Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 60 страниц)

Оставив приятелей под виноградным кустом, с которого Гоуэн лениво обрывал листья, бросая их в воду, в то время как Бландуа покуривал папиросу, сестры отправились домой тем же способом, как и приехали. Спустя несколько минут Крошка Доррит заметила, что Фанни жеманится больше, чем, по-видимому, требуют обстоятельства, и, выглянув в окно, потом в открытую дверь, заметила гондолу, которая, очевидно, поджидала их.

Эта гондола пустилась за ними вслед, совершая самые искусные маневры: то обгоняя их и затем пропуская вперед, то двигаясь рядом, когда путь был достаточно широкий, то следуя за кормой. Так как Фанни не скрывала своих заигрываний с пассажиром этой гондолы, хотя и делала вид, что не замечает его присутствия, Крошка Доррит решилась, наконец, спросить, кто это такой.

На это Фанни ответила лаконично:

– Идиотик!

– Кто? – переспросила Крошка Доррит.

– Милочка! – ответила Фанни таким тоном, по которому можно было заключить, что до протеста дяди она сказала бы «дурочка». – Как ты недогадлива! Молодой Спарклер.

Она опустила стекло со своей стороны и, опершись локтем на окно, принялась небрежно обмахиваться богатым, черным с золотой отделкой испанским веером. Когда провожавшая их гондола снова проскользнула вперед, причем в окне ее мелькнул чей-то глаз, Фанни кокетливо засмеялась и сказала:

– Видала ты когда-нибудь такого болвана, душечка?

– Неужели он будет провожать нас до дому? – спросила Крошка Доррит.

– Бесценная моя девочка, – ответила Фанни, – я не знаю, что может прийти в голову идиоту в растерзанных чувствах, но считаю это весьма вероятным. Расстояние не бог весть как велико. Да ему и вся Венеция не покажется длинной, если он влюбился в меня до смерти.

– Разве он влюбился? – спросила Крошка Доррит с неподражаемой наивностью.

– Ну, душа моя, мне довольно трудно ответить на этот вопрос, – сказала Фанни. – Кажется, да. Спроси лучше у Эдуарда. Я знаю, что он потешает всех в казино и тому подобных местах своей страстью ко мне. Но лучше расспроси об этом Эдуарда.

– Удивляюсь, отчего он не является с визитом, – заметила Крошка Доррит, немного подумав.

– Эми, милочка, ты скоро перестанешь удивляться, если я получила верные сведения. Я не удивлюсь, если он явится сегодня. Кажется, это жалкое создание до сих пор не могло набраться храбрости.

– Ты выйдешь к нему?

– Радость моя, весьма возможно. Вот он опять, посмотри. Что за олух!

Бесспорно, мистер Спарклер, прильнувший к окну так крепко, что его глаз казался пузырем на стекле, представлял собой довольно жалкую фигуру.

– Зачем ты спросила меня, выйду ли я к нему, милочка? – сказала Фанни, не уступавшая самой миссис Мердль в самоуверенности и грациозной небрежности.

– Я думала… Я хотела спросить, какие у тебя планы, милая Фанни.

Фанни снова засмеялась снисходительным лукавым и ласковым смехом и сказала, шутливо обнимая сестру:

– Послушай, милочка, когда мы встретились с этой женщиной в Мартиньи, как она отнеслась к этой встрече, какое решение приняла в одну минуту? Догадалась ты?

– Нет, Фанни.

– Ну так я скажу тебе, Эми. Она сказала самой себе: «Я никогда не упомяну о нашей встрече при совершенно других обстоятельствах и никогда виду не покажу, что это те самые девушки». Это ее манера выходить из затруднений. Что я говорила тебе, когда мы возвращались с Харли-стрит? Что это самая дерзкая и фальшивая женщина на свете. Но что касается первого качества, найдутся такие, что потягаются и с ней.

Многозначительное движение испанского веера по направлению к груди Фанни весьма наглядно указало, где следует искать одну из таких женщин.

– Мало того, – продолжила Фанни, – она внушила то же самое юному Спарклеру и не пускала его ко мне, пока не вдолбила в его нелепейшую головенку (не называть же ее головой), что он должен делать вид, будто познакомился с нами только в Мартиньи.

– Зачем? – спросила Крошка Доррит.

– Зачем? Господи, душа моя, – снисходительно заметила Фанни, – как ты можешь спрашивать? Неужели ты не понимаешь, что теперь я могу считаться довольно завидной партией для этого дурачка, и неужели ты не понимаешь, что она старается свалить ответственность со своих плеч (очень красивых, надо сознаться), – прибавила мисс Фанни, бросив взгляд на свои собственные плечи, – и, делая вид, что щадит наши чувства, представить дело так, как будто мы избегаем ее.

– Но ведь мы всегда можем восстановить истину.

– Да, но мы этого не сделаем, – возразила Фанни. – Heт, я не намерена делать это, Эми. Она начала кривляться, пусть же кривляется, пока не надоест.

В своем торжествующем настроении мисс Фанни, продолжая обмахиваться испанским веером, обняла другой рукой талию сестры, стиснув ее так крепко, словно это была миссис Мердль, которую она хотела задушить.

– Нет, – повторила она, – я отплачу ей той же монетой. Она начала, а я буду продолжать, и с помощью фортуны я буду оттягивать окончательное знакомство с ней, пока не подарю ее горничной на ее глазах платье от моей порнихи, вдесятеро лучше и дороже того, что она мне подарила.

Крошка Доррит молчала, зная, что ее мнение не будет принято, раз речь идет о семейной чести, и не желая потерять расположение сестры, так неожиданно вернувшей ей свои милости. Она не могла согласиться с Фанни, но молчала. Фанни очень хорошо знала, о чем она думает, – так хорошо, что даже спросила об этом. Крошка Доррит ответила:

– Ты намерена поощрять мистера Спарклера, Фанни?

– Поощрять его, милочка? – сказала та с презрительной улыбкой. – Это зависит от того, что ты называешь «поощрять». Нет, я не намерена поощрять его, но сделаю из него своего раба.

Крошка Доррит серьезно и с недоумением взглянула на сестру, которая, однако, ничуть не смутилась. Фанни свернула свой черный с золотом веер и слегка хлопнула по носу сестру с видом гордой красавицы и умницы, шутливо наставляющей уму-разуму простодушную подругу.

– Он будет у меня на побегушках, милочка, я возьму его в руки, и если не возьму в руки его мать, то это будет не моя вина.

– Подумала ли ты – пожалуйста, не обижайся, милая Фанни, я так рада, что мы опять подружились, – подумала ли ты, чем это кончится?

– Не могу сказать, чтобы я серьезно думала об этом, – ответила Фанни с величественным равнодушием, – всему свое время. Так вот какие у меня намерения. Пока я объясняла их, мы успели доехать до дому. А вот и Спарклер у подъезда – спрашивает, дома ли. Чистая случайность, разумеется.

В самом деле, влюбленный пастушок стоял в своей гондоле с визитной карточкой в руке, делая вид, что осведомляется у лакея, дома ли господа. Злая судьба захотела представить его барышням в таком положении, которое в древние времена вряд ли было бы сочтено благоприятным предзнаменованием для его надежд. Гондольеры молодых леди, раздосадованные его погоней, так ловко направили свою лодку на его гондолу, что мистер Спарклер опрокинулся, подобно большой кегле, и показал предмету своих воздыханий подошвы, в то время как благороднейшие части его корпуса барахтались в лодке на руках у гондольера.

Однако, когда мисс Фанни с величайшим участием поинтересовалась, не ушибся ли джентльмен, мистер Спарклер оправился гораздо быстрее, чем можно было ожидать, и отвечал краснея:

– Нисколько.

Мисс Фанни совершенно забыла его физиономию и прошла было мимо, слегка кивнув, когда он назвал свою фамилию. И тут она не могла его вспомнить, пока он не объяснил, что имел честь видеть ее в Мартиньи. Тогда она вспомнила и осведомилась, как здоровье его матушки.

– Благодарю вас, – пробормотал мистер Спарклер, – она необычайно здорова… то есть ничего, живет кое-как.

– Она в Венеции? – спросила мисс Фанни.

– В Риме, – ответил мистер Спарклер. – Я здесь сам по себе, сам по себе. Я приехал сам по себе с визитом к мистеру Эдуарду Дорриту, то есть и к мистеру Дорриту, то есть ко всему семейству.

Грациозно повернувшись к слугам, мисс Фанни спросила, дома ли ее отец и брат. Так как оказалось, что оба были дома, мистер Спарклер рискнул смиренно предложить ей руку. Она приняла ее, и мистер Спарклер, жестоко ошибавшийся, если еще продолжал думать (в чем нет причины сомневаться), что она «без всяких этаких выдумок», повел ее наверх.

Когда они вошли в разрушавшуюся приемную с полинялыми обоями цвета грязной морской воды, до того истлевшими и выцветшими, что казались сродни водорослям, которые плавали под окнами или взбирались на стены, точно оплакивая своих заточенных родичей, мисс Фанни отправила слугу за отцом и братом. В ожидании их появления она грациозно раскинулась на софе и совсем доконала мистера Спарклера, начав разговор о Данте [65]65
  Данте Алигьери (1265–1321) – великий итальянский поэт, автор поэмы «Божественная комедия».


[Закрыть], о котором этому джентльмену известно было лишь то, что он отличался эксцентричностью, украшал голову листьями и сидел – неизвестно зачем – на кресле перед собором во Флоренции.

Мистер Доррит приветствовал гостя с величайшей любезностью и с самыми аристократическими манерами, с особенным участием осведомился о здоровье миссис Мердль. Мистер Спарклер сообщил, или, вернее сказать, выдавил по кусочкам, что миссис Мердль надоело их имение, надоел дом в Брайтоне, а оставаться в Лондоне, когда там нет ни души, сами понимаете, скучно, гостить же у знакомых ей в этом году не хотелось, и вот она надумала съездить в Рим, где такая, как она, женщина, невероятно пышной наружности и без всяких этаких выдумок, не может не быть желанным гостем. Что касается мистера Мердля, то он так необходим в Сити и в разных этаких местах, и такое невероятное явление в банковских, торговых и прочих подобных делах, что, по мнению мистера Спарклера, финансовая система страны вряд ли могла бы обойтись без него, хотя мистер Спарклер должен сознаться, что дела совсем доконали его и что небольшой отдых и перемена климата и обстановки были бы ему очень полезны. Что касается самого мистера Спарклера, то он отправляется по своим личным делам туда же, куда едет семейство Доррит.

Этот блестящий разговор потребовал немало времени, но был приведен к благополучному концу. После этого мистер Доррит выразил надежду, что мистер Спарклер не откажется как-нибудь на днях отобедать с ними. Мистер Спарклер с такой готовностью принял это предложение, что мистер Доррит спросил, что он делает сегодня, например. Так как сегодня он ничего не делал (его обычное занятие, к которому он обнаруживал большие способности), то и согласился явиться к обеду, а затем сопровождать дам в Оперу.

С наступлением обеденного времени мистер Спарклер явился из вод морских подобно сыну Венеры [66]66
  В древнеримской мифологии Амур, бог любви.


[Закрыть], подражавшему своей матери, и, поднявшись по лестнице, предстал перед хозяевами в полном блеске. Утром мисс Фанни была очаровательна, а теперь втрое очаровательнее: ее туалет отличался изяществом, цвета были подобраны как нельзя более к лицу, а небрежная грация ее манер увеличила вдвое тяжесть оков мистера Спарклера.

– Если не ошибаюсь, мистер Спарклер, – заметил хозяин во время обеда, – вы знакомы… кха… с мистером Гоуэном, мистером Генри Гоуэном?

– О да, сэр, – ответил мистер Спарклер. – Его мать и моя мать очень дружны, честное слово.

– Жалею, что не подумал об этом, Эми, – сказал мистер Доррит величаво-покровительственным тоном, который сделал бы честь самому лорду Децимусу, – а то попросил бы тебя написать к ним записку, пригласить обедать сегодня. Кто-нибудь из нашей прислуги мог бы… кха… привезти и отвезти их. Мы могли бы отправить за ними… кха… одну из наших гондол. Жаль, что я забыл об этом. Пожалуйста, напомни мне завтра.

Крошка Доррит не знала, как отнесется мистер Гоуэн к их покровительству, но обещала напомнить.

– Скажите, пожалуйста, рисует ли мистер Генри Гоуэн… кха… портреты? – спросил мистер Доррит.

Мистер Спарклер полагал, что он рисует все, что угодно, если только найдется заказчик.

– Разве у него нет склонности к какому-нибудь особому роду искусства?

Мистер Спарклер, окрыленный любовью, остроумно заметил, что каждый род искусства требует особой обуви: например, охота – охотничьих сапог, танцы – бальных башмаков, а мистер Генри Гоуэн, насколько ему известно, не носит особенной обуви.

– Вы тоже не хотите избрать себе специальность?

Это слово было чересчур длинно для мистера Спарклера, и так как весь его порох был растрачен в предыдущем замечании, то он ответил только:

– Нет, благодарствуйте, я ее не ем.

– Видите ли, – продолжил мистер Доррит, – мне было бы очень приятно доставить джентльмену с такими связями какое-нибудь… кха… вещественное доказательство моего желания способствовать его карьере и развитию… хм… зародышей его гения. Я хотел пригласить мистера Гоуэна написать мой портрет. Если обе стороны останутся… кха… довольны результатом, я приглашу его попробовать свои силы, написав портреты и остальных членов моей семьи.

Мистеру Спарклеру пришла в голову необычайно смелая и оригинальная мысль: сказать, что перед некоторыми (некоторыми – с особенным ударением) членами семьи мистера Доррита искусство остановится в бессилии, но у него не хватало слов, чтобы выразить эту мысль, которая так и канула в вечность.

Это было тем более достойно сожаления, что мисс Фанни с восторгом ухватилась за мысль о портрете и попросила отца действовать не откладывая. Она догадывалась, по ее словам, что мистер Гоуэн потерял шансы на блестящую карьеру, женившись на своей хорошенькой жене, и любовь в коттедже, рисующая портреты ради хлеба насущного, казалась ей ужасно романтичной. Ввиду этого она просила папу заказать портреты во всяком случае, как бы он ни нарисовал; впрочем, она и Эми могут подтвердить, что он хорошо рисует, так как видели сегодня портрет его работы, поразительно схожий с оригиналом, который присутствовал тут же. Эти слова окончательно сбили с толку мистера Спарклера (возможно, для того они и были высказаны), так как, с одной стороны, они свидетельствовали о способности мисс Фанни оценить нежную страсть, с другой же – указывали на такое ангельское неведение о его поклонении, что у него глаза чуть не выскочили на лоб от ревности к неизвестному сопернику.

Спустившись в гондолу после обеда и выйдя на берег у подъезда Оперы в сопровождении одного из гондольеров, шествовавшего впереди наподобие тритона с большим парусиновым фонарем, они вошли в ложу, и для мистера Спарклера начался вечер, полный адской муки. В театре было темно, а в ложе светло; многие из знакомых заходили в ложу во время представления, и Фанни беседовала с ними так любезно, принимала такие очаровательные позы, так дружески спорила о том, кто сидит в отдаленных ложах, что злополучный Спарклер возненавидел все человечество. Впрочем, к концу представления выпали и на его долю отрадные минуты. Во-первых, она дала ему подержать свой веер, пока надевала мантилью; во-вторых, доставила несказанное счастье вести ее под руку с лестницы. Эти крохи поощрения послужили поддержкой его угасавшим надеждам – так, по крайней мере, казалось мистеру Спарклеру; возможно, что и мисс Доррит была того же мнения.

Тритон с фонарем дожидался у дверей ложи, так же как другие тритоны с фонарями – у других лож. Дорритовский тритон опустил фонарь, освещая ступеньки лестницы, и к прежним оковам мистера Спарклера прибавились новые, пока он следил за ее блистающими ножками, мелькавшими около его ног. В числе посетителей театра оказался Бландуа из Парижа. Он шел рядом с Фанни. Крошка Доррит шла впереди с братом и миссис Дженераль (мистер Доррит остался дома), но у гондолы они сошлись вместе. Она снова вздрогнула, увидев Бландуа, помогавшего Фанни войти в гондолу.

– Гоуэн понес утрату, – сказал он, – сегодня после визита, которым осчастливили его прекрасные леди.

– Утрату? – повторила Фанни, прощаясь со злополучным Спарклером и усаживаясь в гондолу.

– Утрату, – подтвердил Бландуа. – Его собака, Лев.

В эту минуту рука Крошки Доррит была в его руке.

– Околела, – заключил Бландуа.

– Околела? – повторила Крошка Доррит. – Этот славный пес?

– Именно, дорогие леди, – подтвердил Бландуа, улыбаясь и пожимая плечами. – Кто-то отравил этого пса. Он мертв, как венецианские дожи.

Глава VII. Главным образом о персиках и призмах

Миссис Дженераль, неизменно восседавшая на своей колеснице, усердно старалась сообщить внешний лоск своему милому юному другу, а милый юный друг миссис Дженераль усердно старался воспринять этот лоск. Много испытаний досталось на ее долю, но, кажется, еще не доставалось такого тяжкого, как теперь, когда миссис Дженераль наводила на нее лак. Ей было очень не по себе от этой операции, но она подчинялась требованиям семьи теперь, в дни ее величия, как подчинялась им раньше, в дни ее падения, жертвуя своими наклонностями, как жертвовала здоровьем в то время, когда голодала, приберегая свой обед и ужин отцу. Одно утешение помогало ей переносить эту пытку, служило для нее поддержкой и отрадой, что, может быть, показалось бы смешным менее преданному и любящему существу, не привыкшему к борьбе и самопожертвованию. В самом деле, в жизни часто приходится наблюдать, что натуры, подобные Крошке Доррит, рассуждают далеко не так благоразумно, как люди, которые ими пользуются. Утешением для Крошки Доррит была непрекращавшаяся нежность сестры. Правда, эта нежность принимала форму снисходительного покровительства, но к этому она привыкла. Правда, она ставила ее в подчиненное положение, отводила ей служебную роль при триумфальной колеснице, на которой разъезжала мисс Фанни, принимая поклонение, но Крошка Доррит и не претендовала на лучшее место. Всегда восхищаясь красотой, грацией и бойкостью Фанни, никогда не задавая себе вопроса, насколько ее привязанность к последней зависит от ее собственного любящего сердца и насколько от самой Фанни, она отдавала сестре всю нежность своей великодушной натуры.

Груда персиков и призм, переполнявших семейную жизнь благодаря миссис Дженераль, в связи с беспрестанными выездами в свет Фанни, представляла такую смесь, на дне которой едва можно было найти хоть какой-нибудь естественный осадок. От этого дружба с Фанни была вдвойне драгоценна для Крошки Доррит и доставляла ей тем большее утешение.

– Эми, – сказала ей Фанни однажды вечером, после утомительного дня, вконец истерзавшего Крошку Доррит, тогда как Фанни хоть сейчас и с величайшим удовольствием готова была снова нырнуть в общество, – я намерена вложить кое-что в твою маленькую головку. Вряд ли ты догадаешься, что именно.

– Вряд ли, милочка, – сказала Крошка Доррит.

– Ну, вот тебе ключ к разгадке, дитя: миссис Дженераль.

Персики и призмы в бесчисленных комбинациях сыпались весь день, лакированная внешность без содержимого то и дело выставлялась напоказ. Понятно, после такого хлопотного дня взгляд Крошки Доррит мог только выразить надежду, что миссис Дженераль благополучно улеглась в постель несколько часов назад.

– Теперь догадалась, Эми? – спросила Фанни.

– Нет, милочка. Разве, быть может, я что-нибудь наделала, – ответила Крошка Доррит с беспокойством, опасаясь, не поцарапала ли как-нибудь ненароком лак.

Фанни так развеселилась от этой догадки, что схватила свой любимый веер, лежавший на ее туалетном столике с целым арсеналом других смертоносных орудий, большей частью дымившихся кровью сердца мистера Спарклера, и несколько раз хлопнула сестру по носу, заливаясь смехом.

– Ах, Эми, Эми! – воскликнула она. – Что за трусиха наша Эми! Но тут нет ничего смешного – напротив, я страшно зла, милочка.

– Если не на меня, Фанни, то я не беспокоюсь, – возразила сестра с улыбкой.

– Да я-то беспокоюсь, – сказала Фанни, – и ты будешь беспокоиться, когда узнаешь, в чем дело. Эми, неужели ты не замечала, что один человек чудовищно вежлив с миссис Дженераль?

– Все вежливы с миссис Дженераль, – сказала Крошка Доррит, – потому что…

– Потому что она всех замораживает, – подхватила Фанни. – Я не об этом говорю, не об этой вежливости. Послушай, неужели тебя никогда не поражало, что папа так чудовищно вежлив с миссис Дженераль?

Эми смутилась и пробормотала:

– Нет.

– Нет. Конечно, нет. А между тем это верно. Это верно, Эми. И заметь мои слова. Миссис Дженераль имеет виды на папу!

– Фанни, милочка, неужели ты считаешь возможным, что миссис Дженераль имеет виды на кого-нибудь?

– Считаю возможным? – возразила Фанни. – Душа моя, я знаю это. Уверяю тебя, она имеет виды на папу. Мало того, папа считает ее таким чудом, таким образцом совершенства, таким приобретением для нашей семьи, что готов влюбиться в нее по уши. Подумай только, какая приятная перспектива ожидает нас. Представь себе миссис Дженераль в качестве моей маменьки!

Крошка Доррит не ответила: «Представь себе миссис Дженераль в качестве моей маменьки», но встревожилась и серьезно спросила, что привело Фанни к подобному заключению.

– Господи, милочка! – ответила Фанни нетерпеливо. – Ты бы еще спросила, почему я знаю, что человек влюблен в меня. А между тем я знаю. Это случается довольно часто, и я всегда знаю. По всей вероятности, и здесь я узнала таким же путем. Но не в этом дело, а в том, что я знаю.

– Может быть, папа что-нибудь говорил тебе?

– Говорил? – повторила Фанни. – Милое, бесценное дитя, с какой стати папа будет мне говорить об этом теперь?

– А миссис Дженераль?

– Помилуй, Эми, – ответила Фанни, – такая ли она женщина, чтобы проговориться? Разве не ясно и не очевидно, что пока ей самое лучшее сидеть как будто она проглотила аршин, поправлять свои несносные перчатки и расхаживать павой. Проговориться? Если ей придет козырный туз в висте, разве она об этом скажет, дитя мое? Кончится игра, тогда все узнают.

– Но, может быть, ты ошибаешься, Фанни? Разве ты не можешь ошибиться?

– О да, может быть, но я не ошибаюсь. Я, впрочем, рада, что ты можешь утешаться этим предположением, милочка, и потому отнестись хладнокровно к моему сообщению. Это заставляет меня надеяться, что ты примиришься с новой маменькой, а я не примирюсь и пробовать не стану. Лучше выйду за Спарклера.

– О Фанни, ты никогда не выйдешь за него, ни в каком случае!

– Честное слово, милочка, – проговорила та с изумительным равнодушием, – я не поручусь за это. Бог знает что может случиться. Тем более что это доставит мне возможность рассчитаться с его маменькой ее же монетой. А я решилась не упустить этого случая, Эми.

На этом и кончился разговор между сестрами, но он заставил Крошку Доррит обратить особое внимание на миссис Дженераль и мистера Спарклера, и с этого времени она постоянно думала о них обоих.

Миссис Дженераль давно уже отлакировала свою внешность так основательно, что для посторонних глаз она была непроницаема, если даже под ней таилось что-нибудь. Мистер Доррит, бесспорно, относился к ней очень вежливо и был о ней самого высокого мнения, но Фанни, всегда порывистая, могла истолковать это неправильно. Напротив, вопрос о Спарклере был совершенно ясен: всякий мог видеть, в каком положении дело, и Крошка Доррит видела и думала о том, что видела, с беспокойством и удивлением.

Преданность мистера Спарклера могла сравниться разве только со своенравием и жестокостью его владычицы. Иногда она обращалась с ним так ласково, что он только кудахтал от радости, а день или час спустя относилась к нему с таким полным пренебрежением, что он низвергался в мрачную бездну отчаяния и громко стонал, делая вид, будто кашляет. Его постоянство нисколько не трогало Фанни, хотя он так прилип к Эдуарду, что тот, желая отделаться от его общества, должен был удирать боковыми коридорами и черным ходом и ездить заговорщиком в крытых гондолах; хотя он так интересовался здоровьем мистера Доррита, что заходил осведомиться каждый день, точно мистер Доррит страдал перемежающейся лихорадкой; хотя он разъезжал под окнами своей владычицы с таким усердием, словно побился об заклад, что сделает тысячу миль в тысячу часов; хотя он являлся откуда ни возьмись всюду, где показывалась ее гондола, и пускался за ней в погоню, точно его возлюбленная была прекрасная контрабандистка, а он – таможенный стражник. Вероятно, благодаря этому постоянному пребыванию на чистом воздухе и влиянию морской воды в связи с его природным здоровьем, мистер Спарклер, судя по наружности, вовсе не отощал, напротив, вместо того чтобы тронуть сердце возлюбленной истомленным видом, он толстел со дня на день, и та особая черта его внешности, которая делала его похожим скорее на распухшего мальчика, чем на молодого человека, выступала все резче и резче.

Когда Бландуа явился с визитом, мистер Доррит принял его очень милостиво, как друга мистера Гоуэна, и сообщил ему о своем намерении предложить последнему увековечить его черты для потомства. Бландуа был в восторге, и мистеру Дорриту пришло в голову, что ему, возможно, будет приятно передать другу об этом милостивом предложении. Бландуа взял на себя это поручение со свойственной ему непринужденной грацией и поклялся исполнить его прежде, чем состарится на один час.

Когда он сообщил об этом Гоуэну, последний с величайшей готовностью послал мистера Доррита к черту раз десять подряд (маэстро ненавидел протекцию почти так же, как и отсутствие ее) и чуть не поссорился с приятелем за то, что тот взялся передать ему это поручение.

– Может быть, это выше моего ума, Бландуа, – сказал он, – но убей меня бог, если я понимаю, какое вам дело до этого.

– Клянусь жизнью, я так же мало понимаю. Никакого, кроме желания услужить другу.

– Доставив ему случай поживиться насчет выскочки, – заметил Гоуэн, нахмурившись. – Вы это хотели сказать? Пусть ваш новый друг закажет какому-нибудь маляру намалевать его голову для трактирной вывески. Кто он и кто я?

– Professore, – возразил посол, – а кто таков Бландуа?

Не интересуясь, по-видимому, этим вопросом, мистер Гоуэн сердито свистнул, на чем и кончился разговор, однако на другой день вернулся к этой теме, сказав своим обычным небрежным тоном, с легкой усмешкой:

– Ну, Бландуа, когда же мы отправимся к вашему меценату? Нам, поденщикам, не приходится отказываться от работы. Когда мы пойдем взглянуть на заказчика?

– Когда вам угодно, – сказал обиженный Бландуа. – Какое мне дело до этого? При чем тут я?

– Я скажу вам, какое мне дело до него, – ответил Гоуэн. – Это кусок хлеба. Надо есть. Итак, милейший Бландуа, идем!

Мистер Доррит принял их в присутствии дочерей и мистера Спарклера, который забрел к ним совершенно случайно.

– Как дела, Спарклер? – небрежно спросил Гоуэн. – Если вам придется жить умом вашей матушки, старина, то вы, наверно, устроитесь лучше, чем я.

Мистер Доррит объяснил свои намерения.

– Сэр, – сказал Гоуэн с усмешкой, довольно любезно приняв его предложение, – я новичок в этом ремесле и еще не успел ознакомиться со всеми его тайнами. Кажется, мне следует взглянуть на вас несколько раз при различном освещении, заявить, что вы превосходная натура, и сообразить, когда я буду свободен настолько, чтобы посвятить себя великому произведению с должным энтузиазмом. Уверяю вас: я чувствую себя почти изменником милым, одаренным, славным, благородным ребятам, собратьям-художникам, отказываясь от этих фокусов. Но я не подготовлен к ним воспитанием, а теперь поздно учиться. Ну-с, по правде сказать, я плохой живописец, хотя и не хуже большинства. Если вам пришла фантазия выбросить сотню гиней, то я, бедный родственник богатых людей, буду очень рад, если вы бросите их мне. За эти деньги я сделаю лучшее, что могу, и если это лучшее окажется плохим, то… то у вас будет плохой портрет с неизвестным именем вместо плохого портрета с известным именем.

Этот тон понравился мистеру Дорриту, хотя и показался ему несколько неожиданным. Во всяком случае, из слов мистера Гоуэна было ясно, что джентльмен с хорошими связями, а не простой ремесленник, считает себя обязанным мистеру Дорриту. Последний выразил свое удовольствие, предоставив себя в распоряжение мистера Гоуэна, и прибавил, что надеется продолжать с ним знакомство независимо от заказов.

– Вы очень добры, – сказал Гоуэн, – я не отрекся от общества, приписавшись к братству вольных художников (превосходнейшие ребята!), и не прочь иногда понюхать старого пороху, хоть он и взорвал меня на воздух. Вы не подумайте, мистер Доррит, – тут он снова засмеялся самым непринужденным образом, – что я прибегаю к нашим профессиональным фокусам (это будет ошибкой: я, напротив, всегда выдаю их, хотя люблю и уважаю нашу профессию от всей души), обращаясь к вам с вопросом насчет времени и места?

Кха! Мистер Доррит нимало… хм… не сомневается в искренности мистера Гоуэна.

– Еще раз скажу: вы очень добры. Мистер Доррит, я слышал, что вы едете в Рим. Я тоже еду в Рим, где у меня друзья. Позвольте же привести в исполнение мой преступный замысел относительно вас там, а не здесь. Здесь мы все будем более или менее суетиться перед отъездом, и хотя вряд ли найдется в Венеции оборванец беднее меня, но все же во мне еще сидит любитель – к ущербу для ремесла, как видите, – и я не стану приниматься за работу второпях, единственно из-за денег.

Эти замечания были приняты мистером Дорритом так же милостиво, как предыдущие. Они послужили прелюдией к приглашению мистера и миссис Гоуэн на обед и очень искусно поставили мистера Гоуэна на привычное для него место в кружке новых знакомых.

Миссис Гоуэн они тоже поставили на привычное для нее место. Мисс Фанни поняла как нельзя яснее, что хорошенькие глазки миссис Гоуэн обошлись ее супругу очень дорого, что из-за нее произошел великий раздор в семье Полип и что вдовствующая миссис Гоуэн, огорченная до глубины души, решительно противилась этому браку, пока ее материнские чувства не взяли верх. Миссис Дженераль также очень хорошо поняла, что любовь мистера Гоуэна послужила причиной семейного горя и неурядиц. О честном мистере Мигльсе почти не говорили, замечали только мимоходом, что с его стороны было очень естественно желать возвышения дочери, и, конечно, никто не осудит его за усилия в этом направлении.

Участие Крошки Доррит, проявленное к прекрасному объекту этой принятой на веру басни, было так глубоко и серьезно, что не замедлило открыть ей глаза. Она поняла, что эти россказни играют не последнюю роль в печали, омрачившей жизнь Милочки, и инстинктивно чувствовала, что в них нет ни слова правды. Но препятствием к их сближению явилась школа персиков и призм, предписывавшая крайнюю учтивость, но отнюдь не дружбу с миссис Гоуэн, и Крошка Доррит, как невольная воспитанница этой школы, должна была подчиниться ее предписаниям.

Тем не менее между ними уже установились симпатия и взаимопонимание, которые преодолели бы и более трудные препятствия и привели к дружбе даже при совсем редких встречах. Казалось, даже простые случайности были за эту дружбу: так, они сошлись в отвращении к Бландуа из Парижа – отвращении, доходившем до ужаса и омерзения вследствие инстинктивной антипатии к этому отвратительному человеку.