Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 60 страниц)

Его речь шла скачками, точно испорченный будильник. Ее рука все еще лежала на его руке. Он замолчал, посмотрел на потолок, потом взглянул на нее. Она сидела опустив голову, так что он не мог видеть ее лица, но прикосновение ее руки было спокойно и нежно, и во всем ее грустном облике не было порицания, была только любовь. Он начал хныкать, как в ту ночь в тюрьме, когда она сидела до утра у его постели; воскликнул, что он жалкая развалина, жалкий бедняк при всем своем богатстве, и сжал ее в своих объятиях. «Полно, полно, милый, голубчик! Поцелуйте меня!» – вот все, что она ему сказала. Слезы его скоро высохли, – скорее, чем в тот раз, – немного погодя он особенно высокомерно отнесся к лакею, точно желая загладить эту слезливость.

За одним замечательным исключением, о котором будет сообщено в своем месте, это был первый случай со времени получения наследства и свободы, когда он заговорил со своей дочерью Эми о старых днях.

Наступило время завтрака, а к завтраку выползли из своих апартаментов мисс Фанни и мистер Эдуард. Эти молодые и благородные особы несколько утратили свою свежесть вследствие поздних вставаний. Мисс Фанни сделалась жертвой ненасытной мании выезжать в свет и готова была посетить пятьдесят вечеров между закатом и восходом солнца, если бы только это оказалось возможным. Мистер Эдуард тоже приобрел обширный круг знакомых и каждую ночь был занят (в кружках, где играли в кости, или в других кружках такого же сорта). Этот джентльмен еще до перемены фортуны подготовился к самому избранному обществу, так что ему не приходилось учиться. Особенно полезным оказался для него практический опыт, извлеченный из знакомства с торговцами лошадьми и игрой на бильярде.

Мистер Фредерик Доррит тоже явился к завтраку. Старик жил на самой вышке дворца, где мог бы практиковаться в стрельбе из пистолета, не рискуя потревожить других жильцов; ввиду этого младшая племянница рискнула предложить вернуть ему кларнет, отобранный у него по приказанию мистера Доррита, но сохраненный ею. Несмотря на возражения мисс Фанни, доказывавшей, что это вульгарный инструмент и что она ненавидит его звук, мистер Доррит уступил, но оказалось, что старик уже сыт по горло музыкой и не намерен играть, раз это не нужно для хлеба насущного. Он мало-помалу приобрел новую привычку – бродить по картинным галлереям со своим неизменным пакетиком нюхательного табака (к великому негодованию мисс Фанни, которая вздумала ради поддержания семейного достоинства купить ему золотую табакерку, но старик наотрез отказался от нее) и проводить целые часы перед портретами знаменитых венецианцев. Что видели в них его тусклые глаза – оставалось тайной: любовался ли он ими как картинами, или они возбуждали в нем смутные представления о славе, угасшей, как и его разум, но он являлся к ним на поклон очень регулярно и, очевидно, находил в этом удовольствие. Спустя несколько дней по прибытии в Венецию Крошке Доррит случилось сопровождать его во время такого паломничества. Он так был обрадован этим, что с тех пор она не раз сопровождала его. Кажется, со времени своего разорения старик не испытывал такого несомненного удовольствия, как во время этих экскурсий. Он ходил oт картины к картине со стулом в руках, усаживал свою спутницу, а сам становился за стулом, несмотря ни на какие возражения с ее стороны, и молча представлял ее благородным венецианцам.

За завтраком, о котором идет речь, он случайно упомянул, что видел накануне в галерее джентльмена и леди, с которыми они встретились на Большом Сен-Бернаре.

– Я забыл их фамилию, – прибавил он. – Ты, верно, помнишь, Уильям? Ты, верно, помнишь, Эдуард?

– Я очень хорошо помню, – ответил последний.

– Я думаю, – сказала мисс Фанни, тряхнув головой и взглянув на сестру. – Но вряд ли бы мы вздумали о них вспоминать, если бы дядя не набрел на эту тему.

– Душа моя, какое странное выражение, – заметила миссис Дженераль. – Не лучше ли сказать: «нечаянно упомянул» или «случайно затронул эту тему».

– Благодарю вас, миссис Дженераль, – возразила молодая леди. – Я этого не думаю. Я предпочитаю свое выражение.

Это была обычная манера мисс Фанни отвечать на замечания миссис Дженераль, но она принимала их к сведению и пускала в ход впоследствии.

– Я бы упомянула о нашей встрече с мистером и миссис Гоуэн, – сказала Крошка Доррит, – если бы этого не сделал дядя. Но я еще не видела вас с тех пор. Я намеревалась упомянуть об этом за завтраком, так как мне хочется сделать визит миссис Гоуэн и познакомиться с ней поближе, если папа и миссис Дженераль ничего не имеют против.

– Ну, Эми, – сказала Фанни, – я очень рада, что ты наконец выразила желание познакомиться с кем-нибудь в Венеции. Хотя еще вопрос, следует ли знакомиться с мистером и миссис Гоуэн.

– Я говорю о миссис Гоуэн, милочка.

– Без сомнения, – согласилась Фанни. – Но ведь ты не можешь развести ее с мужем без парламентского акта [60]60
  Во времена Диккенса на развод требовалось специальное разрешение парламента.


[Закрыть].

– Вы имеете что-нибудь против этого визита, папа? – нерешительно спросила Крошка Доррит.

– Право, я… кха… А что думает об этом миссис Дженераль?

Миссис Дженераль думала, что, не имея чести быть знакомой с мистером и миссис Гоуэн, она не может навести лак на этот предмет. Она может только заметить, что с точки зрения, принятой в лакировальном деле, весьма важно знать, пользуется ли означенная леди достаточными связями в обществе, чтобы поддерживать знакомство с семейством, занимающим такое высокое место в общественном храме, какое занимает семья мистера Доррита.

При этом заявлении лицо мистера Доррита заметно омрачилось. Он уже хотел (вспомнив по поводу связей в обществе о некоем навязчивом господине по имени Кленнэм, с которым ему, кажется, приходилось встречаться в прежнее время) подать свой голос против Гоуэнов, когда Эдуард Доррит, эсквайр, вмешался в разговор, вставив стеклышко в глаз и крикнув:

– Эй… вы, ступайте вон! – Это восклицание относилось к двум лакеям, прислуживавшим за столом, и вежливо давало им понять, что господа пока обойдутся без их услуг.

Когда те повиновались приказу, Эдуард Доррит, эсквайр, продолжил:

– Может, не лишним будет сообщить вам: хоть я отнюдь не питаю расположения к этим господам, по крайней мере к мистеру Гоуэну, они люди со связями, если это играет какую-нибудь роль.

– Огромную роль, смею сказать, – заметила великолепная лакировщица. – Если вы подразумеваете связи с влиятельными и важными людьми…

– Насчет этого судите сами, – сказал Эдуард Доррит, эсквайр. – Вы, вероятно, слыхали о знаменитом Мердле?

– О великом Мердле? – воскликнула миссис Дженераль.

– Именно, – сказал Эдуард Доррит, эсквайр. – Они знакомы с ним. Миссис Гоуэн – я разумею вдову, мать моего учтивого друга, – приятельница миссис Мердль, и я знаю, что эти двое тоже знакомы с ней.

– Если так, то более веского ручательства нельзя и придумать, – сказала миссис Дженераль, обращаясь к мистеру Дорриту и в то же время вознося ввысь свои перчатки и наклоняя голову, точно поклоняясь какому-нибудь божеству.

– Я бы желал спросить моего сына из… кха… чистого любопытства, – сказал мистер Доррит совершенно другим тоном, – откуда он получил эти… хм… своевременные сведения.

– Это очень простая история, сэр, – ответил Эдуард Доррит, эсквайр, – сейчас я вам объясню. Во-первых, миссис Мердль – та самая дама, с которой вы объяснялись в… как это место…

– В Мартиньи, – подсказала Фанни с невыразимо томным видом.

– Мартиньи, – подтвердил брат, подмигивая сестре, которая в ответ на это сделала большие глаза, потом засмеялась и покраснела.

– Как же это, Эдуард, – сказал мистер Доррит, – ты говорил мне, что фамилия джентльмена, с которым ты объяснялся… кха… Спарклер. Ты еще показывал мне карточку. Хм… Спарклер.

– Без сомнения, отец; но из этого не следует, что его мать носит ту же фамилию. Он ее сын от первого мужа. Теперь она в Риме, где мы, по всей вероятности, познакомимся с ней поближе, так как вы решили провести там зиму. Спарклер только что приехал сюда. Я вчера провел с ним вечер в одной компании. Он, в сущности, славный малый, только слишком уж носится со своей несчастной страстью к одной молодой девице, в которую врезался по уши. – Тут Эдуард Доррит, эсквайр, направил свой монокль на мисс Фанни. – Мы сравнивали вчера наши путевые заметки, и я получил от самого Спарклера те сведения, которые сообщил вам.

Тут он умолк окончательно, продолжая смотреть в монокль на мисс Фанни, с трудом удерживая стеклышко в глазу и пытаясь изобразить необычайно тонкую улыбку, что отнюдь не украшало его физиономии.

– Если обстоятельства таковы, – сказал мистер Доррит, – то я полагаю, что ни миссис Дженераль, ни я не можем иметь ничего против… скорее выскажемся за удовлетворение твоего желания, Эми. Надеюсь, я могу усматривать в этом… кха… желании, – добавил с видом всепрощения и ободрения, – доброе предзнаменование. С такими людьми следует знакомиться. Мистер Мердль пользуется… кха… всемирной славой. Предприятия мистера Мердля грандиозны. Они приносят ему такие громадные суммы, что считаются… хм… национальными доходами. Мистер Мердль – герой нашего времени, его имя – имя века. Прошу тебя засвидетельствовать от моего имени почтение мистеру и миссис Гоуэн, так как мы… кха… не упустим их из виду.

Эта великолепная резолюция решила вопрос. Никто не заметил, что дядя оттолкнул от себя тарелку и забыл о завтраке, но на него вообще никто не обращал внимания, кроме Крошки Доррит. Лакеев снова позвали, и завтрак кончился своим порядком. Миссис Дженераль встала из-за стола и ушла. Крошка Доррит встала из-за стола и ушла. Эдуард и Фанни перешептывались через стол, мистер Доррит доедал винные ягоды, читая французскую газету, как вдруг дядя привлек внимание всех троих, поднявшись со стула, ударив кулаком по столу и воскликнув:

– Брат, я протестую!

Если б он произнес заклинание на неведомом языке и вызвал духа, его слушатели изумились бы не более, чем теперь. Газета выпала из рук мистера Доррита; он окаменел с винной ягодой на полдороге ко рту.

– Брат, – продолжил старик, и удивительная энергия звучала в его дрожащем голосе, – я протестую! Я люблю тебя; ты знаешь, как я люблю тебя. В эти долгие годы я ни разу не изменил тебе даже помышлением. Я слаб, но ударил бы человека, который вздумал бы дурно отзываться о тебе. Но, брат, брат, брат, против этого я протестую!

Странно было видеть такой порыв вдохновения в этом дряхлом старике. Глаза его загорелись, седые волосы поднялись дыбом, и на лице отпечатлелись следы воли, покинувшей его четверть века назад, в энергичных жестах руки чувствовалось воодушевление.

– Дорогой Фредерик, – пролепетал мистер Доррит, – что такое? Что случилось?

– Как ты смеешь? – продолжил старик, обращаясь к Фанни. – Или у тебя нет памяти? Или у тебя нет сердца?

– Дядя, – воскликнула испуганная Фанни, заливаясь слезами, – за что вы нападаете на меня так жестоко? Что я сделала?

– Что сделала? – повторил старик, указывая на стул ее сестры. – Где твой нежный бесценный друг? Где твой верный хранитель? Где та, которая была для тебя больше чем матерью? Как ты смеешь возноситься над той, которая была для тебя всем? Стыдись, неблагодарная девушка, стыдись!

– Я люблю Эми, – сказала Фанни, рыдая и всхлипывая, – как свою жизнь и больше жизни. Я не заслужила такого обращения. Я так благодарна Эми, я так люблю Эми, как только может любить человек. Лучше бы мне умереть. Меня никогда не оскорбляли так жестоко – и только за то, что я дорожу фамильным достоинством.

– К черту фамильное достоинство! – крикнул старик, дрожа от гнева и негодования. – Брат, я протестую против гордости! Я протестую против неблагодарности! Я протестую против каждого из нас, кто, зная все, что мы знаем, и испытав все, что мы испытали, вздумает выступить с претензиями, которые хоть на ноту роняют Эми, хоть на минуту причиняют ей огорчение! Этого довольно, чтоб признать подобные претензии низкими. Они навлекут на нас кару божью. Брат, я протестую против них перед лицом Господа!

Рука его поднялась над головой и опустилась на стол, как молот кузнеца. После молчания, длившегося несколько минут, он снова впал в свое обычное состояние, подошел к брату, едва волоча ноги, как обычно, положил ему руку на плечо и сказал слабым голосом:

– Уильям, дорогой мой, я должен был высказать это. Прости меня, но я должен был высказать это.

Сгорбившись, как выходил из кельи Маршалси, он вышел из роскошного зала.

Все это время Фанни рыдала и всхлипывала. Эдуард сидел, разинув рот от изумления и вытаращив глаза. Мистер Доррит был крайне поражен и совершенно растерян. Первой нарушила молчание Фанни.

– Никогда, никогда, никогда со мной так не обращались! Так жестоко и несправедливо, так грубо и свирепо! Милая, добрая, ласковая крошка Эми, что бы она почувствовала, если б узнала, что меня так оскорбили из-за нее. Но я никогда не скажу ей об этом. Нет, я не скажу об этом моей доброй девочке!

Эти слова развязали язык мистеру Дорриту:

– Душа моя, я… кха… одобряю твое решение. Лучше… кха… хм… не говорить об этом Эми. Это могло бы… хм… могло бы огорчить ее… кха… без сомнения, это жестоко огорчит ее. Желательно избежать этого. Пусть… кха… все происшедшее останется между нами.

– Но какой жестокий дядя! – воскликнула мисс Фанни. – О, я никогда не прощу ему этой жестокости!

– Душа моя, – сказал мистер Доррит, возвращаясь к своему прежнему тону, хотя лицо его оставалось страшно бледным, – прошу тебя, не говори этого. Ты должна помнить, что твой дядя… кха… не таков, каким был прежде. Ты должна помнить, что состояние дяди требует… хм… большего снисхождения с нашей стороны, большего снисхождения.

– Я уверена, – жалобно сказала Фанни, – что у него что-нибудь не в порядке, иначе он никогда бы не набросился так именно на меня.

– Фанни, – возразил мистер Доррит тоном глубокой братской привязанности, – ты знаешь, какая… хм… развалина твой дядя при всех его достоинствах, и я прошу тебя именем братской привязанности, которую я всегда питал к нему, верности, которую, как тебе известно, я всегда сохранял к нему, прошу тебя выводить какие угодно заключения, но не оскорблять моих братских чувств.

На этом беседа кончилась. Эдуард Доррит, эсквайр, так и не вставил ни словечка со своей стороны, хотя до последней минуты казался крайне смущенным и взволнованным. Мисс Фанни весь день повергала в смущение свою сестру, осыпая поцелуями и то даря ей брошки, то выражая желание умереть.

Глава VI. Что-то где-то наладилось

Двусмысленное положение мистера Гоуэна – положение человека, который рассорился с одной державой, не сумел устроиться при другой и, проклиная обе, бесцельно слоняется на нейтральной почве, – не благоприятствует душевному спокойствию, и против него бессильно даже время.

Худшие итоги в обыденной жизни достаются на долю тем неудачным математикам, которые привыкли применять правила вычитания к успехам и заслугам ближних и не могут применить правила сложения к своим.

Привычка искать утешения в напускном и хвастливом разочаровании не проходит даром. Результатами ее являются ленивая беспечность и опрометчивая непоследовательность. Унижать достойное, возвышая недостойное, – одно из противоестественных удовольствий, связанных с этой привычкой, а играть с истиной, не стесняясь подтасовок и передержек, значит в любой игре проиграть наверняка.

К художественным произведениям, лишенным всякого достоинства, Гоуэн относился необыкновенно снисходительно. Он всегда готов был объявить, что у такого-то в мизинце больше таланта (если в действительности у него не было никакого), чем у такого-то во всей его личности (если этот последний обладал крупным талантом). Если ему возражали, что картина эта – просто хлам, он отвечал от имени своего искусства: «Милейший мой, а что же мы еще создаем, кроме хлама? Я – ничего другого, сознаюсь откровенно».

Чваниться своей бедностью было другим проявлением его желчного настроения, хотя, быть может, это делалось с целью дать понять, что ему по праву следовало бы быть богатым, точно так же, как с целью заявить о своем родстве с Полипами он публично расхваливал и поносил их. Как бы то ни было, он часто распространялся на эти две темы – и так искусно, что если бы расхваливал свои достоинства целый месяц без передышки, то и тогда бы не мог выставить себя в более выгодном свете, чем теперь, когда отрицал за собой всякое право на внимание.

С помощью тех же небрежных отзывов о себе самом он умел дать понять везде, где ему случалось быть с женой, что он женился против воли своих высокопоставленных родителей и с большим трудом убедил их признать его жену. Он презрительно относился к их аристократической гордости, но выходило как-то так, что, при всех стараниях унизить себя, он всегда оказывался высшим существом. С первых дней медового месяца Минни Гоуэн чувствовала, что на нее смотрят как на жену человека, который снизошел до брака с ней, но чья рыцарская любовь не признавала этой разницы положений.

Господин Бландуа из Парижа сопровождал их до Венеции, но и в Венеции постоянно вертелся в обществе Гоуэнов. Когда они познакомились в Женеве с этим галантным джентльменом, Гоуэн был в нерешительности: вытолкать его или обласкать – и целые сутки мучился этим вопросом, так что в конце концов решился было прибегнуть к пятифранковой монете и положиться на решение этого оракула: орел – вытолкать, решка – обласкать, но жена его выразила антипатию к очаровательному Бландуа, и население гостиницы было против него. Убедившись в этом, Гоуэн решился его обласкать.

Чем объяснить это своенравие? Великодушным порывом? Но его не было. Зачем Гоуэн, который был гораздо выше Бландуа из Парижа, мог бы разобрать по косточкам этого любезного джентльмена и понять, из какого теста он слеплен, связался с таким человеком? Во-первых, затем, чтобы поступить наперекор жене, впервые выразившей самостоятельное желание, – поступить наперекор именно потому, что ее отец уплатил его долги, и Гоуэн рад был воспользоваться первым удобным случаем проявить свою независимость. Во-вторых, он шел против господствующего мнения, потому что, не лишенный природных способностей, все же оказался неудачником. Ему доставляло удовольствие объявлять, что кавалер с такими утонченными манерами, как Бландуа, должен занять выдающееся положение во всякой цивилизованной стране. Ему доставляло удовольствие изображать Бландуа образцом изящества и превозносить его за счет тех, кто кичился своими личными достоинствами. Он серьезно уверял, что поклон Бландуа – совершенство грации, что манеры Бландуа неотразимы, что непринужденное изящество Бландуа стоит сотни тысяч франков (если бы можно было продать этот дар природы). То вечное пересаливание, которое так характеризовало манеры Бландуа и так присуще подобным господам, какое бы воспитание они ни получили, служило Гоуэну карикатурой для высмеивания людей, которые делали то же, что Бландуа, только не хватая при этом через край. Оттого он и связался с ним и мало-помалу, в силу привычки, а отчасти и праздного удовольствия, которое доставляла ему болтовня Бландуа, сошелся с ним по-приятельски. А между тем он догадывался, что Бландуа добывает средства к жизни шулерством и другими плутнями; подозревал его в трусости, будучи сам дерзок и смел; отлично знал, что Минни не любит его, и, в сущности, так мало дорожил им, что, подай он ей хоть малейший осязательный повод к тому, чтобы она почувствовала себя оскорбленной, не задумался бы выбросить его из самого высокого окна в самый глубокий канал Венеции.

Крошка Доррит предпочла бы отправиться к миссис Гоуэн одна, но так как Фанни, еще не оправившаяся после нападения дяди (хотя с тех пор прошла уже целая вечность – двадцать четыре часа), во что бы то ни стало хотела сопровождать ее, то они и отправились в гондоле с проводником, в полном параде. Сказать по правде, они были даже слишком парадны для квартиры Гоуэнов, которая оказалась, по словам Фанни, в ужасном захолустье и до которой пришлось пробираться по лабиринту узких каналов: «жалких канав», по презрительному выражению той же барышни.

Дом находился на маленьком пустынном островке и производил такое впечатление, точно оторвался откуда-то, приплыл сюда и случайно остановился здесь на якоре вместе с виноградным кустом – по-видимому, таким же заброшенным, как жалкие существа, валявшиеся в его тени. По соседству с ним красовались: церковь, обшарпанная и облупленная, обставленная лесами, по-видимому, лет сто назад, так она была ветха; белье, сушившееся на солнце; куча домов, напиравших друг на друга, покосившихся набок, напоминавших куски сыра доадамовских времен, фантастически искромсанные и переполненные червями, и целый хаос окон с покосившимися решетчатыми ставнями, раскрытыми настежь, и каким-то грязным тряпьем, свисавшим наружу.

На первом этаже дома помещался банк – поразительное открытие для каждого джентльмена, причастного к коммерции и уверенного, что некий британский город предписывает законы всему человечеству, – где два поджарых бородатых клерка в зеленых бархатных шапочках с золотыми кисточками стояли за маленькой конторкой в маленькой комнатке, не заключавшей в себе никаких видимых предметов, кроме пустого несгораемого шкафа с открытой дверцей, графина с водой и обоев, разрисованных гирляндами роз, что, впрочем, не мешало означенным клеркам по первому законному требованию вытаскивать из какого-то потаенного места горы пятифранковых монет. Под банком находилось три-четыре комнаты с железными решетками на окнах, смахивавших на темницу для преступных крыс. Над банком была резиденция миссис Гоуэн.

Несмотря на стены, испещренные пятнами и походившие вследствие этого на географические карты, несмотря на полинявшую, выцветшую мебель и специфический венецианский запах стоячей воды и гниющих водорослей, квартира выглядела лучше, чем можно было ожидать. Двери отворил улыбающийся человек с наружностью раскаявшегося убийцы и проводил барышень в комнату миссис Гоуэн, доложив, что две прекрасные дамы-англичанки желают ее видеть.

Миссис Гоуэн, сидевшая за шитьем, отложила свою работу при этом известии и поспешила встать навстречу гостям. Мисс Фанни, державшаяся очень любезно, сразу начала болтать всякий вздор с непринужденностью леди, давно вращающейся в светском обществе:

– Папа очень жалел, что не мог навестить вас сегодня (он редко бывает свободен, у нас здесь такая бездна знакомых!), и просил меня непременно передать эту карточку мистеру Гоуэну. Чтобы покончить с этим поручением, о котором он повторял мне раз десять, позвольте теперь положить ее хоть здесь на столе.

Она так и сделала с изяществом леди, давно вращающейся в светском обществе.

– Мы были очень рады, – продолжила мисс Фанни, – узнать, что вы знакомы с Мердлями. Мы надеемся, что это даст нам возможность чаще видеться с вами.

– Мердли дружны с семьей мистера Гоуэна, – сказала миссис Гоуэн. – Я еще не имела удовольствия познакомиться с миссис Мердль; по всей вероятности, мы познакомимся в Риме.

– Да, – сказала Фанни, учтиво стараясь скрыть свое превосходство. – Надеюсь, она вам понравится.

– Вы с ней хорошо знакомы?

– Видите ли, – сказала Фанни, пожимая своими хорошенькими плечиками, – в Лондоне всех обычно знаешь. Мы встретились недавно по пути, и, по правде сказать, папа немного рассердился на нее за то, что она заняла нашу комнату. Впрочем, все скоро выяснилось, и мы снова стали друзьями.

Хотя Крошка Доррит еще не успела обменяться с миссис Гоуэн ни единым словом, между ними установилось полное взаимное понимание. Крошка Доррит вглядывалась в миссис Гоуэн с живым неослабевающим интересом, волнуясь при звуках ее голоса, не упуская ничего, что окружало ее или касалось ее. Она подмечала здесь малейшую деталь быстрее, чем в каком-либо другом случае, кроме одного.

– Вы были совершенно здоровы с того вечера? – спросила она.

– Совершенно, милочка. А вы?

– О, я всегда здорова! – сказала Крошка Доррит застенчиво. – Я… да, благодарю вас.

Ей не было причины смущаться и запинаться, кроме разве той, что миссис Гоуэн дотронулась до ее руки и глаза их встретились. Выражение тревоги в больших кротких задумчивых глазах поразило Крошку Доррит.

– Знаете, мой муж так восхищается вами, что я почти готова ревновать, – сказала миссис Гоуэн.

Крошка Доррит, краснея, покачала головой.

– Если бы он говорил с вами так же откровенно, как со мной, то сказал бы, что не знает никого, кто умел бы так быстро и спокойно, как вы, оказать помощь другим незаметно для них самих.

– Он чересчур лестного мнения обо мне, – возразила Крошка Доррит.

– Не думаю, но уверена, что мне пора сообщить ему о вашем посещении. Он никогда не простит мне, если узнает, что вы и мисс Доррит ушли, не повидавшись с ним. Можно ему сказать? Вы извините беспорядок и неуютность студии живописца?

Эти вопросы были обращены к мисс Фанни, которая любезно ответила, что ей напротив будет очень интересно взглянуть на мастерскую. Миссис Гоуэн вышла на минуту в соседнюю комнату и тотчас вернулась.

– Войдите, пожалуйста, – сказала она. – Я знала, что Генри будет рад.

Первое, что встретили глаза Крошки Доррит, когда она вошла в комнату, был Бландуа из Парижа, в плаще и широкополой шляпе, надвинутой на глаза, стоявший в углу на возвышении в той самой позе, в какой он стоял на Большом Сен-Бернаре, когда предостерегающие руки придорожных столбов указывали на него. Она отшатнулась при виде этой фигуры, а он приятно улыбнулся ей.

– Не тревожьтесь, – сказал Гоуэн, выходя из-за мольберта, – это только Бландуа. Он служит мне моделью. Я набрасываю с него этюд. Это избавляет меня от лишнего расхода. Нам, бедным художникам, приходится соблюдать экономию.

Бландуа из Парижа снял свою широкополую шляпу и поклонился дамам, не сходя с возвышения.

– Тысяча извинений! Но мой профессор неумолим, так что я боюсь пошевелиться.

– И не шевелитесь, – холодно сказал Гоуэн, когда сестры подошли к мольберту. – Пусть леди посмотрят на оригинал моей мазни, чтоб лучше понять, что она изображает. Вот он, изволите видеть, bravo [61]61
  В пер. с итал. – наемный убийца.


[Закрыть], подстерегающий свою добычу, благородный аристократ, обдумывающий, как ему спасти отечество, враг рода человеческого, подстраивающий кому-нибудь пакость, посланец Неба, приносящий кому-нибудь счастье, – на кого он похож, по-вашему?

– Скажите, professore mio [62]62
  Мой профессор (итал.).


[Закрыть], на бедного джентльмена, ожидающего случая воздать должное изяществу и красоте, – заметил Бландуа.

– Или, вернее, cattivo soggeto mio [63]63
  Мой скверный субъект (итал.).


[Закрыть], – возразил Гоуэн, дотрагиваясь кистью до нарисованного лица, – на убийцу после преступления. Покажите-ка вашу белую ручку, Бландуа. Выньте ее из-под плаща и покажите.

Рука Бландуа дрожала, по всей вероятности оттого, что он смеялся.

– Он боролся с другим убийцей или с жертвой, замечаете, – продолжил Гоуэн, подмалевывая шрамы на руке быстрыми, нетерпеливыми, неумелыми мазками, – вот следы борьбы. Выньте же руку, Бландуа! Corpo di San Marco [64]64
  Тело святого Марка! (итал.) – восклицание наподобие «Да бог с вами!»


[Закрыть], что с вами такое сегодня!

Бландуа из Парижа снова засмеялся, отчего рука затряслась еще сильнее; он поднял ее и схватился за усы, потом принял требуемую позу еще развязнее, чем раньше.

Все это время он смотрел на Крошку Доррит, стоявшую около мольберта. Прикованная его странным взглядом, она тоже не могла отвести от него глаз. Вдруг она вздрогнула; Гоуэн заметил это и, думая, что она испугалась огромной собаки, которую гладила и которая заворчала в эту минуту, сказал:

– Не бойтесь, он не укусит, мисс Доррит.

– Я не боюсь, – возразила она, – но взгляните на него.

В ту же минуту Гоуэн бросил кисть и обеими руками схватил собаку за ошейник.

– Бландуа! Что за глупость! Зачем вы его дразните! Клянусь Небом и адом, он разорвет вас на клочки! Смирно, Лев! Тебе говорят, разбойник!

Огромный пес, налегая всей своей тяжестью на душивший его ошейник, рванулся к Бландуа и бросился бы, не схвати его Гоуэн.

– Лев! Лев!

Пес поднялся на задние лапы, вырываясь из рук хозяина.

– Назад! На место, Лев! Уходите, Бландуа! Что за черт вселился в эту собаку!

– Я ничего ей не сделал.

– Уходите с глаз долой, мне не справиться с этим зверем! Уходите из комнаты! Клянусь честью, он растерзает вас!

Собака с бешеным лаем снова рванулась, но, как только Бландуа исчез, успокоилась и покорно подчинилась хозяину, рассвирепевшему не меньше ее самой. Он ударил ее кулаком по голове, повалил на землю и несколько раз ткнул каблуком в морду, так что на ней показалась кровь.

– Ступай в угол и лежи смирно, а не то я застрелю тебя!

Лев послушно исполнил приказание и улегся, облизывая кровь на морде и на груди. Его хозяин перевел дух, а затем, успокоившись, повернулся к испуганной жене и ее гостьям. Все это происшествие длилось не более двух минут.

– Полно, полно, Минни! Ты знаешь, как он всегда смирен и послушен. Бландуа, наверно, дразнил его, строил гримасы. У собак тоже бывают свои симпатии и антипатии. Бландуа не пользуется его расположением, но ты, конечно, подтвердишь, Минни, что такого с ним еще никогда не случалось.

Минни была слишком расстроена этим происшествием, чтобы что-нибудь сказать. Крошка Доррит старалась успокоить ее; Фанни, которая уже раза два или три принималась плакать, ухватилась за руку Гоуэна; Лев, страшно сконфуженный своим скандальным поведением, прополз через комнату и улегся у ног госпожи.

– Ты, бешеный! – сказал Гоуэн, снова ткнув его ногой. – Я тебе задам!

Он ткнул собаку еще и еще.

– Ах, не бейте его больше, – попросила Крошка Доррит. – Не обижайте его. Посмотрите, как он ластится.

Гоуэн исполнил ее просьбу. Собака, впрочем, заслуживала ее заступничества, так как всем своим видом выражала покорность, сожаление и раскаяние.

После этого происшествия трудно было бы чувствовать себя непринужденно, даже при отсутствии мисс Фанни, которая обладала способностью стеснять всех своей болтовней. Из дальнейшего разговора Крошка Доррит вывела заключение, что мистер Гоуэн, при всей своей влюбленности, относится к жене как к хорошенькому ребенку. По-видимому, он не подозревал, какое глубокое чувство таилось под этой внешностью, так что Крошка Доррит усомнилась, есть ли хоть какая-нибудь глубина в его чувстве. Она спрашивала себя, не этим ли объясняется его несерьезное отношение к жене и не происходит ли с людьми то же, что с кораблями, которые не могут отдать якорь в мелководье с каменистым дном, а беспомощно дрейфуют по течению.

Он проводил их до крыльца, шутливо извиняясь за свою жалкую квартиру, которой поневоле приходится довольствоваться такому бедняку, как он. Когда великие и могущественные Полипы, его родичи, прибавил он, которые сгорели бы со стыда, увидев эту квартиру, наймут ему лучшую, он переедет туда, чтоб не огорчить их. У канала их приветствовал Бландуа, бледный после недавнего приключения, но весело смеявшийся при воспоминании о Льве.