Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 60 страниц)

Глава XXXIII. Болезнь миссис Мердль

Покорившись неизбежной судьбе, примирившись, насколько она умела, с «этими Мигльсами» и подчинив свою философию этой программе, вероятность чего она уже предвидела в разговоре с Артуром, миссис Гоуэн милостиво согласилась не препятствовать браку своего сына. Возможно, что это счастливое решение было принято ею не только под влиянием материнских чувств, но и в силу соображений политического порядка, которых было три.

Первым могло быть то, что сын никогда не обнаруживал ни малейшего намерения спрашивать ее согласия и не выказывал недоверия к своей способности обойтись без такового; вторым – что пенсия, назначенная ей благодарным отечеством (и одним из Полипов), будет избавлена от маленьких сыновних набегов, если Генри женится на любимой и единственной дочери человека с весьма солидными средствами; третьим – что долги Генри, очевидно, будут уплачены тестем перед венцом. Если к этим трем благоразумным соображениям прибавить то обстоятельство, что миссис Гоуэн дала свое согласие, лишь только узнала о согласии мистера Мигльса, и что нежелание этого последнего было до сих пор единственным препятствием к браку, то будет весьма вероятным, что вдова покойного уполномоченного по пустяковым делам давно уже лелеяла эти мысли в своей мудрой голове.

Как бы то ни было, но для поддержания своего личного и фамильного достоинства среди друзей и знакомых она делала вид, что считает этот брак величайшим несчастьем, что вся эта история нанесла ей жестокий удар, что Генри совершенно околдован, что она долго боролась, но что же может сделать мать, и тому подобное. Она уже приглашала Артура Кленнэма в качестве приятеля Мигльсов засвидетельствовать справедливость этой басни, а теперь попыталась внушить то же убеждение самим Мигльсам. При первом же свидании с мистером Мигльсом она ухитрилась поставить себя в положение огорченной, но любящей матери, уступившей неотступным настояниям сына. С самой утонченной вежливостью и благовоспитанностью она сделала вид, будто она, а не мистер Мигльс, противилась этому браку и наконец уступила; будто с ее стороны, а не с его, была принесена жертва. Ту же фикцию, с той же учтивой ловкостью, она навязала и миссис Мигльс, совершенно так, как фокусник подсунул бы карту этой невинной леди. Когда же сын представил ей будущую невестку, она сказала, целуя ее: «Как это, милочка, вы ухитрились так околдовать моего Генри?», причем выронила две-три слезинки, скатившиеся по носу в виде белых душистых шариков пудры и явившиеся деликатным, но трогательным свидетельством жестоких внутренних страданий под маской наружного спокойствия.

Среди друзей миссис Гоуэн (которая гордилась тем, что сама принадлежит к обществу и поддерживает постоянную и тесную связь с этой могущественной державой) первое место занимала миссис Мердль. Правда, хэмптон-кортские жители, все без исключения, задирали носы перед Мердлями-выскочками, но тут же и опускали их перед Мердлями-богачами. В этом движении носов по двум противоположным направлениям они следовали примеру казначейства, адвокатуры, епископа и всей остальной клики.

Даровав вышеупомянутое милостивое согласие, миссис Гоуэн вознамерилась сделать визит миссис Мердль в надежде отвести душу. С этой целью она отправилась в город в одноконной карете, носившей в тот период английской истории непочтительное прозвище коробки из-под пилюль. Она принадлежала мелкому барышнику, который сам исправлял обязанности кучера и возил поденно или по часам почти всех старушек Хэмптон-корта, дворца; но в этом таборе с незапамятных времен установилась в качестве незыблемого правила этикета фикция, в силу которой коробка с лошадьми и кучером считалась частной собственностью того, кто нанимал ее в данную минуту, а барышник делал вид, что никогда не знал других хозяев. Так ведь и Полипы министерства околичностей, эти величайшие в мире барышники, притворяются, будто понятия не имеют о какой-нибудь сделке, кроме той, которой заняты в данную минуту.

Миссис Мердль была дома и сидела в своем малиновом с золотыми узорами гнездышке, подле попугая, который посматривал на нее со своей жердочки, склонив головку набок, точно принимал ее за другого великолепного попугая более крупной породы. Миссис Гоуэн предстала перед ними со своим любимым зеленым веером, который смягчал яркость ее румянца.

– Душа моя, – сказала миссис Гоуэн, слегка ударив веером по руке своей приятельницы после того, как они обменялись обычными вступительными фразами, – вы одна можете меня утешить. История с Генри, о которой я вам рассказывала, близится к развязке. Свадьба состоится в скором времени. Что вы на это скажете? Я сгораю от нетерпения услышать ваш отзыв, так как вы олицетворяете собой общество.

Миссис Мердль осмотрела свой бюст, на который обращались обыкновенно взоры общества, и, убедившись, что выставка Мердля и лондонских ювелиров в порядке, ответила:

– Дорогая моя, когда речь идет о мужчине, вступающем в брак, общество требует, чтобы он поправил этим браком свои средства. Общество требует, чтобы он получил выгоду от этого брака. Общество требует, чтобы он хорошо устроился благодаря этому браку. Если это условие не исполнено, общество не понимает, зачем ему понадобилось вступать в брак. Птица, успокойся!..

Дело в том, что попугай, следивший за их беседой с высоты своей жердочки с важным видом судьи (он и смахивал на судью в эту минуту), закончил эту тираду криком.

– Бывают случаи, – продолжила миссис Мердль, изящно согнув мизинец любимой руки и подчеркивая этим жестом свое замечание, – бывают случаи, когда мужчина немолод и некрасив, но богат и уже обладает солидным положением. Это другое дело. В таких случаях…

Миссис Мердль пожала белоснежными плечами и, приложив руку к своей выставке драгоценностей, слегка кашлянула, как будто хотела сказать: «Вот чего ищет мужчина в таких случаях!» Попугай снова крикнул, и она, взглянув на него в лорнет, сказала:

– Птица, да успокойся же!

– Но молодые люди, – продолжила миссис Мердль, – вы знаете, дорогая моя, кого я подразумеваю под молодыми людьми: сыновья лиц, принадлежащих к обществу, имеющие в виду карьеру, – должны более сообразоваться с требованиями общества в вопросе о браке и не выводить его из терпения своими глупостями… Конечно, все это так суетно, – прибавила миссис Мердль, откидываясь в свое гнездышко и снова приставляя к глазам лорнет, – не правда ли?

– Но тем не менее верно, – изрекла миссис Гоуэн поучительным тоном.

– Милочка, об этом и спорить нечего, – ответила миссис Мердль. – Общество высказалось на этот счет категорически. Если бы мы находились в первобытном состоянии, жили под сенью деревьев и пасли коров и овец вместо того, чтобы заниматься банкирскими счетами (это было бы восхитительно, дорогая моя, я рождена для сельской тишины), тогда – прекрасно, отлично. Но мы не живем под сенью деревьев и не пасем коров и овец. Я иногда из сил выбиваюсь, стараясь объяснить эту разницу Эдмунду Спарклеру.

Услыхав это имя, миссис Гоуэн выглянула из-за своего зеленого веера и возразила:

– Душа моя, вам известно жалкое положение страны, эти несчастные уступки Джона Полипа – следовательно, известно также, почему я бедна как…

– …церковная мышь, – с улыбкой подсказала миссис Мердль.

– Я имела в виду другую церковную личность, вошедшую в пословицу, – Иова [51]51
  Библейский персонаж, впавший в нищету из-за своего благочестия и терпения.


[Закрыть], – сказала миссис Гоуэн. – Впрочем, все равно. Итак, бесполезно было бы пытаться скрыть огромную разницу в положении наших сыновей. Я могу прибавить к этому, что Генри обладает талантом.

– Которым Эдмунд вовсе не обладает, – вставила миссис Мердль самым приятным тоном.

– И что этот талант в связи с разочарованиями, – продолжала миссис Гоуэн, – побудил его избрать карьеру… Ах, милочка, вы знаете какую! Имея в виду эту разницу положений, спрашивается, на какой партии могу я примириться?

Миссис Мердль до того погрузилась в созерцание своих рук (прекрасных рук, точно созданных для браслетов), что не сразу ответила. Выведенная, наконец, из задумчивости внезапно наступившим молчанием, она скрестила руки на груди и, взглянув с изумительным присутствием духа прямо в глаза своей подруге, спросила:

– Да-а? Ну и что же?

– То, дорогая моя, – сказала миссис Гоуэн не таким сладким тоном, как раньше, – что я была бы рада услышать ваше мнение об этом предмете.

Тут попугай, стоявший на одной ноге со времени своего последнего крика, разразился хохотом, принялся насмешливо приседать и в заключение снова выпрямился на одной ноге в ожидании ответа, согнув голову набок до того, что рисковал свихнуть шею.

– Спрашивать, сколько джентльмен берет за своей невестой, быть может, слишком корыстно, – сказала миссис Мердль, – но ведь и общество не совсем чуждо корысти. Не правда ли, дорогая?

– Насколько мне известно, – сказала миссис Гоуэн, – долги Генри будут уплачены…

– А много долгов? – спросила миссис Мердль, поглядывая в лорнет.

– Кажется, порядочно, – сказала миссис Гоуэн.

– Как водится, понятно, так и должно быть, – заметила миссис Мердль успокоительным тоном.

– Кроме того, отец будет выдавать им по триста фунтов в год или немного больше. А в Италии…

– Они едут в Италию? – перебила миссис Мердль.

– Для занятий Генри. Вам нечего спрашивать – зачем, милочка. Это ужасное искусство…

Правда, миссис Мердль поспешила пощадить чувства своей огорченной подруги. Она понимает. Не нужно говорить более.

– Вот и все! – сказала миссис Гоуэн, сокрушенно покачивая головой. – Вот и все, – повторила она, свертывая зеленый веер и похлопывая им себя по подбородку (который обещал вскоре сделаться двойным; пока его можно было назвать полуторным). – По смерти стариков они, вероятно, получат больше, но на каких условиях – не знаю. К тому же они могут прожить сто лет. Это именно такого сорта люди, дорогая моя.

Миссис Мердль, которая очень хорошо знала своего друга – общество, знала, что такое в обществе мать и что такое дочь, и как вершатся сделки, и как ловят и перебивают друг у друга хороших женихов, и какие при этом устраиваются подвохи и фокусы, – миссис Мердль подумала, что молодой человек заключил весьма недурную сделку. Но, зная, чего от нее ожидают, и уразумев истинную сущность фикции, которую ей преподносили, она деликатно приняла ее в свои руки и покрыла требуемым количеством лака.

– Так это все, дорогая моя? – сказала она с сочувственным вздохом. – Так-так. Во всяком случае, это не ваша вина. Вам не в чем упрекнуть себя. Вы должны вооружиться мужеством, которым так славитесь, и примириться с судьбой.

– Семья этой девушки, – заметила миссис Гоуэн, – разумеется, напрягала все свои силы, чтобы поймать в свои сети Генри.

– Понятное дело, милочка, – сказала миссис Мердль.

– Я пыталась бороться против этого, но все было напрасно. Все мои усилия кончились неудачей. Теперь скажите откровенно, душа моя, права ли я была, согласившись наконец, хотя и с крайним отвращением, на этот неравный брак, или выказала непростительную слабость?

В ответ на этот прямой вопрос миссис Мердль поспешила уверить миссис Гоуэн (тоном признанной жрицы общества), что ее образ действий заслуживает величайшей похвалы, а ее положение – величайшего сочувствия, что она избрала наиболее достойный исход и вышла очищенной из горнила испытаний. И миссис Гоуэн, которая, разумеется, отлично видела прорехи в своей мантии и знала, что миссис Мердль отлично увидит их, тем не менее продолжала кутаться в нее с невыразимой важностью и самодовольством.

Беседа происходила около четырех или пяти часов пополудни, когда Харли-стрит и Кавендиш-сквер оглашаются неумолчным грохотом экипажей и дверных молотков. В ту самую минуту, когда она достигла упомянутого пункта, мистер Мердль вернулся домой после дневных трудов, имевших целью все возрастающее прославление британского имени во всех концах цивилизованного мира, способного оценить коммерческие предприятия мирового размаха и гигантские комбинации творческого ума и капитала. Хотя никто не знал в точности, в чем, собственно, заключаются предприятия мистера Мердля (знали только, что он фабрикует деньги), но именно этими терминами характеризовалась его деятельность во всех торжественных случаях и такова была новая вежливая редакция притчи о верблюде и игольном ушке, принятая всеми без споров.

Для человека, вершившего такие великие дела, мистер Мердль выглядел довольно вульгарным господином, как будто в суете своих обширных торговых сделок он поменялся головой с каким-нибудь более низким по своему умственному уровню человеком. Он забрел к дамам случайно, слоняясь по дому, невидимому без всякой определенной цели, кроме стремления укрыться от глаз главного дворецкого.

– Виноват, – сказал он, останавливаясь в смущении, – я думал, что здесь нет никого, кроме попугая.

Но миссис Мердль предложила ему войти, а миссис Гоуэн заметила, что ей пора, и встала, собираясь уезжать. Ввиду этого он вошел и остановился у окна, подальше, скрестив руки под неудобными манжетами и уцепившись одной за другую так крепко, как будто старался заключить самого себя под стражу. Затем он немедленно впал в забытье, от которого пробудил его только голос жены, раздавшийся с оттоманки четверть часа спустя.

– А, что? – сказал мистер Мердль, оборачиваясь к ней. – Что такое?

– Что такое? – повторила миссис Мердль. – Вы, кажется, пропустили мимо ушей все, на что я жаловалась.

– Вы жаловались, миссис Мердль? – спросил мистер Мердль. – Я не знал, что вы расстроены. Что же вас расстроило?

– Вы меня расстроили, – ответила миссис Мердль.

– О, я вас расстроил! – сказал мистер Мердль. – Что же я такое… Как же я… Чем же я мог расстроить вас, миссис Мердль?

В своем рассеянном, не от мира сего состоянии он не сразу нашел подходящее выражение.

В виде слабой попытки убедить себя, что он хозяин дома, мистер Мердль заключил свою речь, подставив указательный палец попугаю, который не преминул выразить свое мнение об этом предмете, вонзив в него клюв.

– Вы сказали, миссис Мердль, – продолжил он, засунув в рот укушенный палец, – что я расстроил вас.

– Довольно того, что я должна повторять это дважды, – сказала миссис Мердль. – Я могла бы с таким же успехом обращаться к стене, с большим успехом – к попугаю. Он по крайней мере хоть крикнул бы в ответ.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я кричал, миссис Мердль, – сказал мистер Мердль, опускаясь на стул.

– Право, не знаю, – ответила миссис Мердль. – Пожалуй, хоть кричите, только не будьте таким угрюмым и рассеянным. По крайней мере, тогда будет видно, что вы замечаете то, что происходит вокруг вас.

– Можно кричать и все-таки не замечать, что происходит вокруг вас, – угрюмо проговорил мистер Мердль.

– И можно быть упрямым, как вы теперь, и все-таки не кричать, – возразила миссис Мердль. – Совершенно верно. Если вы хотите знать, чем я расстроена, так вот я растолкую вам коротко и ясно: вы не должны являться в общество, пока к нему не приспособитесь.

Мистер Мердль, засунув пальцы в остатки своих волос так неистово, что, казалось, сам себя поднял со стула, вскочил и завопил:

– Как, во имя всех адских сил, миссис Мердль, да кто же делает для общества больше, чем я? Взгляните на эту квартиру, миссис Мердль! Взгляните на эту обстановку, миссис Мердль! Взгляните в зеркало, полюбуйтесь на самое себя, миссис Мердль! Известно вам, каких денег все это стоит и для кого все это добывалось? И вы говорите, что я не должен являться в общество?! Я, осыпающий его золотым дождем! Я, который работает как ломовая лошадь у… у… у… можно сказать, у насоса с деньгами, накачивая их для этого ненасытного общества денно и нощно!

– Пожалуйста, не горячитесь, мистер Мердль.

– Не горячиться? – воскликнул мистер Мердль. – Да вы меня доведете до исступления! Вы не знаете и половины того, что я делаю ради общества. Вы не знаете, какие жертвы я приношу для него.

– Я знаю, – ответила миссис Мердль, – что в нашем доме собирается цвет нации. Я знаю, что вы вращаетесь в лучшем кругу общества, и, кажется, я знаю (да, не напуская на себя лицемерной скромности, могу сказать, что знаю), кому вы этим обязаны, мистер Мердль.

– Миссис Мердль, – произнес этот джентльмен, вытирая свое красно-бурое лицо, – я знаю это не хуже вас. Если бы вы не были украшением общества, а я благодетелем общества, мы бы никогда не сошлись. Под благодетелем я подразумеваю человека, который не жалеет денег, чтобы доставить обществу все, что есть лучшего, по части еды, питья или для увеселения взоров. Но говорить мне, что я не гожусь для общества, после всего, что я сделал для него… после всего, что я для него сделал, – повторил мистер Мердль с диким пафосом, заставившим его супругу приподнять брови, – после всего, всего этого говорить мне, будто я не должен являться в общество, это достойная награда!

– Я говорю, – спокойно ответила миссис Мердль, – что вы должны являться в общество менее озабоченным, более degage [52]52
  Непринужденный, свободный в обращении (фр.).


[Закрыть]. Таскать за собой свои дела, как вы это делаете, положительно вульгарно.

– Как это так: я таскаю их за собой, миссис Мердль? – спросил мистер Мердль.

– Как вы таскаете? Взгляните на себя в зеркало.

Мистер Мердль машинально посмотрел в ближайшее зеркало и спросил, еще более потемнев от медленно прихлынувшей к вискам крови: неужели можно осуждать человека за его пищеварение?

– У вас есть доктор, – сказала миссис Мердль.

– Он не помогает мне, – ответил мистер Мердль.

Миссис Мердль переменила тему:

– Ваше пищеварение тут ни при чем. Я не о пищеварении говорю. Я говорю о ваших манерах.

– Миссис Мердль, это ваше дело. Вы даете манеры, я даю деньги.

– Я не требую от вас, – сказала миссис Мердль, разваливаясь на подушках, – чарующего обращения с людьми. Я не заставляю вас заботиться о своих манерах. Напротив, я прошу вас ни о чем не заботиться или делать вид, что вы ни о чем не заботитесь, как это делают все.

– Разве я говорю кому-нибудь о своих заботах?

– Говорите? Нет! Да никто бы и слушать не стал. Но вы показываете их.

– Как так, что я показываю? – взвился мистер Мердль.

– Я уже говорила: у вас такой вид, как будто вы всюду таскаете за собой свои деловые заботы и проекты, вместо того чтобы оставлять их в Сити или где там им следует оставаться, – сказала миссис Мердль. – Хоть бы вы делали вид, что оставляете их, только делали вид: ничего больше я не требую. А то вы вечно погружены в расчеты и соображения, точно вы какой-нибудь плотник.

– Плотник! – повторил мистер Мердль с глухим стоном. – Желал бы я быть плотником, миссис Мердль.

– И я утверждаю, – продолжила миссис Мердль, пропустив мимо ушей грубое заявление супруга, – что это неприлично, не одобряется обществом, и потому вы должны исправиться. Если мне не верите, спросите Эдмунда Спарклера. – Миссис Мердль заметила через лорнет голову сына, который в эту минуту приотворил дверь. – Эдмунд, мне нужно с тобой поговорить!

Мистер Спарклер, который, только просунув голову в дверь, осматривал комнату, оставаясь снаружи (как будто отыскивал барышню «без всяких этаких глупостей»), услышав слова матери, просунул вслед за головой и туловище и вошел в комнату. Миссис Мердль объяснила ему, в чем дело, в выражениях, доступных его пониманию.

Молодой человек с беспокойством пощупал воротничок, как будто хотел проверить пульс (а он страдал ипохондрией), и объявил, что «слышал об этом от ребят».

– Эдмунд Спарклер слышал об этом! – с торжеством проговорила миссис Мердль. – Очевидно, все слышали об этом.

Замечание это было не лишено основания, так как, по всей вероятности, мистер Спарклер в каком угодно собрании человеческих существ последний бы заметил, что происходит перед его носом.

– Эдмунд Спарклер, конечно, сообщит вам, – прибавила миссис Мердль, показывая своей любимой рукой в сторону супруга, – что именно слышал об этом.

– Не знаю, – сказал Спарклер, снова пощупав свой пульс, – не знаю, как это началось, такая проклятая память. Тут еще был брат этой барышни, чертовски славная девка, и хорошо воспитанная, и без всяких этаких глупостей.

– Бог с ней! – перебила миссис Мердль с некоторым нетерпением. – Что же он сказал?

– Он ничего не сказал, ни словечка, – ответил мистер Спарклер. – Такой же молчаливый парень, как я сам, тоже слова не выжмешь.

– Сказал же кто-нибудь что-нибудь? – возразила миссис Мердль. – Все равно кто, не старайся вспомнить.

– Я вовсе не стараюсь, – заметил мистер Спарклер.

– Скажи нам, что именно говорилось.

Мистер Спарклер снова обратился к своему пульсу и после напряженного размышления сообщил:

– Ребята говорили о родителе (это не мое выражение), говорили о родителе, ну и расхваливали его за богатство и ум, называли светилом банкирского и промышленного мира и так далее, но говорили, будто дела его совсем доконали. Он, говорят, вечно таскает их с собой, точно старьевщик узел тряпья.

– Слово в слово моя жалоба, – сказала миссис Мердль, вставая и отряхивая свое пышное платье. – Эдмунд, дай мне руку и проводи меня наверх.

Предоставленный самому себе и размышлениям о приспособлении своей особы к обществу, мистер Мердль последовательно выглянул из девяти окон, но, кажется, увидел только девять пустых мест. Доставив себе это развлечение, он потащился вниз и тщательно осмотрел все ковры на первом этаже, потом поднялся обратно и осмотрел все ковры на втором этаже, точно это были мрачные пропасти, гармонировавшие с его угнетенной душой. Как всегда, он бродил по комнатам с видом человека, совершенно чужого в этом доме. Как бы внушительно ни оповещала миссис Мердль своих знакомых, что она бывает дома по таким-то дням, мистер Мердль еще внушительнее заявлял всей своей фигурой, что он никогда не бывает дома.

Наконец он встретился с главным дворецким, пышная фигура которого всегда добивала его окончательно. Уничтоженный этим великим человеком, он прополз в свою спальню, заперся и сидел там, пока миссис Мердль не явилась к нему и не увезла его на обед. На обеде ему завидовали и льстили как могущественному существу, за ним ухаживало казначейство, ему кадила церковь, перед ним рассыпалась адвокатура, а в час пополуночи он вернулся домой и, под взглядом главного дворецкого моментально угаснув в собственной передней, точно нагоревшая свечка, улегся, вздыхая, спать.