных пальчиков, работавших над платками. Они двигались без перерыва, и внимательное личико, наклонившееся над ними, следило за шитьем.

– Не спрашивайте, – продолжила Флора, – люблю ли я его и любит ли он меня, и чем это кончится, и когда за нами следят зоркие глаза, и, может быть, нам придется исчахнуть в разлуке, может быть, не суждено соединиться… ни слова, ни звука, ни взгляда: они могут выдать нас! Нужно быть немым как могила, не удивляйтесь же, если я буду казаться иногда холодной или Артур покажется холодным, есть роковые причины для этого. Довольно, молчание!

Все это Флора высказала с таким страстным неистовством, точно сама верила своим словам. Впрочем, она и действительно верила всему, что напускала на себя.

– Молчание! – повторила Флора. – Теперь я сказала вам все, я доверилась вам. Молчание ради Артура, а я всегда буду вашим другом, милое дитя, и именем Артура прошу вас положиться на меня.

Проворные пальчики отложили работу, и маленькая фигурка поднялась и поцеловала ей руку.

– Как вы похолодели, – сказала Флора, возвращаясь к своей обычной добродушной манере и сильно выигрывая от этого. – Не работайте сегодня, я уверена, что вы нездоровы, я уверена, что вы слишком слабы.

– Я только немножко взволнована вашей добротой и добротой мистера Кленнэма, рекомендовавшего меня той, которую он знал и любил так долго.

– Право, милочка, – сказала Флора, имевшая решительную склонность быть правдивой, когда успевала обдумать свои слова, – пока оставим этот вопрос, и лучше вам отдохнуть немножко.

– У меня всегда было довольно силы, чтобы работать, и я сейчас справлюсь, – возразила Крошка Доррит со слабой улыбкой. – Я только взволнована вашим участием, вот и все. Если бы мне посидеть минутку у окна, я бы сейчас же почувствовала себя лучше.

Флора отворила окно, усадив подле него Крошку Доррит, и благоразумно удалилась на свое прежнее место. День был ветреный, и лицо Крошки Доррит скоро оживилось под влиянием свежего воздуха. Через несколько минут она вернулась к своей корзинке, и ее проворные пальцы забегали так же проворно, как всегда.

Спокойно продолжая свою работу, она спросила у Флоры, сообщил ли ей мистер Кленнэм, где она живет. Получив отрицательный ответ, она сказала, что понимает его деликатность, но чувствует, что он одобрит ее, если она расскажет свою тайну Флоре, и поэтому просит позволения рассказать. Получив позволение, она рассказала в немногих словах историю своей жизни, едва упоминая о себе, распространившись в горячих похвалах отцу, и Флора отнеслась ко всему с участием и нежностью, в которых не было ничего напускного и бессвязного. Когда наступил час обеда, Флора взяла под руку свою новую подругу, повела вниз и представила отцу и мистеру Панксу, которые уже сидели в столовой, (тетка мистера Финчинга обедала на этот раз в своей комнате.) Эти джентльмены встретили ее соответственно своим характерам. Патриарх с благочестивым видом, как будто оказывал неоценимую услугу, заметил, что он рад ее видеть, а мистер Панкс фыркнул в знак приветствия.

В присутствии этих новых лиц она во всяком случае чувствовала себя неловко, тем более что Флора заставила ее съесть лучшие блюда и выпить стакан вина, но ее смущение еще усилилось по милости мистера Панкса. Сначала поведение этого господина внушило ей мысль, не художник ли он, набрасывающий эскизы для картины: так пристально смотрел он на нее и так часто заглядывал в свою записную книжку, но так как он не делал эскиза и толковал исключительно о делах, у нее мелькнуло подозрение, что это один из кредиторов ее отца и в книжке у него записан долг. Его пыхтение выражало негодование и нетерпение, а громкое фырканье казалось требованием уплаты.

Но тут опять ее сбило с толку загадочное и нелепое поведение мистера Панкса. Она сидела одна за работой после обеда. Флора ушла полежать в соседнюю комнату, откуда немедленно распространился запах чего-то спиртного. Патриарх дремал в столовой, разинув свой филантропический рот и прикрыв его желтым носовым платком. В эту минуту затишья мистер Панкс появился перед ней, дружелюбно кивая.

– Скучновато, мисс Доррит? – спросил он вполголоса.

– Нет, благодарю вас, сэр, – ответила Крошка Доррит.

– За работой, как я вижу, – продолжил Панкс, пробираясь шаг за шагом в комнату. – Это что же такое, мисс Доррит?

– Носовые платки.

– В самом деле? – заметил Панкс. – Я и не знал. – И, не глядя на платки, но не спуская глаз с Крошки Доррит, прибавил: – Может быть, вам любопытно знать, кто я такой. Хотите – скажу? Я предсказатель судьбы.

Крошка Доррит теперь начала думать, что это помешанный.

– Я душой и телом принадлежу моему хозяину, – сказал Панкс, – вы видели моего хозяина за обедом. Но иногда я занимаюсь и другими делишками, частным образом, совершенно частным образом, мисс Доррит.

Крошка Доррит смотрела на него не без тревоги.

– Покажите-ка мне вашу ладонь, – продолжал Панкс, – мне хочется взглянуть на нее.

Она отложила на минутку работу и протянула ему руку с наперстком.

– Трудовая жизнь, э! – сказал Панкс ласково, дотронувшись до ее ладони своим коротким толстым пальцем. – Но для чего же мы и созданы? Ни для чего другого. Ага! – Он сделал вид, что рассматривает линии руки. – Что это за здание с решетками? Это общежитие. А кто это в сером халате и черной бархатной шапочке? Это отец. А кто это с кларнетом? Это дядя. А это кто в балетных туфельках? Это сестра. А это что за шалопай? Это брат. А кто заботится и думает о всех о них? Ага! Это вы, мисс Доррит.

Она вопросительно посмотрела на него и, встретившись взглядом с его глазами, подумала, что они смотрят гораздо добрее и ласковее, чем ей показалось за обедом. Но он тотчас же устремил их взор на ее ладонь, так что она не могла проверить свое впечатление.

– Теперь вот в чем вопрос, – продолжил Панкс, проводя своим неуклюжим пальцем по ее руке, – не я ли здесь притаился в уголке? Чего мне тут надо? Что за мной скрывается?

Он медленно довел палец до запястья, обвел им вокруг руки и повернул ее, как будто хотел посмотреть, что скрывается за ней.

– Что-нибудь неприятное? – спросила Крошка Доррит с улыбкой.

– Постойте, постойте, – сказал Панкс. – Как вы думаете – что?

– Об этом нужно у вас спросить. Я не умею предсказывать судьбу.

– Верно, – сказал Панкс. – Что же это такое? Вы узнаете об этом, мисс Доррит.

Тихонько выпустив руку, он провел пальцем по своим жестким волосам, отчего они поднялись дыбом, и медленно повторил:

– Запомните мои слова, мисс Доррит. Вы узнаете об этом.

Она не могла выразить своего удивления хотя бы по поводу того, что он знает о ней так много.

– Ага, вот оно что! – сказал Панкс, указывая на нее пальцем. – Мисс Доррит, не делайте этого никогда!

Она еще более удивилась, даже испугалась, и взглянула на него, ожидая объяснений.

– Не делайте этого, – повторил Панкс, с серьезным видом передразнивая ее удивленный взгляд и жесты. – Не делайте этого никогда, где бы и когда бы вы меня ни встретили. Я ничто. Не думайте обо мне. Не обращайте на меня внимания. Не замечайте меня. Согласны, мисс Доррит?