Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 60 страниц)

– Ну, знаете, – возразила миссис Гоуэн, – я ведь не ответственна за вашу совесть.

Бедный мистер Мигльс взглянул на нее с изумлением.

– Если мне, к несчастью, приходится вместе с вами расхлебывать кашу, которую вы заварили по своему вкусу, – продолжила миссис Гоуэн, – не браните же меня за то, что она оказалась невкусной, папа Мигльс.

– Послушайте, сударыня, – произнес мистер Мигльс, – стало быть, вы утверждаете…

– Папа Мигльс, папа Мигльс, – перебила миссис Гоуэн, которая становилась тем хладнокровнее и спокойнее, чем больше он горячился, – чтоб не вышло путаницы, я лучше буду говорить сама и избавлю вас от труда объясняться за меня. Вы сказали «стало быть, вы утверждаете…» С вашего позволения я докончу эту фразу. Я утверждала – не для того, чтобы упрекать вас или колоть вам глаза: теперь это бесполезно, – мне же нужно только выяснить существующие обстоятельства что с начала до конца я была против ваших планов и уступила только с большой неохотой.

– Мать, – воскликнул мистер Мигльс, – ты слышишь? Артур, вы слышите?

– Так как эта комната обыкновенных размеров, – сказала миссис Гоуэн, осматривая ее и обмахиваясь веером, – и как нельзя лучше приспособлена для беседы, то я полагаю, что меня слышат все находящиеся в ней.

Несколько минут прошло в молчании, прежде чем мистер Мигльс успел овладеть собой настолько, чтобы не разразиться вспышкой гнева при первом же слове. Наконец он сказал:

– Сударыня, мне неприятно говорить о прошлом, но я должен напомнить вам мои мнения и мой образ действий во всей этой несчастной истории.

– О милейший мой, – сказала миссис Гоуэн, улыбаясь и покачивая головой, – я их отлично понимала, могу вас уверить.

– Никогда, сударыня, никогда до этого времени не знал я горя и тревоги. Но это время было для меня таким горьким, что… – Мистер Мигльс не мог продолжать от волнения и провел платком по лицу.

– Я очень хорошо понимала, в чем дело, – ответила миссис Гоуэн, спокойно поглядывая поверх веера. – Так как вы обратились к посредничеству мистера Кленнэма, то и я обращусь к нему же. Он знает, понимала я или нет.

– Мне очень неприятно, – сказал Кленнэм, видя, что все взоры обратились на него, – принимать участие в этом споре, тем более что я хотел бы сохранить добрые отношения с мистером Гоуэном. У меня есть весьма веские причины для такого желания. В разговоре со мной миссис Гоуэн приписывала моему другу, мистеру Мигльсу, известные виды на этот брак; я же старался разуверить ее. Я говорил, что мне известно (и мне действительно известно), как упорно мистер Мигльс противился этому браку.

– Видите! – сказала миссис Гоуэн, обращая ладони к мистеру Мигльсу, точно само правосудие, советующее преступнику сознаться, так как улики очевидны. – Видите? Очень хорошо! Теперь, папа и мама Мигльс, – при этих словах она встала, – позвольте мне положить конец этому чудовищному препирательству. Я не скажу о нем ни слова. Замечу только, что оно может служить лишним доказательством того, что всем нам известно по опыту: такие вещи никогда не удаются, «не вытанцовываются», как выразился бы мой бедный мальчик, – одним словом, что из этого ничего не выйдет.

– Какие вещи? – спросил мистер Мигльс.

– Бесполезны всякие попытки к сближению, – продолжила миссис Гоуэн, – между людьми, прошлое которых так различно, которых свел вместе случайный брак и которые не могут смотреть с одинаковой точки зрения на обстоятельства, послужившие их сближению. Из этого ничего не выйдет.

– Позвольте вам сказать, сударыня… – начал мистep Мигльс.

– Нет, не нужно! – возразила миссис Гоуэн. – К чему? Это факт, не подлежащий сомнению. Ничего не выйдет. И потому, с вашего позволения, я пойду своей дорогой, предоставив вам идти своей. Я всегда буду рада принять у себя хорошенькую жену моего бедного мальчика и всегда буду относиться к ней ласково. Но такие отношения – полусвои, получужие, полуродня, полузнакомые – нелепы до смешного. Уверяю вас, из этого ничего не выйдет.

С этими словами вдова любезно улыбнулась, сделала общий поклон – скорее комнате, чем присутствующим, и распростилась навсегда с папой и мамой Мигльс. Кленнэм проводил ее до экипажа, похожего на коробку для пилюль, она уселась в него, сохраняя безмятежно-ясный вид, и укатила.

С этого времени вдова нередко рассказывала с легким и беззаботным юмором, как после тяжких разочарований нашла невозможным продолжать знакомство с этими людьми, родными жены Генри, которые так отчаянно старались поймать его. Не решила ли она заблаговременно, что отделаться от них для нее выгодно, так как это придаст более убедительный вид ее излюбленной выдумке, избавит от мелких стеснений и решительно ничем не грозит ей (обвенчанных не разведешь, а мистер Мигльс обожает свою дочку)? Об этом знала она одна. Впрочем, и автор этой истории может ответить на этот вопрос вполне утвердительно.

Глава IX. Появление и исчезновение

– Артур, дорогой мой, – сказал мистер Мигльс на другой день вечером, – мы потолковали с матерью и решили, что так оставлять нельзя. Наша элегантная родственница, вчерашняя почтенная леди…

– Понимаю, – сказал Артур.

– Мы боимся, – продолжил мистер Мигльс, – что это украшение общества, эта образцовая и снисходительная дама может набросить на нас тень. Мы многое можем вынести ради Милочки, но не считаем нужным, так как не видим в этом пользы для нее.

– Так, – сказал Артур, – продолжайте.

– Изволите видеть, – произнес мистер Мигльс, – она может поссорить нас даже с зятем, может поссорить нас с дочерью, может создать семейную неурядицу. Не правда ли?

– Да, в ваших словах много справедливого, – сказал Артур.

Он взглянул на миссис Мигльс, которая всегда была на стороне доброго и справедливого, и прочел на ее честном лице просьбу поддержать мистера Мигльса.

– И вот, нас так и подмывает, меня и мать, упаковать наши чемоданы и махнуть в сторону Allons и Маrchons. Я хочу оказать, нам пришло в голову съездить через Францию в Италию повидать нашу Милочку.

– И прекрасно сделаете, – сказал Артур, тронутый выражением материнской нежности на открытом лице миссис Мигльс (она, по всей вероятности, в свое время очень походила на дочь), – ничего лучше не придумать. И если вы спросите моего совета, так вот он: поезжайте завтра.

– Право! – воскликнул мистер Мигльс. – Мать, а ведь это идея!

Мать, бросив на Кленнэма благодарный взгляд, крайне тронувший его, выразила свое согласие.

– К тому же, Артур, – сказал мистер Мигльс, и старое облако затуманило его лицо, – мой зять снова влез в долги, и похоже на то, что я снова должен выручать его. Пожалуй, ради этого одного мне следует съездить к нему и дружески поговорить с ним. Да вот еще и мать волнуется (оно и естественно) насчет здоровья Милочки и боится, не чувствует ли она себя одинокой. Ведь и в самом деле это далекий край, и во всяком случае для нее чужбина, не то что в своем гнезде.

– Все это верно, – сказал Артур, – и все это только лишние поводы ехать.

– Очень рад, что вы так думаете: это заставляет меня решиться. Мать, дорогая моя, собирайся! Теперь мы лишились нашего милого переводчика (она чудесно говорила на трех языках, Артур, да вы сами слышали), теперь уж придется тебе вывозить меня, мать. Один бы я совсем пропал, Артур, один я и шага не сделаю Мне и не выговорить ничего, кроме имен существительных, да и то которые попроще.

– Что бы вам взять с собой Кавалетто? – предложил Артур. – Он охотно отправится с вами. Мне было бы жаль потерять его, но ведь вы доставите его обратно в целости.

– Очень вам благодарен, дружище, – ответил мистер Мигльс, – но я думаю, что лучше обойтись без него. Пусть уж лучше меня вывозит мать. Кавальлюро (вот уж я и запнулся на его имени: оно звучит точно припев комической песни) так нужен вам, что я не хочу его увозить. Да и бог его знает, когда еще мы вернемся; нельзя же брать его на неопределенное время. Наш дом теперь не то, что прежде. В нем не хватает только двух жильцов: Милочки и бедняжки Тэттикорэм, а выглядит он совсем пустым. Кто знает, когда мы вернемся сюда. Нет, Артур, пусть уж меня вывозит мать.

«Пожалуй, им в самом деле лучше будет одним», – подумал Кленнэм и решил не настаивать на своем предложении.

– Если вам вздумается побывать здесь в свободную минуту, – прибавил мистер Мигльс, – мне будет приятно думать и матери тоже… я знаю, что вы оживляете этот уголок частицей его прежней жизни и что дружеские глаза смотрят на портрет малюток на стене. Вы так сроднились с этим местом и с нами, Артур, и все мы были бы так счастливы, если бы судьба решила… Но позвольте: надо посмотреть, хороша ли погода для отъезда!

Мистер Мигльс поперхнулся, откашлялся и взглянул в окно.

Погода, по общему мнению, оказалась вполне благоприятной, и Кленнэм поддерживал разговор в этом безопасном направлении, пока все снова не почувствовали себя легко и свободно; затем он незаметно перешел к мистеру Гоуэну, распространился о его быстром уме и приятных качествах, которые выступают особенно ярко, если с ним обращаться осторожно; сказал несколько слов о его несомненной привязанности к жене. Он достиг своей цели: добрейший мистер Мигльс развеселился и попросил мать засвидетельствовать, что его искреннее и сердечное желание – сойтись с зятем на почве взаимного доверия и дружбы. Спустя несколько часов мебель была одета в чехлы, или, как выразился мистер Мигльс, дом завернул свои волосы в папильотки, а через несколько дней отец и мать уехали, миссис Тиккит и доктор Бухан поместились на своем посту у окошка, и одинокие шаги Артура шуршали по сухой опавшей листве садовых аллей.

Он любил это место и навещал его почти каждую неделю. Иногда он оставался в коттедже с субботы до понедельника один, иногда вместе со своим компаньоном; иногда являлся только побродить часок-другой по дому и саду и, убедившись, что все в порядке, возвращался в Лондон. Но всегда, при всяких обстоятельствах, миссис Тиккит с ее черными локонами и доктор Бухан находились у окна гостиной, поджидая возвращения хозяев.

В одно из посещений Кленнэма миссис Тиккит встретила его словами:

– Мне нужно сообщить вам, мистер Кленнэм, удивительную вещь.

Должно быть, вещь была в самом деле удивительной, если заставила миссис Тиккит оторваться от окна и выйти в сад навстречу Кленнэму.

– В чем дело, миссис Тиккит? – спросил он.

– Сэр, – ответила верная домоправительница, уводя его в гостиную и затворяя за собой дверь, – если я видела когда-нибудь бедную обманутую беглянку, так видела вчера в сумерки под вечер.

– Неужели вы говорите о Тэтти…

– …корэм, да, о ней! – объявила миссис Тиккит, разом выкладывая свою удивительную новость.

– Где?

– Мистер Кленнэм, – ответила миссис Тиккит, – у меня немножко слипались глаза, потому что мне пришлось очень долго ждать, пока Мэри Джейн приготовит чай. Я не спала и, если выразиться правильно, не дремала. Я, если выразиться строго, бодрствовала с закрытыми глазами.

Не расспрашивая подробно об этом любопытном состоянии, Кленнэм сказал:

– Именно. Ну и что же?

– Ну, сэр, – продолжила миссис Тиккит, – я думала о том о сем: так точно, как могли бы и вы думать, так точно, как мог бы думать и всякий другой.

– Именно, – подтвердил Артур. – Что же дальше?

– И когда я думала о том о сем, – продолжила миссис Тиккит, – то, как вы сами понимаете, мистер Кленнэм, думала о семействе. Ведь в самом деле, – прибавила миссис Тиккит убедительным и философским тоном, – как бы ни разбегались человеческие мысли, они всегда будут более или менее вертеться на том, что у человека в голове. Будут, сэр, и ничего вы против этого не поделаете.

Артур подтвердил это открытие кивком.

– Смею сказать, сэр, вы можете сами убедиться в этом, – продолжила миссис Тиккит, – и все мы можем сами убедиться в этом. Разница в общественном положении тут ничего не значит, мистер Кленнэм, мысли свободны! Так вот: как я уже сказала, я думала о том о сем и думала о семействе – не только о семействе в настоящее время, но и о семействе в прошлые времена, – потому что, когда человек думает о том о сем, так что все перепутывается, то все времена являются разом и человеку нужно опомниться да хорошенько подумать, чтобы решить, которое из них настоящее, которое прошлое.

Артур снова кивнул, опасаясь вымолвить слово, чтобы не открыть как-нибудь новый шлюз для красноречия миссис Тиккит.

– Вследствие этого, – продолжила миссис Тиккит, – когда я открыла глаза и увидела, что она самолично, собственной своей особой, стоит у калитки, я даже ничуть не удивилась и снова закрыла глаза, потому что в моих мыслях ее фигура была неотделима от этого дома так же, как моя или ваша, и мне даже в голову не приходило, что она ушла. Но, сэр, когда я снова открыла глаза и увидела, что ее нет, тут я разом все вспомнила, испугалась и вскочила.

– И сейчас же выбежали из дома? – спросил Кленнэм.

– Выбежала из дома, – подтвердила миссис Тиккит, – со всех ног; и верьте не верьте, мистер Кленнэм, ничего не нашла, да, ничего, то есть вот ни мизинца этой девушки не осталось на всем небосклоне!

Обойдя молчанием отсутствие этого нового созвездия на небосклоне, Кленнэм спросил миссис Тиккит, выходила ли она за ворота.

– Выходила и бегала туда и сюда, взад и вперед, – сказала миссис Тиккит, – и ничего не нашла, никаких следов!

Тогда он спросил миссис Тиккит, много ли времени прошло, по ее расчету, между первым и вторым открыванием глаз. Миссис Тиккит распространилась на эту тему очень подробно, но все-таки не могла решить – пять секунд или десять минут. Очевидно было, что она не может сообщить об этом ничего путного, да и состояние, о котором она рассказывала, до такой степени смахивало на сон, что Кленнэм готов был считать ее видение грезой. Не желая оскорблять миссис Тиккит столь прозаическим объяснением ее тайны, он унес его с собой из коттеджа и, вероятно, остался бы при нем навсегда, если бы случайная встреча не заставила его вскоре изменить свое мнение.

Однажды под вечер он шел по Стрэнду, а перед ним шел ламповщик, под рукой которого уличные фонари вспыхивали один за другим в туманном воздухе, точно внезапно расцветающие подсолнечники, как вдруг вереница нагруженных углем телег, пересекавших улицу по пути от пристани в город, заставила его остановиться. Он шел быстро, задумавшись, и внезапная остановка, прервавшая нить его мыслей, заставила его осмотреться, как делают люди в подобных обстоятельствах.

В ту же минуту он увидел перед собой, на таком близком расстоянии, что мог бы достать до них рукой, хотя их разделяли двое-трое прохожих, Тэттикорэм и незнакомого господина замечательной наружности: с нахальной физиономией, ястребиным носом и черными усами, которые казались такими же фальшивыми, как и взгляд его глаз, в тяжелом дорожном плаще. Одежда и общий вид его напоминали путешественника – по-видимому, он встретился с девушкой недавно. Наклоняясь к ней (он был гораздо выше ее ростом) и слушая ее слова, он бросал через ее плечо подозрительные взгляды человека, у которого есть основания опасаться, что за ним следят. При этом Кленнэму удалось рассмотреть его лицо. Взгляд его скользил по прохожим, не остановившись на лице Кленнэма.

Не успел он отвернуться, все еще продолжая прислушиваться к словам девушки, как телеги проехали и толпа хлынула дальше. По-прежнему наклонив голову и слушая девушку, он пошел с ней рядом, а Кленнэм последовал за ними, решив воспользоваться этим неожиданным случаем и узнать, куда они идут.

Не успел он принять это решение (хотя для этого потребовалось немного времени), как ему снова пришлось остановиться. Они свернули в Адельфи – девушка, очевидно, указывала путь – и направились прямо, по-видимому, на набережную.

Эта местность до сих пор поражает своей тишиной после гула и грохота большой улицы. Звуки внезапно замирают, точно вам заткнули уши ватой или накинули мешок на голову. В те времена контраст был еще сильнее: тогда на реке не было пароходов, не было пристаней, а только скользкие деревянные лестницы, не было ни железной дороги на противоположном берегу, ни висячего моста и рыбного рынка по соседству, ни суеты на ближайшем каменном мосту, никаких судов, кроме яликов и угольных барж. Длинные черные неподвижные ряды этих барж, стоявших на якоре в прибрежном иле, из которого, казалось, им уже не выбраться, придавали вечером погребальный унылый вид реке, заставляя и то небольшое движение, которое оставалось на ней, сосредоточиваться на середине. В любое время после захода солнца или даже после того часа, когда люди, у которых есть что-нибудь на ужин, уходят домой ужинать, а те, у которых нет ничего, выползают на улицу нищенствовать или воровать, эта местность выглядит настоящей пустыней.

В такой именно час Кленнэм остановился на углу, следя глазами за девушкой и странным незнакомцем, которые шли по улице. Шаги незнакомца отдавались так гулко в этой каменной пустыне, что Артур не решался усиливать этот шум и стоял неподвижно. Но когда они миновали арку и очутились в темном проходе, выходившем на набережную, он пошел за ними с равнодушным видом случайного прохожего.

Когда он миновал темный проход, они шли по набережной, направляясь к какой-то женщине, которая шла им навстречу. Он бы, пожалуй, не узнал ее, если бы встретил одну на таком расстоянии, в тумане, при тусклом свете фонарей, но фигура девушки пробудила в нем воспоминания и он с первого взгляда узнал мисс Уэд.

Он остановился на углу, лицом к улице, как будто поджидал кого-нибудь, но продолжал следить за всеми тремя. Когда они сошлись, незнакомец снял шляпу и поклонился мисс Уэд. По-видимому, девушка сказала несколько слов, как будто представляла его или объясняла, почему он запоздал или явился слишком рано, потом отошла. Мисс Уэд с незнакомцем принялись расхаживать взад и вперед; незнакомец, насколько можно было судить издали, держал себя с изысканной учтивостью и любезностью, мисс Уэд – крайне высокомерно.

Когда они дошли до угла и повернули обратно, она заявила:

– Интересуюсь я этим или нет, сэр, мое дело. Занимайтесь своим и не спрашивайте меня.

– Клянусь Небом, сударыня, – ответил он с поклоном, – этот вопрос вызван моим глубоким уважением к вашему сильному характеру и моим восхищением вашей красотой!

– Я не требую ни того ни другого ни от кого, – возразила она, – а от вас в особенности. Продолжайте.

– Прощаете ли вы меня? – спросил он с видом смущенной любезности.

– Вам уплачены деньги, – ответила она, – больше вам ничего не требуется.

Между тем девушка шла сзади, потому ли, что не интересовалась их разговором, или потому, что знала в чем дело, Кленнэм не мог решить. Когда они повернулись, повернулась и она. Она смотрела на реку и шла, скрестив руки на груди, – это все, что он мог видеть, не поворачиваясь к ним. К счастью, тут случился человек, который действительно поджидал кого-то: он то облокачивался на перила набережной и смотрел в воду, то подходил к углу и окидывал взглядом улицу, и благодаря ему фигура Кленнэма не так бросалась в глаза.

Когда мисс Уэд и незнакомец снова вернулись к углу, она сказала:

– Вы должны подождать до завтра.

– Тысяча извинений, – возразил он, – ей-богу, нельзя ли сегодня?

– Нет! Говорят вам: я могу передать их вам, только когда достану.

Она остановилась, видимо желая положить конец разговору. Он, разумеется, тоже остановился. Девушка тоже.

– Это не совсем удобно для меня, – сказал незнакомец, – не совсем удобно. Но, бог мой, чтобы услужить вам, можно перенести маленькое неудобство. Сегодня мне придется обойтись без денег. Правда, у меня есть хороший банкир в этом городе, но я не намерен являться к нему в контору, пока не придет время получить кругленькую сумму.

– Гарриет, – сказала мисс Уэд, – условьтесь с ним, с этим джентльменом, насчет денег: он получит их завтра.

Она произнесла слово «джентльмен» с запинкой, в которой чувствовалось больше презрения, чем могло бы быть в умышленной резкости, и медленно ушла от них.

Незнакомец снова наклонил голову, вслушиваясь в слова девушки, и оба последовали за мисс Уэд. Кленнэм решился взглянуть на Тэтти и заметил, что глаза ее подозрительно следили за незнакомцем и что держалась она от него на некотором расстоянии, пока они шли рядом по набережной.

Не успел он еще разглядеть, чем кончились их переговоры, как громкий и резкий звук шагов по мостовой известил его, что незнакомец возвращается обратно один. Кленнэм отошел от угла к перилам, и незнакомец быстро прошел мимо него, закинув через плечо конец плаща и напевая легкомысленную французскую песенку.

Никого не было видно на набережной, кроме него. Прохожий, поджидавший кого-то, ушел, мисс Уэд и Тэттикорэм исчезли. Кленнэм осторожно дошел до конца набережной, осматриваясь по сторонам, не увидит ли их где-нибудь, так как ему хотелось сообщить о них побольше своему другу, мистеру Мигльсу. Он справедливо рассудил, что сначала они пойдут в противоположную сторону от своего недавнего спутника. Вскоре он увидел их в соседнем переулке, очевидно поджидавших, чтобы незнакомец ушел подальше. Они тихонько шли рука об руку по одной стороне переулка, затем вернулись по другой. Выйдя на улицу, они ускорили шаги, как люди, идущие с определенной целью. Кленнэм упорно следовал за ними, не теряя их из виду. Они миновали Стрэнд, прошли через Ковент-Гарден (под окнами того дома, где жил он когда-то и где была у него в гостях Крошка Доррит), отсюда продолжили путь в северо-восточном направлении, прошли мимо дома, от которого Тэттикорэм получила свое имя, и свернули в Грейс-Инн-роуд. В этой местности Кленнэм был как дома, так как здесь обитали Флора, патриарх, Панкс, и поэтому мог следить за женщинами без труда. Он недоумевал, куда они направляются, но это недоумение превратилось в удивление, когда они свернули на улицу, где жил патриарх. Удивление, в свою очередь, сменилось изумлением, когда они остановились у его двери. Негромкий двойной удар блестящим медным молотком, полоса света, упавшая на улицу из отворившейся двери, непродолжительные переговоры, и они исчезли за дверью.

Оглянувшись кругом, чтобы удостовериться, что это не сон, и пройдясь взад и вперед мимо дома, Кленнэм тоже постучал в дверь.

Знакомая девушка отворила дверь и сразу провела его в приемную Флоры. У Флоры не было никого, кроме тетки мистера Финчинга. Эта почтенная леди восседала среди благовонных испарений чая и гренков, в удобном кресле у камина, подле маленького столика; на коленях у нее был чистый белый платок, а на нем два гренка, ожидавших своей очереди. Наклонившись над чашкой, она дула на горячий чай, окруженная облаками пара, точно злая китайская волшебница за своими нечестивыми обрядами, но, увидев Кленнэма, поставила чашку и воскликнула:

– Черт побери, опять он здесь!

Судя по этому восклицанию, непримиримая родственница оплакиваемого мистера Финчинга, измерявшая время живостью своих ощущений, а не часами, вообразила, будто Кленнэм только что был у них, тогда как на самом деле уже три месяца прошло с тех пор, как он имел дерзость явиться перед ней.

– Господи, Артур! – воскликнула Флора, радостно вскакивая ему навстречу. – «Дойс и Кленнэм», какая неожиданность и сюрприз, хотя недалеко от мастерской и литейной, и, конечно, можно было бы заходить хоть около полудня, когда стакан хереса и скромный бутерброд с каким-нибудь мясом из погреба всегда готовы и ничуть не хуже оттого, что от души, ведь вы же покупаете его где-нибудь, и где бы вы ни покупали, торговец должен продать с барышом, а вас все-таки не видно, и мы уж перестали вас ожидать, так как сам мистер Финчинг говорил, если видеть – значит верить, то не видеть – значит тоже верить, и когда вы не видите, вы вполне можете верить, что вас не помнят, хотя я вовсе не ожидала, Дойс и Кленнэм, что вы помните меня, с какой стати, те дни давно миновали, но возьмите чашку и гренок и садитесь поближе к огню!

Артуру очень хотелось объяснить поскорее цель своего прихода, но упрек, звучавший в этих словах, и ее искренняя радость остановили его.

– А теперь, пожалуйста, расскажите мне, – продолжила Флора, подвигаясь поближе к нему, – все, что вы знаете о бедной милой тихой крошке и обо всех переменах ее судьбы: разумеется, карета и собственные лошади без числа и, конечно, герб и дикие звери на задних лапах показывают его, точно свое собственное сочинение, разинув рот до ушей. Боже милостивый, но прежде всего, как ее здоровье? Потому что без здоровья и богатство не радость, сам мистер Финчинг говорил, когда у него наступал припадок, что лучше шесть пенсов в день без подагры, хотя он, конечно, не прожил бы на такую сумму, да и милая крошка, хотя это слишком фамильярное выражение, конечно, не имеет предрасположения к подагре, но она выглядела такой хрупкой. Да благословит ее Господь!

Тут тетка мистера Финчинга, скушавшая тем временем весь гренок, оставив только корочку, торжественно протянула эту корочку Флоре, которая съела ее как ни в чем не бывало. Затем тетка мистера Финчинга послюнила один за другим все десять пальцев, вытерла их платком и принялась за другой гренок. Проделав все это, она взглянула на Кленнэма с выражением такой лютой ненависти, что он также против воли не мог отвести от нее глаз.

– Она в Италии со всем своим семейством, Флора, – сказал он, когда ужасная леди снова занялась гренком.

– Неужто в Италии, – подхватила Флора, – где всюду растут фиги и виноград, и ожерелья, и браслеты из лавы, в поэтической стране с огнедышащими горами, живописными до невероятия, хотя нет ничего удивительного, что маленькие шарманщики не хотят сгореть живьем в таком юном возрасте и бегут оттуда и уносят с собой белых мышей, что в высшей степени гуманно с их стороны; так она в этой чудной стране, где только и видишь голубое небо, умирающих гладиаторов и Аполлонов Бельведерских, хотя мистер Финчинг не верил этому и говорил, когда был в духе, что статуи сделаны неправильно, так как не может быть таких крайностей, чтобы прежде ходили совсем без белья, а теперь надевали такую кучу, и еще плохо выглаженного и в складках, да и в самом деле это невероятно, хотя, быть может, объясняется крайностями нищеты и богатства.

Артур пытался было вставить слово, но Флора снова закусила удила:

– И сохраненная Венеция, вы, наверно, там были, хорошо ли она сохранилась, и макароны, правда ли, что они глотают их как фокусники, лучше бы резать на кусочки, а вы знакомы, Артур – милый «Дойс и Кленнэм», впрочем, не милый и во всяком случае не милый Дойс, потому что я не имею чести знать, но, пожалуйста, извините меня, вы, верно, знакомы с Мантуей, скажите, что общего между ней и мантильями, я никогда не могла понять?

– Насколько мне известно, между ними нет ничего общего, Флора, – начал было Кленнэм, но она опять перебила его:

– Ну конечно, нет, и я сама не верила, но со мной всегда так: заберу в голову какую-нибудь идею и ношусь с ней; увы, было время, милый Артур – то есть, конечно, не милый и не Артур, но вы меня понимаете, – когда одна лучезарная идея озарила – как его? – горизонт и прочее, но он оделся тучей, и все прошло.

Возрастающее нетерпение так ясно отразилось на лице Артура, что Флора остановилась и, бросив на него нежный взгляд, спросила, что с ним такое.

– Мне бы очень хотелось, Флора, поговорить с одной особой, которая теперь у вас в доме, у мистера Кесби, без сомнения. Я видел, как она вошла. Она убежала из дома одного моего друга вследствие плачевного недоразумения и дурного влияния со стороны.

– У папы бывает такое множество народа и такие странные люди, – сказала Флора вставая, – что я не решилась бы спуститься к нему ни для кого, кроме вас, Артур, но для вас я готова спуститься хоть в водолазный колокол, а тем более в столовую, если вы присмотрите за теткой мистера Финчинга и в то же время не будете смотреть на нее.

С этими словами Флора выпорхнула из комнаты, оставив Кленнэма под гнетом самых зловещих опасений относительно возложенной на него ужасной обязанности.

Первым проявлением опасного настроения в тетке мистера Финчинга, когда она доела свой гренок, было продолжительное и громкое фырканье. Убедившись, что ошибиться во враждебном смысле этой демонстрации невозможно, так как ее грозное значение было очевидно, Кленнэм жалобно взглянул на превосходную, но зараженную предубеждением леди в надежде обезоружить ее кроткой покорностью.

– Не пялить на меня глаз! – объявила тетка мистера Финчинга, дрожа от негодования. – Получи!

«Получить» приходилось корочку от гренка. Кленнэм принял этот дар с благодарным взглядом и зажал его в руке с некоторым смущением, которое ничуть не уменьшилось, когда тетка мистера Финчинга внезапно заорала зычным голосом:

– Какой, подумаешь, гордый желудок у этого молодца! Гнушается, не хочет есть!

Вскочив с кресла, она подступила к нему, потрясая своим почтенным кулаком под самым его носом. Если бы не своевременное появление Флоры, это критическое положение могло бы окончиться самыми неожиданными последствиями. Флора без малейшего смущения и удивления поздравила старушку, заметив одобрительным тоном, что она сегодня в ударе, и усадила ее обратно в кресло.

– У этого молодца гордый желудок, – сказала родственница мистера Финчинга, усевшись на место. – Дай ему мякины!

– О, вряд ли ему понравится мякина, тетушка, – возразила Флора.

– Дай ему мякины, говорят тебе! – настаивала тетка мистера Финчинга, грозно поглядывая из-за Флоры на своего врага. – Для такого гордого желудка самое подходящее кушанье. Пусть слопает все без остатка. Черт его дери, дай ему мякины!

Делая вид, что желает угостить его этим блюдом, Флора увела Кленнэма на лестницу, но даже и тогда тетка мистера Финчинга продолжала с невыразимой горечью называть его молодцом и утверждать, что у него гордый желудок, и требовать, чтоб его накормили лошадиным кушаньем, которое она так настойчиво предлагала.

– Такая неудобная лестница и столько поворотов, Артур, – прошептала Флора, – не поддержите ли вы меня за талию?

Чувствуя, что он представляет собой в высшей степени комическую фигуру, Кленнэм спустился вниз по лестнице в требуемом положении и опустил свою прекрасную ношу только у двери столовой, хотя и тут она никак не могла высвободиться из его объятий, повторяя: «Артур, ради бога, ни слова папе!»

Она провела Артура в комнату, где патриарх сидел у камина, поставив на решетку свои мягкие туфли и вращая пальцами с таким видом, как будто никогда не прекращал этого занятия. Юный десятилетний патриарх глядел из своей рамки с таким же невозмутимым видом. Обе головы были одинаково благодушны, бессмысленны и пухлы.