Текст книги "Крошка Доррит"

Автор книги: Чарльз Диккенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 60 страниц)

– Рад вас видеть, мистер Кленнэм. Надеюсь, вы здоровы, сэр, надеюсь, вы здоровы. Присядьте, пожалуйста, присядьте, пожалуйста.

– Я надеялся, сэр, – сказал Кленнэм, садясь и оглядывая комнату с очевидным разочарованием, – застать вас не одного.

– А, в самом деле? – сказал патриарх кротко. – А, в самом деле?

– Ведь вы сами знаете, папа, я вам говорила, – воскликнула Флора.

– О да, конечно! – ответил патриарх. – Да, именно так. О да, конечно!

– Скажите, пожалуйста, сэр, – спросил Кленнэм с беспокойством, – мисс Уэд ушла?

– Мисс?.. О, вы называете ее «мисс Уэд», – произнес мистер Кесби. – Очень милое имя.

– А как же вы называете ее? – с живостью спросил Артур.

– Уэд, – сказал мистер Кесби. – О, всегда Уэд.

Посмотрев несколько секунд на благодушное лицо и шелковистые седые кудри, между тем как мистер Кесби вертел пальцами, ласково улыбаясь огню, точно желая, чтобы тот сжег его, дабы он мог простить ему эту вину, Артур начал:

– Извините, мистер Кесби…

– Полноте, полноте, – перебил патриарх, – полноте.

– …но с мисс Уэд была спутница, молодая девушка, выросшая в доме одного из моих друзей, на которую мисс Уэд имеет дурное влияние. Я хотел воспользоваться случаем уверить эту девушку, что ее покровители относятся к ней с прежним участием.

– Так-так, – произнес патриарх.

– Поэтому будьте добры сообщить мне адрес мисс Уэд.

– Жаль, жаль, жаль, – сказал патриарх, – какая досада! Что бы вам уведомить меня, пока они еще не ушли. Я заметил эту девушку, мистер Кленнэм. Красивая смуглая девушка, мистер Кленнэм, с черными волосами и черными глазами, если не ошибаюсь, если не ошибаюсь.

Артур заметил, что он не ошибается, и повторил с особенным выражением:

– Будьте добры сообщить мне ее адрес.

– Жаль, жаль, жаль! – воскликнул патриарх с кротким сожалением. – Какая жалость, какая жалость! У меня нет адреса, сэр. Мисс Уэд живет большей частью за границей, мистер Кленнэм. Она переселилась туда несколько лет назад, и (если можно так выразиться о своем ближнем, тем более о леди) капризна и беспокойна до крайности, мистер Кленнэм. Может быть, я не увижу ее долго, очень долго. Может быть, я совсем не увижу ее. Какая жалость, какая жалость!

Кленнэм убедился, что с одинаковым успехом может обращаться за помощью к портрету и к патриарху, но тем не менее прибавил:

– Мистер Кесби, можете ли вы, ради моих друзей и с обязательством с моей стороны, хранить молчание обо всем, что вы считаете своей обязанностью сохранить в тайне, сообщить мне все, что вам известно о мисс Уэд? Я встречался с ней за границей, встречался на родине, но ничего о ней не знаю. Можете вы сообщить мне что-нибудь?

– Ничего, – ответил патриарх, покачивая головой с невыразимо благодушным видом, – решительно ничего. Жаль, жаль, жаль, ужасно жаль, что она была здесь так недолго и вы не успели застать ее. В качестве доверенного лица, в качестве доверенного лица я передавал иногда этой леди деньги. Но много ли вы извлечете, сэр, из этого сообщения?

– Решительно ничего, – сказал Артур.

– Решительно ничего, – подтвердил патриарх, сияя и умильно улыбаясь огню, – решительно ничего, сэр. Очень меткий ответ. Решительно ничего, сэр.

Его манера вертеть свои пухлые пальцы один вокруг другого была так типична, так наглядно указывала, как он будет вертеть любую тему, не подвигая ее ни на шаг вперед, что Кленнэм потерял всякую надежду добиться толку. Он мог сколько угодно раздумывать об этом, так как мистер Кесби, привыкший рассчитывать на свою лысину и седые волосы, знал, что его сила в молчании.

И вот он сидел, играя пальцами и предоставляя своей гладко отполированной лысине и лбу озарять благосклонностью все окружающее.

Налюбовавшись этим зрелищем, Кленнэм встал, собираясь уходить, когда из внутренних доков, где обыкновенно стоял на якоре пароходик Панкса, послышался шум, возвещавший о приближении этого судна.

Мистер Панкс пожал гостю руку и подал своему хозяину какие-то бумаги для подписи. Пожимая руку Кленнэму, мистер Панкс ничего не сказал, а только фыркнул и почесал бровь указательным пальцем левой руки, но Кленнэм, понимавший его теперь лучше, чем прежде, догадался, что он сейчас будет свободен и хочет поговорить с ним на улице. Итак, простившись с мистером Кесби и с Флорой (что было гораздо труднее), он вышел из дома и остановился неподалеку, дожидаясь Панкса.

Последний не заставил себя долго ждать. Он вторично пожал Кленнэму руку, фыркнул еще выразительнее, снял шляпу и взъерошил волосы. Из всего этого Кленнэм заключил, что он знает обо всем и приглашает его говорить прямо, поэтому спросил без всяких предисловий:

– Полагаю, что они действительно ушли, Панкс?

– Да, они действительно ушли.

– Известен ему адрес этой леди?

– Не знаю. Думаю, что известен.

– А вам что-нибудь известно о ней, мистер Панкс?

– Полагаю, – ответил этот достойный джентльмен, – что знаю о ней столько же, сколько она сама знает о себе. Она чья-то дочь… чья угодно… ничья. Приведите ее в любую комнату, где есть полдюжины людей, достаточно старых, чтобы быть ее родителями, и, может быть, среди них действительно окажутся ее родители – вот все, что ей известно на этот счет. Они могут оказаться в каждом доме, мимо которого она проходит, на каждом кладбище, которое попадется ей по пути; она может встретиться с ними на любой улице, может познакомиться с ними в любую минуту и не будет знать, что это они. Она ничего не знает о них. Она ничего не знает о своих родственниках, никогда не знала и никогда не будет знать.

– Быть может, мистер Кесби мог бы что-нибудь сообщить ей об этом?

– Может быть, – согласился Панкс, – я думаю, что мог бы, но не знаю точно. У него издавна хранится сумма (не слишком большая, насколько мне известно), из которой он обязан выдавать ей деньги в случае крайности. Она так горда, что подолгу не приходит за ними, но иногда заставляет нужда. Ей нелегко живется. Такой злобной, страстной, смелой и мстительной женщины еще не было на свете. Сегодня она приходила за деньгами: сказала, что они ей необходимы.

– Кажется, – заметил Артур в раздумье, – я знаю, зачем… то есть в чей карман попадут эти деньги.

– В самом деле? – сказал Панкс. – Если это условие, я советовал бы другой стороне исполнить его как следует. Я бы не доверился этой женщине, хотя она молода и прекрасна, если бы оскорбил ее чем-нибудь… нет, даже за два таких состояния, как у моего хозяина, разве только если бы впал в меланхолию и задумал покончить с жизнью.

Припомнив свои встречи с ней, Артур нашел, что его впечатление довольно близко сходится с мнением Панкса.

– Удивляюсь, – продолжил Панкс, – что она до сих пор не расправилась с моим хозяином, единственным человеком, который, как ей известно, замешан в ее истории. Кстати, между нами будь сказано, меня по временам так и подмывает расправиться с ним самому.

Артур вздрогнул:

– Полноте, Панкс, что вы говорите!

– Поймите меня, – сказал Панкс, дотрагиваясь до его плеча своей рукой с обгрызанными ногтями. – Я не собираюсь перерезать ему глотку, но, клянусь всем, что есть на свете хорошего: если он зайдет слишком далеко, я обрежу ему кудри.

Высказав эту чудовищную угрозу, рисовавшую его в совершенно новом свете, мистер Панкс значительно фыркнул и запыхтел прочь.

Глава X. Сны миссис Флинтуинч запутываются

Сумрачные приемные министерства околичностей, где Кленнэм проводил значительную часть своего времени в обществе других таких же преступников, приговоренных к колесованию на этом колесе, давали ему в течение трех или четырех следующих дней достаточно досуга, чтобы обдумать свою последнюю встречу с Тэттикорэм и мисс Уэд. Он, однако, не мог выжать из нее никакого заключения, так что в конце концов решил не думать о ней вовсе.

В течение этого времени он не посещал угрюмого дома своей матери. Когда же наступил вечер, назначенный им для этого визита, он оставил свою квартиру и своего компаньона около девяти часов и медленно направился в угрюмое жилище своей юности.

Оно всегда рисовалось его воображению мрачным, зловещим, унылым и, мало того, набрасывавшим мрачную тень на всю окрестность. Когда в этот пасмурный вечер он шел по темным улицам, они казались ему хранилищами зловещих тайн. Тайны торговых контор с их книгами и документами в несгораемых сундуках и шкафах; тайны банкирских контор с их крепкими подвалами и потайными комнатами, ключи от которых хранятся в немногих таинственных карманах и немногих таинственных сердцах; тайны рассеянных по всему свету работников этой громадной мельницы, среди которых столько грабителей, обманщиков и мошенников, со дня на день ожидающих разоблачения, – все эти тайны, казалось ему, усиливали тяжесть атмосферы. Тень сгущалась и сгущалась, по мере того как он приближался к ее источнику, и он думал о тайнах уединенных церковных склепов, где люди, когда-то прятавшие и замыкавшие награбленное добро в железных сундуках, были, в свою очередь, запрятаны и замкнуты накрепко, хотя дела их еще продолжают вредить живым; думал о тайнах реки, катившей свои мутные волны среди таинственных зданий, раскинувшихся мрачным лабиринтом на много миль кругом, оттесняя чистый воздух и простор полей, где гуляет вольный ветер и носятся вольные птицы.

Тень сгущалась, по мере того как он приближался к дому, и ему представилась печальная комната, в которой жил когда-то его отец, и лицо с умоляющим взглядом, угасавшим на его глазах, когда он один сидел у постели умирающего. Спертый воздух комнаты был напоен тайной. Весь дом с его мраком, плесенью и пылью дышал тайной, и посреди этого мрака его мать, с неумолимым лицом, неукротимой волей, сурово хранила тайны своей жизни и жизни его отца, готовая встретить лицом к лицу великую последнюю тайну человеческой жизни.

Он свернул в узкую крутую улицу, примыкавшую к ограде или двору, на котором находился дом, как вдруг услышал за собой шаги, и кто-то прошел мимо него так близко, что толкнул к стене. Пока он собирался с мыслями, прохожий, развязно проговорив: «Pardon! Но это не моя вина!», опередил его, прежде чем он успел вернуться к действительности.

Опомнившись, он узнал в этом господине того самого человека, о котором столько думал в последние дни. Это не было случайное сходство: это был тот самый человек, который шел с Тэттикорэм и разговаривал с мисс Уэд.

Улица была извилиста и крута, и незнакомец, который хотя и не был пьян, но казался навеселе, шел так быстро, что Кленнэм почти в ту же минуту потерял его из виду. Повинуясь скорее инстинктивному желанию взглянуть на него поближе, чем сознательному намерению выследить его, он ускорил шаги, чтобы миновать поскорее поворот, за которым скрылся прохожий, однако, свернув за угол, никого не увидел.

Остановившись у ворот дома матери, он окинул взглядом улицу, но она была пуста. На ней не было темных углов или поворотов, за которыми мог бы скрыться прохожий; не слышно было также, чтобы где-нибудь отворилась или захлопнулась дверь. Тем не менее Кленнэм решил, что у незнакомца, по всей вероятности, был с собой ключ, с помощью которого он вошел в какой-нибудь из соседних домов.

Раздумывая об этой странной встрече и странном исчезновении, он прошел в калитку и, взглянув по привычке на слабо освещенные окна в комнате матери, заметил фигуру человека, который только что исчез. Незнакомец стоял, прислонившись к железной решетке двора, и глядел на те же окна, посмеиваясь себе под нос.

Несколько бродячих кошек, по-видимому бросившихся прочь при его появлении, но остановившихся, когда он остановился, поглядывали на него своими горящими глазами, напоминавшими его собственные, с подоконников, карнизов и других безопасных пунктов. Он остановился только на минуту, а затем пошел дальше, перекинув через плечо конец плаща, поднялся по неровным, покривившимся ступенькам и громко постучал в дверь.

При всем своем удивлении Кленнэм не колебался ни минуты. Он тоже подошел к крыльцу и поднялся по ступенькам. Незнакомец окинул его нахальным взглядом и запел:

 
Кто так поздно здесь проходит?
Это спутник Мажолэн.
Кто так поздно здесь проходит?
Смел и весел он всегда!
 

Затем он постучал вторично.

– Вы нетерпеливы, сэр, – сказал Артур.

– Да, сэр. Черт побери, сэр, – возразил незнакомец, – я действительно нетерпелив – это особенность моего характера!

Шум за дверью, показывавший, что миссис Эффри осторожно закладывала цепочку, прежде чем отворить дверь, привлек их внимание. Эффри, со свечой в руках, приотворила дверь и спросила, кто стучится так сильно в столь поздний час.

– Артур, – прибавила она с удивлением, увидев его первого, – не вы же так стучали? О господи помилуй, опять он! – воскликнула она, увидев другого гостя.

– Именно, опять он, милейшая миссис Флинтуинч! – крикнул незнакомец. – Отворите дверь, дайте мне обнять моего милейшего дружка Иеремию. Отворите дверь, дайте мне прижать к сердцу моего Флинтуинча.

– Его нет дома, – сказала Эффри.

– Разыщите его, – воскликнул незнакомец, – разыщите моего Флинтуинча, скажите ему, что его старый друг Бландуа вернулся в Англию; скажите ему, что пришел его любимчик, его огурчик! Отворите дверь, прекрасная миссис Флинтуинч, и пропустите меня наверх засвидетельствовать мое почтение, почтение Бландуа, ее милости. Жива ли она? Здорова ли она? Отворяйте же!

Удивление Артура возросло, когда миссис Флинтуинч, глядя на него широко раскрытыми глазами, точно советуя ему не связываться с этим господином, сняла цепочку и открыла дверь. Незнакомец вошел без всяких церемоний, не дожидаясь Артура.

– Торопитесь! Шевелитесь! Подайте мне Флинтуинча! Доложите обо мне миледи, – кричал он, топая ногой о каменный пол.

– Скажите, пожалуйста, Эффри, – сказал Кленнэм громко и строго, окидывая его негодующим взором, – кто этот господин?

– Скажите, пожалуйста, Эффри, – повторил незнакомец, – кто – ха-ха-ха!.. – кто этот господин?

В эту минуту весьма кстати раздался голос миссис Кленнэм:

– Эффри, ведите обоих. Артур, поди ко мне!

– Артур! – воскликнул незнакомец, взмахнув шляпой и расшаркиваясь с преувеличенной любезностью. – Сын ее милости! Рад служить сыну ее милости!

Артур поглядел на него ничуть не любезнее, чем прежде, и, повернувшись к нему спиной, пошел наверх. Посетитель последовал за ним. Миссис Эффри выбежала из дома, заперла дверь на ключ снаружи и пустилась за своим повелителем.

Посторонний свидетель, присутствовавший при первом посещении господина Бландуа, мог бы заметить, что миссис Кленнэм приняла его теперь иначе, чем в тот раз. Выражение ее лица, сдержанные манеры, суровый тон голоса были те же и ни на минуту не изменили ей. Разница состояла лишь в том, что с первой минуты его появления она не отрывала глаз от его лица и раза два или три, когда он начинал чересчур возвышать голос, слегка подавалась вперед на своем кресле, не изменяя положения рук, как будто давала понять, что выслушает все, что он скажет. Артур не мог не заметить этого, хотя и не присутствовал при первом посещении незнакомца.

– Сударыня, – сказал Бландуа, – окажите мне честь, познакомьте с вашим сыном. Мне кажется, сударыня, ваш сын в претензии на меня. Он не особенно любезен со мной.

– Сэр, – быстро произнес Артур, – кто бы вы ни были и зачем бы ни явились сюда, но, будь я хозяином этого дома, не теряя ни минуты, вышвырнул бы вас вон!

– Но ты не хозяин, – сказала миссис Кленнэм, не глядя на него. – К несчастью для твоего дикого порыва, ты здесь не хозяин, Артур.

– Я и не претендую на это, матушка. Если я негодую на поведение этого господина – и негодую настолько, что, будь моя воля, он не остался бы здесь ни минуты, – то негодую ради вас.

– Я бы сама сумела выразить свое негодование, – возразила она, – если бы это было нужно. Не беспокойся об этом.

Виновник их спора тем временем уселся и громко рассмеялся, похлопывая ладонями по коленям.

– Ты не имеешь права, – продолжила миссис Кленнэм, упорно глядя на Бландуа, хотя обращалась к сыну, – осуждать джентльмена (тем более иностранца) за то, что его манеры тебе не нравятся или его поведение не согласуется с твоими правилами. Возможно, что джентльмен на том же самом основании осудит тебя.

– Надеюсь, – сказал Артур.

– Этот джентльмен, – продолжила миссис Кленнэм, – уже являлся к нам с рекомендательным письмом от весьма почтенных и уважаемых нами лиц. Мне совершенно неизвестна цель настоящего посещения этого джентльмена. Я не имею о ней никакого понятия и решительно не могу представить себе, в чем она заключается, – ее характерная морщинка на лбу стала еще резче, когда она с особенным ударением и весом произнесла эти слова, – но этот джентльмен объяснит цель своего посещения мне и Флинтуинчу, и я не сомневаюсь, что она окажется в связи с обычными делами нашего дома, заниматься которыми наша обязанность и наше удовольствие. У него не может быть другой цели, кроме деловой.

– Это мы увидим, сударыня, – произнес деловой человек.

– Увидим, – подтвердила она. – Этот джентльмен знаком с Флинтуинчем, и когда этот джентльмен был в последний раз в Лондоне, мне говорили, я помню, что он и Флинтуинч долго и дружески беседовали. Я мало знаю о том, что происходит за пределами этой комнаты, и мирская суета не интересует меня, но помню, что слышала об этом.

– Именно, сударыня. Совершенно верно. – Он снова засмеялся и стал насвистывать мотив песенки, которую напевал на крыльце.

– Итак, Артур, – сказала миссис Кленнэм, – этот джентльмен является сюда в качестве знакомого, и очень жаль, что ты так безрассудно считаешь себя оскорбленным. Весьма сожалею об этом. Заявляю о своем сожалении этому джентльмену. Ты, я знаю, не скажешь этого; итак, я заявляю от имени своего и Флинтуинча, потому что дело этого джентльмена относится только к нам обоим.

В эту минуту в наружной двери щелкнул ключ, и слышно было, как она отворилась. Вскоре затем явился мистер Флинтуинч, и при его появлении посетитель, с хохотом вскочив и стиснув его в своих объятиях, воскликнул:

– Как дела, мой любезный друг? Как делишки, Флинтуинчик? Процветают? Тем лучше, тем лучше! Да какой у вас чудесный вид! Помолодел, похорошел – совсем бутончик! Ах, шалунишка! Молодец, молодец!

Осыпая мистера Флинтуинча этими комплиментами, он тряс его за плечи до того, что судорожные движения этого джентльмена стали походить на подергивание волчка, готового остановиться.

– Я предчувствовал в последнее время, что мы сойдемся еще ближе, еще короче. А вы, Флинтуинч? Явилось наконец у вас это предчувствие?

– Нет, сэр, – возразил мистер Флинтуинч. – Ни малейшего. Не лучше ли, однако, вам сесть? Вы, верно, угощались сегодня портвейном, сэр?

– Ах, шутник! Ах, поросеночек! – воскликнул гость. – Ха-ха-ха-ха! – И, отбросив мистера Флинтуинча в виде заключительной любезности, он уселся по-прежнему.

Изумление, подозрение, негодование и стыд сковали язык Артуру. Мистер Флинтуинч, отлетевший шага на два или на три, оправился и вернулся на прежнее место, ничуть не утратив своего хладнокровия, только дышал тяжело и пристально смотрел на Кленнэма. В остальном его деревянная фигура ничуть не изменилась, только узел галстука, приходившийся обыкновенно под ухом, теперь оказался на затылке, напоминал косичку парика, придавая мистеру Флинтуинчу почти придворный вид.

Как миссис Кленнэм не сводила глаз с Бландуа (на которого они действовали, как действует пристальный человеческий взгляд на собаку), так Иеремия не сводил глаз с Артура. Казалось, они молча разделили между собой наблюдение. В течение последовавшей паузы Иеремия скреб себе подбородок, впиваясь глазами в Артура, как будто хотел вывинтить из него все мысли.

Подождав немного, посетитель, которого, по-видимому, раздражало молчание, встал и нетерпеливо повернулся спиной к священному огню, столько лет пылавшему в этой комнате. Тогда миссис Кленнэм сказала, впервые пошевелив рукой и сделав легкий прощальный жест:

– Пожалуйста, оставь нас, Артур, нам нужно переговорить о деле.

– Матушка, я повинуюсь вам очень неохотно.

– Охотно или неохотно, – возразила она, – это все равно. Пожалуйста, оставь нас. Зайди в другое время, если сочтешь обязанностью проскучать здесь полчаса. Покойной ночи.

Она протянула ему свои пальцы, чтобы он мог прикоснуться к ним по обыкновению, и, наклонившись над креслом, он дотронулся губами до ее щеки. Ему показалось, что кожа ее холоднее, чем обыкновенно. Следуя за направлением ее глаз, он взглянул на Бландуа, который презрительно щелкнул пальцами.

– Я оставляю вашего делового знакомого в комнате моей матери, Флинтуинч, – сказал Кленнэм, – с большим удивлением и неохотой.

Знакомый, о котором шла речь, снова щелкнул пальцами.

– Покойной ночи, матушка.

– Покойной ночи.

– Был у меня один приятель, дружище Флинтуинч, – сказал Бландуа, продолжая греться у камина и так явно предназначая свои слова для Кленнэма, что тот приостановился у двери, – который наслышался так много дурного об этом городе и его обычаях, что ни за какие коврижки не согласился бы остаться – даже в таком почтенном доме, как этот, – наедине с двумя особами, которым было бы выгодно от него избавиться, если бы не знал, что они физически слабее его. Какой трус, Флинтуинч! А?

– Последний трус, сэр.

– Согласен, последний трус! Но все-таки он не остался бы с ними, Флинтуинч, если бы не знал, что они и хотели бы заткнуть ему глотку, да не могут. Он не выпил бы стакана воды – даже в таком почтенном доме, как этот, Флинтуинчик, – пока кто-нибудь из хозяев не отпил бы и не проглотил этой воды.

Считая бесполезным отвечать – да и вряд ли бы он мог ответить, так как задыхался от бешенства, – Артур только посмотрел на гостя и вышел из комнаты. Гость на прощание снова щелкнул пальцами и улыбнулся зловещей отвратительной улыбкой, причем нос его опустился над усами, а усы поднялись под носом.

– Ради бога, Эффри, что тут у вас творится? – шепотом спросил Артур, когда она отворила ему дверь в темной передней и он ощупью выбрался наружу по отблеску ночного неба.

У нее самой был довольно зловещий вид, когда она стояла в темноте, закинув на голову передник, и говорила из-под него тихим глухим голосом:

– Не спрашивайте меня ни о чем, Артур. Я все время как во сне. Уходите!

Он ушел, и она затворила за ним дверь. Он посмотрел на окна в комнате матери, и тусклый свет, пробивавшийся сквозь желтые шторы, казалось, повторял ответ Эффри: «Не спрашивайте меня ни о чем! Уходите!»